Яростная серебряная ложка

Полосатые слёзы

Там, где мёд — там и жало.

Там, где смерть — там и смелость

Марина Цветаева, 26 августа 1918 г.

Дурную весть принес непослушный мальчик: не хотел кормить свиней и убежал ловить крабов. Крабам в этот день повезло, не повезло соплеменникам мальчика: на остров высадились охотники за головами. Нет, не те, что перекупают специалистов для крупных компаний. Другие, те, которые убивают, чтобы, возрождая междоусобные традиции маори, заполучить мокомокаи — татуированную голову убитого, а если татуировки нет, содрать кожу с черепа и, используя колдовские рецепты индейцев хиваро, сделать тсантсу — уменьшенную до размеров кулака зловещую копию человеческой головы, как и мокомокаи, дорого и хорошо покупаемую богатыми пресыщенными коллекционерами. Бандой из трёх десятков головорезов руководил белый, и описание его изуродованной рожи было хорошо известно островитянам. Жуткая слава убийц, добравшаяся до самых отдалённых островов, подгоняла мальчика, он бежал быстрее, чем мог, и принёс женщинам и детям неоценимый подарок — кусочек времени размером c четверть часа. Мужчины племени ранним утром вышли далеко в море на ловлю марлина и должны были вернуться с уловом только поздним вечером. На острове остались вождь Матаги, барабанщик Тау-Тити и падре Антонио.

Громогласное сообщение мальчика привело оживлённую и шумную деревню в шоковое состояние. Вокруг хижины вождя молча столпились женщины, прижимая к себе притихших детей. Падре Антонио с рюкзаком за плечами и двумя алюминиевыми вёслами в руках пришлось протискиваться сквозь онемевшую толпу, чтобы войти в хижину.

— Так, — произнес Антонио, увидев боевую раскраску на лицах Матаги и Тау-Тити. — Вы, конечно, великие воины, но ваш макияж этих дьяволов не испугает. Действуем иначе…

Падре сбросил со спины рюкзак и достал из его наружного кармана моток прозрачного скотча.

—Тау-Тити, — обратился он к барабанщику, — в рюкзаке резиновая лодка и насос. Ты столько раз помогал мне её надуть и знаешь, как это делается. Надеваешь этот рюкзак и хватаешь возле хижины своего сына. Он рослый и сильный мальчишка. Понесёт сигнальный барабан и колотушку. Вдвоём бегом к морю, но как можно дальше от места высадки этого зверья. За десять минут вы надуете лодку. Плывите за мужчинами! Греби не останавливаясь, и, когда остров исчезнет с ваших глаз, пусть сын ударит в барабан. Не раньше! Иначе они вас догонят и пристрелят. Не забудь вёсла! С Богом!

Антонио накинул на плечи Тау-Тити рюкзак, всунул ему в руки вёсла и вытолкнул его из хижины.

— Матаги, — сказал падре, вернувшись к застывшему вождю, — уводишь детей и женщин в горы! Узкая тропа петляет среди скал. Идёшь последним и закрываешь идущих перед тобой людей пушистой кроной срубленного деревца. Прижимаешь его ствол руками к себе и не оборачиваешься! Твою спину защитит Священное Писание.

После этих слов падре принялся последовательно, начиная с икроножных мышц, приматывать скотчем к ногам Матаги молитвенники, во множестве валявшиеся в хижине вождя. Когда дело дошло до спины, в ход пошли тяжелые тома Библии. «Бог простит, не зря я их сюда приносил», — подумал Антонио и перекрестился.

— В голову стрелять не будут, чтобы не испортить мокомокаи, но надо защитить шею, — вслух произнес падре, снял с себя большой серебряный крест и примотал его сзади к шее вождя.

— Бог с тобой! — сказал Антонио и перекрестил Матаги. — Не медли! Спасай племя.

Они вышли из хижины вместе. Падре осенил крестным знамением уходящих, дождался, когда вереница людей с замыкающим Матаги растворится в джунглях, и направился к своему жилью.

Головорезы ввалилась в деревню через несколько минут и принялись рыскать по хижинам в поисках жителей, но в результате нашли только падре Антонио, осматривающего открытый улей, посреди маленького огорода.

— Чёрт возьми! — воскликнул по-французски предводитель банды. — Капеллан Иностранного легиона теперь читает проповеди пчёлам. Вот так встреча!

— Язычники, не знавшие истинного Бога, считали, что пчёлы — это слёзы Бога Солнца, пролитые при сотворении мира, — произнёс падре Антонио и, обернувшись, добавил. — Мне твоя рожа, как будто, тоже знакома. Второй парашютный полк?

— Точно! — подтвердил бывший легионер. — Видишь, теперь я работаю сдельно. Чем больше убитых, тем больше заработок и никаких контрактов. Ладно, время — деньги! Скажи падре, куда подевались дикари — самцы и самки с детёнышами?

— Один белый самец с автоматом разговаривает со мной на французском языке, а другие самцы, тоже вооруженные, стоят рядом с ним. Они все настоящие дикари, потому что умеют только убивать, хотя и понимают человеческий язык маори, — сообщил падре Антонио.

— Что я слышу от капеллана Иностранного легиона, благословлявшего наёмников!

— Наёмные солдаты, как и прочие профессионалы, заметно отличаются друг от друга: есть защитники, а есть убийцы, такие как ты, Курт. Я ведь вспомнил! Ты коллекционировал человеческие уши!

— А ты, значит, защитник? — усмехнулся Курт. — Жалко, что на твоей лысой башке нет татуировки. Мокомокаи без картинок стоят дёшево, — устанешь продавать, — и тсантса без волос никому не нужна: шрам на затылке будет виден. Короче, где твои прихожане?

Словно прерывая острую беседу, внезапно издалека донесся грохот барабана.

— О чем бьёт барабан? — спросил Курт головореза-маори, стоящего рядом.

— Барабан бьёт по тебе! — вместо маори ответил Антонио. — «Никогда не спрашивай, по ком звонит колокол: он звонит по Тебе». Однако фраза великого Джона Донна начинается словами: «Смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством». Так что, колокол — это не про тебя: человек в тебе давно умер, и барабан бьёт про опасного зверя!

— Дикари объявляют на меня охоту? А ты с ними? — спросил у падре Курт.

Один из головорезов, осматривавший местность через оптический прицел снайперской винтовки, два раза выстрелил в сторону горы и удивлённо пожал плечами.

— Я с пчёлами, — ответил падре Курту, — и мы угостим вас мёдом!

Антонио принялся быстро вытаскивать из улья рамки с сотами, облепленные пчёлами, и швырять под ноги головорезам. Резкие движения отмахивающихся, наряду с исходящими от них неприятными запахами, мгновенно озлобили пчёл, и они набросились на банду.

— Зажигайте его хибару, — заорал Курт. — Иначе нам конец! Достаточно получить сотню пчелиных укусов, чтобы сдохнуть!

Хижина, подожжённая ручным огнеметом, вспыхнула, как спичка, и густой дым отогнал пчел. Четверо бандитов скрутили могучего падре. Улей накрыли крышкой, и на нее, как на плаху, легла голова Антонио.

— Будьте прокляты! — прохрипел падре Антонио. — Не будет вам прощения!

Опухший и рассвирепевший от укусов пчел Курт тяжелым мачете собственноручно отсек падре голову.

Искры от горящего жилища Антонио, подхваченные ветром, разлетелись по деревне, и заполыхали все хижины.

— Для тушения пожара на острове отправят армейские вертолеты с солдатами. Надо уходить! — сказал Курт, вытирая лезвие мачете о выцветшую сутану казненного Антонио.

Катер с вооружёнными людьми, быстро удаляющийся от горящего острова, попытались остановить прилетевшие военные вертолёты. Головорезы, отказавшись останавливаться, открыли по ним беспорядочную стрельбу, и ракета, выпущенная с вертолёта в ответ, уничтожила катер вместе с бандой.

Молодой священник, прибывший через год после пожара, не стал бороться с культом, возникшим на острове. Новой святыней для поклонения островитян стала голова падре Антонио. Колдун племени искусно сделал мокомокаи, а мужчины-строители со всех ближних и дальних островов построили хижину-храм для головы своего Крестителя на месте его сожжённого жилища. Всех входящих в храм встречает голова Антонио, водружённая на пчелиный улей. Священные пчёлы неусыпно её охраняют и угрожающе жужжат, когда кто-либо пытается до неё дотронуться. Перед головой лежит раскрытая Библия с большим серебряным крестом. Снайпер не промахнулся: одна пуля, не преодолев страницы с Откровением Иоанна Богослова, остановилась возле сердца Матаги, а вторая пуля, летевшая в шею Матаги, оставила отметину на груди распятого на кресте Спасителя.

Во время медосбора священных пчёл дурманят дымом тлеющих растений, собранных и высушенных колдуном, а затем осторожно снимают с улья крышку, вместе с головой Антонио и священными реликвиями, чтобы прямо в храме достать из улья рамки с сотами и выкачать из них мёд. Паломники, приезжающие на остров, терпеливо ждут, когда вынесут чан со сладким целебным снадобьем, чтобы приобрести хотя бы малую толику чуда. Бытует мнение, что мёд Антонио лучше всего помогает при болезнях сердца. Новый священник уже прибрал анархичную продажу мёда к своим рукам и создал, не без помощи церковных чиновников, бренд «Мёд Антонио». Количество мёда, которым предполагается заполнить стеклянные баночки с этикетками, значительно превосходит возможности пчёл Антонио. Надо думать, что молодой священник поможет пчёлам молитвами, но, как говорится, Бог ему судья.

Вождь, барабанщик и колдун племени собираются вечерами на свой ритуал. Матаги достает из узелка бутылку рома, Тау-Тити разливает ром по четырём стеклянным стаканам, а колдун вызывает дух падре Антонио. Дух никогда не отказывается от выпивки: прилетает пчела и садится на стакан, предназначенный для Антонио. Пока идет неспешный разговор, стакан Антонио пустеет. У Матаги есть смутное подозрение, что этому способствует Тау-Тити, потому что пчела не может выпить столько рома, но, уважая дух Антонио, он никогда это подозрение не высказывает.

Темы бесед разные, но все они крутятся вокруг памяти падре. Последний раз обсуждали сон, который приснился сыну Тау-Тити. По словам мальчика, Солнце, похожее на лысую голову падре Антонио, роняло жгучие слёзы-лучи на Землю, слёзы по пути к Земле постепенно становились полосатыми, и, ударяясь о её поверхность, превращались в пчёл.

Но на Земле не было людей…

Мухобойка

Каждую субботу Натэлла Борисовна пекла сладкие булочки и потчевала ими ненасытного сладкоежку Семёна Аркадьевича. Половина выпечки скармливалась, а оставшиеся булочки, обернутые салфеткой, убирались до воскресенья на платяной шкаф. Семён Аркадьевич не мог поднять ногу, чтобы забраться на стул и дотянуться до булочек, но если бы это ему удалось, то стул точно бы подломился. За исключением шкафа, все остальные места были вполне доступны для ночных набегов любителя сладкого. Хотя на следующий день Семён Аркадьевич съедал все оставшиеся булочки, однако, в ночь с субботы на воскресенье они были неприкосновенны. Платяной шкаф находился в спальне супругов под строгим присмотром Натэллы Борисовны, и опрокинуть его не представлялось возможным. Муки Семёна Аркадьевича были столь велики, что он научился по ночам превращаться в муху. Жирная муха взлетала с подушки и приземлялась на шкаф. Булочки рельефно проступали через салфетку, но их сладкая хрустящая корочка оставалась недоступной, и муха принималась возмущённо жужжать. Натэлла Борисовна первое время просыпалась от громкого жужжания, пугалась, не обнаруживая на соседней подушке родную лысину, и принималась обшаривать закоулки двухкомнатной квартиры в поисках пропавшего Семёна Аркадьевича, а потом раскусила хитрость супруга. Семён Аркадьевич носил обручальное кольцо, которое давно не мог снять с пальца-сосиски, и одна лапка шумной мухи блестела при свете ночника. Установив причину ночного исчезновения, супруга, Натэлла Борисовна шикала: «Семён, ложись спать!», и толстая муха виновато возвращалась на подушку. Однако в какой-то момент, к родной мухе присоединились наглые чужие мухи, возможно чьи-то мужья, которым ленивые жёны не пекли сладкие булочки, и Семен Аркадьевич совсем потерял сон. Он, то и дело, совершал превращения и летал отгонять непрошенных гостей. Натэлла Борисовна, увидев ночные боевые вылеты супруга, купила пластиковую мухобойку и выступала в битвах с чужими мухами на стороне Семёна Аркадьевича. Стихия борьбы так увлекла Натэллу Борисовну, что в пылу очередного ночного сражения, замахиваясь, она сбила мужа, который заходил на атакующий вираж.

— Сёма! — вскрикнула Натэлла Борисовна, уронив мухобойку.

Семён Аркадьевич беспомощно лежал на спине и еле шевелил лапками, не в силах перевернуться и взлететь. Супруга аккуратно поддела муху со сверкающей лапкой листиком бумаги и перенесла на подушку, но насекомое не превращалась в Семёна Аркадьевича. Всю ночь Натэлла Борисовна проплакала в ожидании превращения, но чудо не произошло.

«Последние мозги ему отбила!» — поняла после бессонной ночи Натэлла Борисовна и обратилась за помощью к Гуглу. На веб-странице, выданной смартфоном, среди прочих предложений дам, объединенных хештегом «потомственная ведьма», ее внимание привлекла ВЕЛЬЗЕВУЛиЯ. Надо думать, из-за прозрачного намека, что госпожа Ия решит любые проблемы при поддержке страшного демона чревоугодия, по имени Вельзевул — «повелитель мух». Пазл сложился, и Натэлла Борисовна набрала указанный в объявлении номер.

Ведьма Ия не принимала посетителей в избушке на курьих ножках, не колдовала в непотребных лохмотьях на болоте или кладбище, и, вообще, оказалась аспиранткой 2-го года обучения, работающей над диссертацией «Неизоморфное превращение мухи в слона» в Институте Генетического Модифицирования им М. М. Булгакова Российской академии наук. Натэлла Борисовна прошла в ИГМ РАН по заказанному пропуску, и вполне дружелюбная охрана объяснила, как пройти в Лабораторию Млеконасекомых. Ведьма Ия в белом халате сидела за микроспокопом, и среди книг с мудрёными названиями, на её рабочем столе заметно выделялись «Молот ведьм» и «Повелитель мух» Уильяма Голдинга. Рядом с микроскопом сидела жаба, которая при появлении Натэллы Борисовны удивленно хрюкнула.

— В чем дело, Ага? — спросила Ия, не отрываясь от оптического устройства.

— Здравствуйте, я Семёна Аркадьевича принесла! — вместо жабы ответила Натэлла Борисовна, доставая из сумочки маленькую прозрачную таблетницу с мужем-мухой.

— Давайте, — произнесла Ия и протянула свободную левую руку, поскольку правой рукой наводила оптическую резкость.

Минут пять Ия рассматривала несчастного Семёна Аркадьевича и выдала заключение, подняв голову от микроскопа. У русоволосой ведьмы был большой лоб, зеленые глаза, чуть вздернутый нос, маленький упрямый рот и крепкий подбородок.

— Так, — заявила ведьма, — если в таком состоянии модифицировать Вашего мужа в человека, то он превратится в калеку.

На этом месте жаба Ага развела в стороны лапы, показывая, что сочувствует Натэлле Борисовне и сожалеет о случившемся.

— Но, — жестко продолжила Ия, — можно клонировать эту муху и превратить клона в человека.

— А эту муху куда? — спросила Натэлла Борисовна.

— Скормим Аге, чтобы не плодить генетический мусор, — заявила Ия.

— Нет, — категорически отказалась Натэлла Борисовна, — я с этим мусором всю жизнь прожила и не отдам его на съедение. Вот что, деточка, превращай меня в муху!

Если Вы увидите двух мух, мирно сидящих на Вашей подушке, сразу не гоните. Может быть, это Семён Аркадьевич и Натэлла Борисовна. Дайте им передохнуть. Подумайте, как им тяжело на старости лет перелетать с места на место.

Гражданин Пигмалион

Разве от Пигмалиона ты происходишь, Киприда

Коему многие лета дала и доброе здравье?

Нонн Панополитанский «Деяния Диониса» XXXII. 212

И через это кирпичи лежат несколько боком и

навевают разные мысли и грезы.

Михаил Зощенко «Клад»

Внезапно, словно по приказу или по зову пламенных сердец, в зал суда хлынула толпа бабушек.

А, извините, за неточность… Не у всех же есть внуки. Тогда лучше толпа старушек. Ну, старость — не порок! Ладно, толпа женщин преклонного возраста. Извините, не знал, что в паспорте можно изменить не только фамилию, но и дату рождения! Понял! Значит, Вы отправились на пенсию в тридцать лет, и Вы — девушка? Хорошо! Последний вариант. Надеюсь, что подойдёт:

В зал суда грациозно вошли сплочённой группой девушки пенсионного возраста, быстро заняли свободные места в зале и заодно согнали с насиженных кресел двух юношей лет семидесяти, а одна девушка даже попыталась занять стул секретаря судебного заседания Н. О. Жеребенко, но была невежливо согнана судьей Н. У. Кобылиной.

Недобрые, завистливые людишки говорили про этот судебный состав, что сегодня заседают КОНИ, и тихо ехидничали вслед:

— Вот идет Кобыли́на со своим Жеребино.

Наверное, злые невежды ничего не слышали о великом юристе Анатолии Федоровиче Кони, а, может, завидовали миловидности румяного Никиты Олеговича Жеребенко или огромному опыту работы Натальи Устиновны Кобылиной, вдобавок к её громадному бюсту и столь же громадной заднице. Извините, ягодицам. Трудно сказать, чему, но завидовали.

Судья Кобылина Н. У. постучала молотком по столу и объявила:

— Слушается иск гражданки Василисы Майковны Истукан к гражданину Павлу Овидиевичу Пигмалиону. Истец, изложите суть дела.

Гражданка Истукан, ухоженная дама, облаченная в черное платье, взглянула на себя в смартфон, поправила идеально уложенные черные волосы, пошевелила накрашенными губами, мельком взглянула — не прилипла ли к белоcнежному мраморному лицу какая-нибудь наглая соринка? — промокнула чёрным кружевным платочком умело разрисованные глаза и начала излагать.

«Вот, старая карга, сколько уж лет, а выглядит отлично. Какой косметикой она пользуется?» — подумала Наталья Устиновна, перебирая материалы дела.

— Ваша честь, мой муж гражданин Пигмалион — скульптур, и я его любимая модель и любимая женщина. Вся моя сознательная жизнь связана с ним. Я стала его женой с момента нашей первой встречи… — начала истица свою речь.

— Стоп, — прервала судья Кобылина, накрывая ладонью стопку книг, — давайте проясним ситуацию с жёнами. Начнем по старшинству. Вот безымянная греческая гражданка из слоновой кости, которая осталась на Кипре и от которой у него двое сыновей и дочь, — и Кобылина показала книгу «Овидий. Метаморфозы». — Потом, немка Элиза. Извините, по-немецки не разумею и подробностей не сообщу, — тут судья представила красиво изданный бух «J. J. Bodmer. Pygmalion und Elise». — Ну, само собой, ливанская мраморная Галатея из города Тир, но про детей ничего не сообщается, — Наталья Устиновна достала из стопки томик «Жан-Жак Руссо. т.1». — Справедливости ради отмечу, что затем российская печать сообщает про Вас, гражданка Истукан, — и в могучей руке Кобылиной появился «В. И. Майков. Избранные произведения». — Далее скульптор Пигмалион мимикрирует, но, как говорится, «уши торчат»: австриец Теодор Герцль сообщает об импресарио Шпангельберге и девице Климпингер — дочери сапожника; ирландец Бернард Шоу — о профессоре фонетики Генри Хиггинсе и цветочнице Элизе Дулиттл; а испанец Хасинто Грау — о появлении в Мадриде господина Пигмалиона с театром живых кукол, и одна из актрис — его любимая Помпонина. Правда, наш соотечественник Валерий Белякович утверждает, что именно Помпонина, а не кукла Педро-Каин, застрелила Пигмалиона, но, как видно, Пигмалион бессмертен и сегодня живой находится в этом зале, — усмехнулась Наталья Устиновна Кобылина, кивнув в сторону Ответчика.

В зале зашумели бабушки. Раздались выкрики: «Многоженец! Ловелас! Бабник!», и даже «Старый развратник!»

Наталья Устиновна стукнула молотком по столу и пригрозила.

— Прекратить шум, иначе буду удалять из зала!

— Ваша честь, все эти женщины в прошлом и не представляют для меня опасности, — продолжила Василиса Майковна. — Сегодняшняя моя беда страшнее: Пигмалион сделал куклу из латекса, как две капли похожую на меня, и эта потаскуха живет в нашем доме. Он назвал ее Иллюзия, а меня теперь называет Элизия — выпавшая гласная из его жизни. У него теперь две куклы: Иля и Эля! — госпожа Истукан приложила ладонь к груди. — Ваша честь, прошу Вас, запретите этому латексному чудовищу жить в моем доме, или я потеряю рассудок! Кукла копирует мои движения, повторяет мои слова и, самое ужасное, в последнее время вслух произносит мои мысли. Она издевается надо мной!

— Истец, Вы ведь тоже первоначально были куском мрамора, а не человеком, — заметила судья Кобылина. — Живёте с ваятелем, творцом, и, насколько нам, смертным, известно, они все большие выдумщики. Ответчик, гражданин Пигмалион, что скажете?

Ухоженный седовласый старик, замотанный в широкий черный шарф, улыбнулся и начал говорить в абсолютной тишине, чеканя фразы.

— Ваша честь, как Вы изволили сказать, я — творец, а Ответчик я только перед Ним! Он мой судья! — заявил гражданин Пигмалион и поднял вверх указательный палец. — Я пришел на это ваше заседание, чтобы принять участие в спектакле. Вы только что выслушали куклу…

— Чтооо? — воскликнула Наталья Устиновна.

— А сейчас, будьте любезны, выслушайте мою свидетельницу — жену.

— Это она кукла! Она кукла! — закричала Василиса Майковна. — Он над нами смеется!

— Истица, делаю Вам предупреждение! — ударила молотком по столу судья Кобылина. — Пригласите свидетельницу.

В зале раздался общий вздох удивления, когда вошла свидетельница — точная копия Истицы, — даже в таком же платье, — и встала рядом с Пигмалионом.

«Черт возьми!» — подумала про себя Наталья Устиновна, — а вслух неуверенно произнесла. — Свидетельница, что Вы можете сообщить по делу?

— Я, Василиса Майковна Истукан, супруга гражданина Пигмалиона, подтверждаю, что на месте Истца находится кукла Иллюзия, которая вышла из-под контроля Пигмалиона и возомнила себя человеком. Она представляет опасность не только для нашей семьи, но и для окружающих.

— Ну, Ваша честь, что Вы на это скажете? — засмеялся Пигмалион.

— Я скажу, что Вы сумасшедший, и, к моему большому сожалению, я не могу Вас отправить вместе с Вашими куклами в психиатрическую лечебницу.

— Ваша честь, но тогда в зале, кроме Вас и секретаря, никого не останется. Это всё куклы, а ведь Вы их приняли за людей, — Пигмалион перестал смеяться. — Впрочем, как Вы сами докажете, что Вы человек, созданный по Образу и Подобию нашего Творца? Попробуйте, хотя бы наедине с собой!