Параллели миражей. Наследие памяти

— А вот теперь, Артём…

Он прикрепил фотографию к доске. Рядом с остальными.

— У нас появляется подозреваемый номер шесть.

Мы молча смотрели на фотографию. На кусок чужого лица в зеркале. Размытый. Случайный. Но почему-то именно он пугал сильнее всех предыдущих версий. Потому что остальные хотя бы были понятны. Семья. Деньги. Любовь. Обида. Обычные человеческие причины. А этот человек вообще не должен был находиться в квартире.

— Кто первым приехал на место? — спросил я.

Вольский уже листал бумаги.

— Патруль.

— До следственной группы?

— Да.

— И кто из них был внутри?

Он достал протокол. Быстро пробежался глазами. Потом хмыкнул.

— Интересно.

— Что теперь?

— Один из полицейских отсутствует на общем фото с места преступления.

— И?

— По документам он там был.

— Может, курить выходил.

— А может, нет.

Он вытащил фотографию патрульных. Два человека возле подъезда. Третий действительно отсутствовал.

Только подпись внизу:

СЕРЖАНТ ОРЛОВ

СТАРШИЙ НАРЯДА

— Где он сейчас?

— В отпуске.

— Конечно.

— Уехал за день до того, как начали всплывать странности по делу.

Я устало выдохнул.

— Марк… скажите честно. У нас в стране вообще хоть кто-то не выглядит подозрительно?

— Пенсионеры в автобусах. Но это не точно.

Он прикрепил фотографию Орлова на доску. Шесть лиц. Шесть почти готовых версий. Сын. Брат. Любовница. Партнёр. Водитель. Полицейский. И кабинет вдруг стал каким-то тесным. Будто все эти люди сейчас молча смотрели на нас со стены. Я подошёл ближе. Начал медленно читать заметки под каждой фотографией. И тут до меня дошло кое-что странное. Очень странное.

— Марк.

— М?

— А вы заметили, что все версии построены вокруг времени?

Он медленно повернулся.

— Продолжай.

— Везде одно и то же. Кто где был. Во сколько пришёл. Во сколько ушёл. Во сколько кричали. Во сколько звонили.

— И?

— А если время смерти определено неправильно?

Вольский замер. Прямо по-настоящему. Потом очень медленно снял сигарету с губ.

— Повтори.

— Что если эксперты ошиблись?

— Три эксперта?

— Или кто-то заставил их ошибиться.

Тишина. Вольский подошёл к доске. Смотрел на фотографии так долго, будто впервые их видел.

Потом вдруг сорвал бумажку с надписью:

22:00–23:00

И швырнул её на стол.

— Твою мать…

— Что?

Он резко открыл папку. Начал лихорадочно листать страницы. Быстро. Очень быстро. Потом вытащил фото тела. Почти ткнул мне в лицо.

— Смотри на кровь.

— Ну кровь и кровь.

— Нет. Смотри внимательно.

Я прищурился. И вдруг заметил. Крови под телом было слишком мало. Для ранения в шею — слишком мало.

— Подождите…

— Его убили не там.

У меня внутри всё оборвалось.

— Что?..

— Тело перенесли.

Он уже ходил по кабинету быстрыми шагами. В таком состоянии Вольский начинал напоминать человека, которого током ударило прямо в мозг.

— Вот почему сцена выглядит постановочной… вот почему всё слишком аккуратно…

Он резко повернулся ко мне.

— Артём, мы всё это время искали убийцу не там.

— В смысле?!

— Костина убили раньше. В другом месте.

— Тогда зачем тело привезли домой?

— Чтобы подставить кого-то из близких.

Я почувствовал, как внутри медленно начинает складываться совсем другая картина. Не бытовуха. Не ссора. Не вспышка ярости. А очень холодное, аккуратное убийство. С заранее подготовленной сценой. Шесть подозреваемых. Шесть ложных следов. Словно кто-то специально строил лабиринт. И тут Вольский вдруг остановился. Совсем. Посмотрел на доску. Потом на меня.

И тихо сказал:

— Артём…

— Что?

— А кто вообще вызвал полицию?

Я замер. Потому что понял: мы ни разу об этом не говорили. Вольский медленно открыл первый протокол. Нашёл строчку. И повернул лист ко мне.

ВЫЗОВ ПОСТУПИЛ В 23:47

ЗВОНИВШАЯ: СОСЕДКА СНИЗУ

ЛИДИЯ ИЛЬИНИЧНА МАЛЫШЕВА

Я нахмурился.

— Ну и?

Вольский смотрел на строчку очень внимательно. Слишком внимательно.

А потом тихо спросил:

— Артём… а ты помнишь хоть что-нибудь про эту соседку кроме крика?

Я открыл рот. И тут же закрыл. Потому что понял: нет. Мы действительно почти ничего не знали про соседку. Только то, что она слышала крик. И именно это мне сразу не понравилось. Слишком рано. Слишком удобно. Слишком похоже на очередную “идеальную” версию, которая через десять минут развалится.

— Не нравится мне это, — пробормотал я.

— Что именно?

— То, как вы смотрите.

— А как я смотрю?

— Как человек, который уже мысленно посадил пенсионерку за двойное убийство и кражу пенсии.

Вольский усмехнулся.

— Не. Пенсионерки — самые страшные люди, но тут я пока не уверен.

Он снова сел за стол. Закурил. Очень задумчиво. Я подошёл к доске. Шесть фотографий. Шесть версий. И чем дольше я на них смотрел, тем сильнее было ощущение, что нас специально таскают кругами. Словно каждая новая улика существовала только для того, чтобы отменить предыдущую. Я ткнул пальцем в фотографию Натальи — бывшей жены.

— Меня всё ещё смущает она.

Вольский кивнул.

— Меня тоже.

— Слишком чистое алиби.

— Угу.

— И слишком правильное поведение.

Я снова открыл её показания. Ни одной лишней эмоции. Ни одной ошибки. Словно человек заранее готовился разговаривать со следствием.

И тут взгляд зацепился за строчку:

“После звонка Дмитрий был очень раздражён.”

Я медленно поднял голову.

— Марк.

— М?

— Откуда она знает, каким он был после звонка?

Вольский замер. Потом медленно улыбнулся. Очень нехорошо.

— Вот это уже интересно.

Я быстро пролистнул дальше. И почувствовал, как внутри снова начинает складываться новая версия.

— Подождите… если они говорили по телефону в 22:11…

— То?

— Откуда ей знать, что было после разговора?

Вольский медленно постучал сигаретой по столу.

— Если только…

— Она не видела его лично.

Тишина. Мы одновременно посмотрели на ресторанную квитанцию. И тут я впервые заметил странность.

— Время оплаты — 22:48.

— Угу.

— Но не время прихода.

Вольский уже улыбался.

— Молодец.

— Она могла приехать туда позже.

— Или вообще дать карту другому человеку.

Я почувствовал, как версия снова оживает.

— То есть бывшая жена всё ещё в игре.

— Более чем.

Он встал. Подошёл к доске.

Под фотографией Натальи написал:

АЛИБИ МОГЛО БЫТЬ ПОДСТАВНЫМ

И в этот момент зазвонил телефон. Старый городской аппарат на столе Вольского. Тот самый, который всегда звонил так, будто сообщал о начале войны. ТРРРРР. Вольский взял трубку.

— Да.

Пауза. Ещё пауза. Потом его лицо стало серьёзнее.

— Когда?

Он посмотрел на меня.

— Понял. Едем.

Положил трубку. Я уже натягивал куртку.

— Что случилось?

— Наш водитель очнулся.

— Жуков?

— Ага.

— И?

Вольский взял ключи.

— И он утверждает, что видел убийцу.

Больница пахла хлоркой, дешёвым кофе и человеческим отчаянием. Жуков лежал в палате у окна. Лицо разбито. Правая рука в гипсе. Под глазом огромный синяк. Но глаза — живые. Очень внимательные. Из тех, что сразу оценивают, сколько ты стоишь и можно ли тебе врать. Когда мы вошли, он сразу напрягся.

— Вы кто?

Вольский показал удостоверение.

— Частные.

— Тогда я ничего не обязан говорить.

— Не обязан.

Вольский спокойно сел напротив.

— Но очень хочется.

Жуков несколько секунд молчал. Потом криво усмехнулся.

— Дмитрий тоже любил вот так разговаривать.

— Поэтому он сейчас в морге, а ты в гипсе.

Тишина. Жуков отвёл взгляд.

— Я его не убивал.

— Верю.

— Правда?

— Нет.

Жуков нервно усмехнулся. Я смотрел на его руку. Правую. Гипс. И тут до меня дошло. Я медленно повернулся к Вольскому. Он понял одновременно со мной. Рука. Правая. Та самая рука, которой человек на фото прикрывал рукав.

Вольский очень спокойно спросил:

— Тебя сбили ДО убийства или ПОСЛЕ?

Жуков замер. Всего на секунду. Но этого хватило.

— После.

— Время?

— Не помню.

— А я вот помню.

Вольский наклонился ближе.

— 00:18.

Жуков сглотнул. И тут впервые по-настоящему испугался.

— Я ничего не делал.

— Тогда почему соврал про время аварии?

Тишина. Долгая. Тяжёлая.

А потом Жуков тихо сказал:

— Потому что в квартире был не я.

Повисла пауза.

— А кто? — спросил я.

Жуков медленно поднял взгляд.

И ответил:

— Наталья.

В палате стало тихо. Даже слишком. Только аппарат рядом с кроватью лениво пищал, как человек, которому уже надоело участвовать в чужих проблемах. Я посмотрел на Жукова. Он не выглядел как человек, который врёт ради красоты истории. Он выглядел как человек, который очень долго пытался не говорить лишнего. Вольский сидел неподвижно. Только сигарету в пальцах медленно крутил, хотя курить здесь было нельзя. Что, конечно, никогда его особо не останавливало.

— Повтори, — спокойно сказал он.

Жуков тяжело выдохнул.

— Я видел Наталью возле подъезда.

— Во сколько?

— Около половины двенадцатого.

У меня внутри снова всё перекрутилось.

— Но она была в ресторане.

— Значит, не всё время.

Вольский чуть наклонил голову.

— И что она делала?

— Нервничала.

— Очень информативно.

— Да пошёл ты.

— Уже был. Продолжай.

Жуков поморщился от боли.

— Она с кем-то разговаривала по телефону. Очень зло.

— Слышал что-нибудь?

— Только конец.

— Какой?

Жуков несколько секунд молчал.

Потом тихо произнёс:

— Я не собираюсь опять всё делать за тебя.

Вольский перестал крутить сигарету. Я тоже замер. Потому что фраза была странной. Очень. Не “я тебя убью”. Не “не приезжай”. А именно: “опять всё делать за тебя”. Будто между Натальей и кем-то существовала какая-то старая история. Старый долг. Старая привычка прикрывать чужую задницу.

Вольский спокойно спросил:

— И кому она это говорила?

— Не знаю.

— Номер видел?

— Нет.

— А потом?

Жуков отвёл взгляд к окну.

— Потом она вошла в подъезд.

У меня внутри что-то щёлкнуло.

— Подождите… а вы зачем вообще были возле дома?

Жуков резко напрягся. Слишком резко. Вольский это тоже заметил.

— Хороший вопрос, Артём.

Жуков молчал. Вольский тихо вздохнул.

— Слушай, Роман. Ты либо сейчас начинаешь говорить нормально, либо я найду полицейских, которым скучно. А скучающие полицейские — это страшные люди.

Жуков грязно выругался себе под нос.

Потом всё-таки сказал:

— Дмитрий попросил меня привезти кое-что.

— Что именно?

— Папку.

Мы с Вольским переглянулись.

— Какую папку?

— Не знаю.

— Врёшь.

— Да реально не знаю!

Он поморщился снова.

— Коричневая. Без надписей.

— И где она?

— Исчезла.

Вольский медленно прищурился.

— Так…

— Я поднялся наверх… дверь уже была открыта…

— И?

— А потом услышал голос Натальи.

У меня внутри всё похолодело.

— Она была в квартире?

— Да.

— И что она делала?

Жуков нервно сглотнул.

— Ругалась с кем-то.

— С Дмитрием?

— Нет.

Тишина.

Вольский очень спокойно спросил:

— Тогда с кем?

Жуков посмотрел сначала на него. Потом на меня.

И тихо ответил:

— С полицейским.

Я почувствовал, как кабинет внутри моей головы окончательно загорелся.

— Орловым?

— Не знаю фамилию.

— Опиши.

— Высокий. Короткая стрижка. Куртка тёмная.

Мы снова переглянулись. Вольский медленно достал фотографию сержанта Орлова. Положил перед Жуковым. Тот сразу кивнул.

— Он.

Повисла тяжёлая тишина. Теперь всё стало ещё хуже. Намного хуже. Потому что внезапно полицейский перестал быть случайной странностью в отражении. Он оказался внутри квартиры ещё ДО официального приезда полиции. Я медленно опустился на стул возле стены.

— Да вы издеваетесь…

Вольский молчал. Долго. Очень долго.

А потом вдруг тихо сказал:

— Нет.

— Что “нет”?

— Это всё ещё слишком очевидно.

Я уставился на него.

— Марк, у нас полицейский в квартире с бывшей женой убитого ночью ДО приезда следствия. Куда ещё очевиднее?!

— Вот именно.

Он встал. Начал медленно ходить по палате.

— Слишком красиво складывается.

— Может, потому что это правда?

— Нет.

Он резко повернулся ко мне.

— Артём, запомни одну вещь. Когда в деле внезапно появляется коррумпированный мент — это либо разгадка… либо очень удобная ширма.

Жуков тихо пробормотал:

— Он не выглядел как человек, который пришёл убивать.

— А как кто?

Жуков нахмурился. Долго вспоминал.

Потом тихо сказал:

— Как человек, который чего-то боится.

Глава 5

Обратно в офис мы ехали молча. Дождь снова лупил по лобовому стеклу моей семёрки. Дворники работали с таким звуком, будто по стеклу водили наждачкой. Вольский курил в приоткрытое окно. Я держал руль одной рукой и пытался уложить всё в голове. Безуспешно.

— То есть у нас теперь бывшая жена и мент? — спросил я.

— Возможно.

— “Возможно” скоро станет вашим надгробием.

— Зато честным.

Я тяжело выдохнул.

— Не нравится мне это.

— Что именно?

— Всё.

И это была правда. Дело переставало быть обычным убийством. Точнее оно слишком старательно пыталось казаться обычным. А это всегда плохой знак.

Когда мы поднялись в офис, Вольский сразу направился к компьютеру. Старый системник загудел так, будто внутри проснулся трактор.

— Что вы ищете?

— Полный отчёт по обыску квартиры.

— Мы же уже всё просмотрели.

— Нет.

Он открыл архив файлов.

— Мы просмотрели только то, что полиция посчитала важным, — пауза. — А полиция обычно либо тупая, либо ленивая. Иногда оба варианта сразу.

Я сел рядом. Вольский листал фотографии. Кухня, спальня, ванная. И вдруг остановился.

— Так…

Я наклонился ближе. На фото была спальня убитого. Смятая кровать, шкаф, пол, и маленький розовый кусок ткани возле тумбочки.

— Это что?

Вольский приблизил снимок. Я почувствовал, как внутри стало мерзко. Женские трусы. Очень маленькие. Слишком маленькие.

— Они проверили ДНК? — спросил я.

— Нет.

— Почему?!

— Потому что они принадлежат горничной.

Я медленно повернулся.

— Какой ещё горничной?

Вольский уже открывал новый файл. Фотография девушки. Тайка. Молодая, очень красивая. Слишком уставшие глаза.

ПИМЧАНОК СУРИЯ. ДОМАШНИЙ ПЕРСОНАЛ

— Дмитрий нанял её полгода назад.

— И спал с ней?

— Регулярно.

Я поморщился.

— Классный мужик был.

— О, подожди.

Вольский открыл следующий документ. И тут у меня внутри что-то неприятно сжалось. Потому что рядом с фотографией Пимчанок стояла ещё одна. Девочка. Лет пятнадцать максимум, может меньше. Тёмные волосы, испуганный взгляд.

ЛАЛИЯ СУРИЯ. ДОЧЬ

Повисла тишина. Очень нехорошая. Вольский молча открыл папку “VIDEO”.

— Только не говорите…

— Да.

Он нажал пробел. На экране появилась спальня. Та самая. Дата в углу: за две недели до убийства. Я сразу отвернулся. Не потому что был нежным, а потому что стало физически противно. Вольский через пару секунд выключил видео. В кабинете повисла тишина. Только системник шумел. И дождь за окном.

— Господи… — тихо сказал я.

Вольский ничего не ответил. Он просто сидел и смотрел в монитор. Очень спокойно. Слишком спокойно. И это было хуже всего.

— Он каждый день это снимал? — спросил я.

— Судя по папкам и количеству файлов - да.

Я почувствовал, как внутри начинает закипать злость.

— Так может его вообще правильно убили?

— Не путай эмоции с расследованием.

— Да как тут не путать?!

Вольский медленно повернулся ко мне.

— Потому что как только начинаешь радоваться смерти человека, то перестаёшь искать правду.

Тишина. Я выдохнул. Он был прав. И меня это бесило. Вольский тем временем открыл журнал посещений квартиры.

— Интересно…

— Что?

— Горничная исчезла за день до убийства.

— В смысле?

— Телефон выключен. На работу не выходит. По адресу проживания никого.

Я медленно сел обратно.

— Ну всё.

— Не спеши.

— Да вы издеваетесь?!

— Немного.

Он закурил. Смотрел на фото девочки. Долго.

Потом тихо сказал:

— Вот теперь у нас действительно появляется мотив для убийства.

Я кивнул. Потому что тут мотив был уже не просто понятным. Он был железобетонным.

— Мать узнаёт про дочь. Убивает его.

— Возможно.

— Или сама девочка.

— Тоже возможно, но вероятность меньше.

— Или обе.

— Возможно.

Я закрыл лицо руками.

— Когда-нибудь вы скажете что-то определённое?

— Конечно, — пауза. — Когда расследование закончится.

Я тяжело выдохнул. И тут вдруг заметил кое-что странное. На одном из видео в углу комнаты виднелись часы с датой и временем. 23:32. Я замер и медленно поднял взгляд.

— Марк.

— М?

— Это видео…

— Что?

— Оно снято в ночь убийства.

Тишина. Вольский резко повернулся к монитору. Я перемотал файл назад. Дата: 14 марта, 23:32. А на видео живой Дмитрий Костин. Улыбающийся, разговаривающий с кем-то за кадром. Живой. Хотя, по экспертизе, он уже должен был быть мёртв минимум полтора часа. В кабинете стало очень тихо.

Потом Вольский медленно произнёс:

— Ну вот.

— Что “вот”?!

Он посмотрел на доску с шестью подозреваемыми. И очень спокойно сказал:

— А теперь у нас нет ни одного алиби вообще.

Они приехали примерно через 2 часа. Пимчанок смотрела на фотографию с отражением в зеркале так, будто увидела призрака. Руки дрожали. Лалия сидела рядом неподвижно. Слишком неподвижно. Вольский медленно подвинул фотографию ближе.

— Кто это?

Пимчанок сглотнула.

И тихо ответила:

— Человек… который помогал Дмитрию.

— В чём именно?

Она долго молчала.

Потом прошептала:

— В его грязных делах.

Когда они ушли, в кабинете повисла тяжёлая тишина. Я смотрел на доску. Шесть подозреваемых давно перестали быть просто подозреваемыми. Они начали напоминать людей, которых кто-то специально сталкивает друг с другом. Будто убийца заранее понимал: чем грязнее окажется жертва, тем проще будет потеряться среди мотивов. Вольский стоял у окна. Курил. И молчал.

— Ну? — спросил я.

— Что “ну”?

— Выглядите так, будто уже что-то поняли.

— Нет. — пауза. — И это меня бесит.

Он резко повернулся. Подошёл к доске. Снял фотографию Натальи. Потом фотографию Жукова. Потом Орлова.

— Слишком много людей знали, какой Костин мразь.

— Это плохо?

— Это идеально для убийцы.

Я нахмурился.

— В смысле?

Вольский ткнул сигаретой в фотографии.

— Чем больше у жертвы врагов, тем легче спрятаться среди них.

И тут зазвонил телефон. Старый городской аппарат снова взревел так, будто ему лично не нравилась наша жизнь. Вольский поднял трубку. Слушал секунд двадцать.

Потом очень медленно произнёс:

— Интересно…

Положил трубку. Посмотрел на меня.

— У Костина была мать.

— Поздравляю.

— Не ёрничай. Она только что вернулась в город.

Нина Андреевна Костина жила в старом доме на окраине. Когда мы вошли, она уже ждала нас на кухне. Седая, аккуратная, очень спокойная. Из тех пожилых женщин, рядом с которыми автоматически начинаешь говорить тише. Но глаза у неё были тяжёлые. Очень. Она поставила перед нами чай.

— Спрашивайте.

Вольский сел напротив.

— Когда вы в последний раз видели сына?

— За неделю до смерти.

— Общались хорошо?

Нина Андреевна усмехнулась. Горько.

— Дмитрий не умел “хорошо”.

Я заметил на её руке свежий порез. Тонкий, почти заживший. И Вольский заметил тоже.

— Откуда?

Она спокойно посмотрела на ладонь.

— Банка с огурцами.

— Конечно.

Пауза.

Потом Вольский очень спокойно спросил:

— Вы знали про видео?

И вот тогда она впервые изменилась в лице. Совсем немного. Но достаточно.

— Какие видео?

— Те, которые нашли у вашего сына.

Тишина. Она отвернулась к окну. И тихо сказала:

— Я всегда знала, что он плохо кончит.

У меня внутри что-то неприятно дёрнулось.

— Вы ненавидели его?

Она долго молчала.

А потом ответила:

— Иногда мать - единственный человек, который знает, каким чудовищем вырос её ребёнок.

Когда мы вышли из квартиры, дождь уже почти закончился. Я закурил прямо под подъездом.

— Ну всё, — сказал я. — Теперь ещё и мать.

Вольский молчал. Слишком долго. Потом вдруг сказал:

— Нет.

— Что “нет”?

— Тут что-то не сходится.

— Да у нас вообще ничего не сходится.

Он посмотрел на меня.

— Именно.

Муж Пимчанок появился сам. Поздно ночью. Маленький худой таец в дешёвой куртке. Нервный. Испуганный.

Он вошёл в кабинет и сразу сказал:

— Я хочу сделку.

Вольский даже бровью не повёл.

— Уже интересно.

Мужчина сел. Постоянно оглядывался.

Потом тихо сказал:

— Они врут.

— Кто?

— Пимчанок. И Лалия.

Тишина. Я почувствовал, как внутри снова начинает собираться новый пазл. Очень плохой пазл. Мужчина вытащил из кармана старую папку. Фотографии, документы, медицинские справки. И когда Вольский начал их читать, у него впервые за вечер изменилось лицо. По-настоящему.

— Твою мать… — тихо сказал он.

Я выхватил бумаги и замер. Пимчанок было не двадцать шесть. Сорок три, а Лалие двадцать. Я уставился на фотографию девушки. Та же внешность. Те же детские черты лица. Но дата рождения была настоящей.

— Какого хрена?..

Мужчина нервно потёр руки.

— Болезнь.

— Какая?

— Редкое нарушение работы гипофиза и гормонов роста. Организм почти не развивался нормально. — как заученную фразу без ошибок произнёс он

Я снова посмотрел на Лалию на фотографии. И почувствовал, как внутри всё переворачивается. Потому что теперь вся история выглядела совсем иначе. Совсем.

— Они делали так раньше? — тихо спросил Вольский.

Мужчина кивнул.

— Много раз.

— Сколько?

— Около двадцати.

В кабинете стало тихо. Очень тихо.

Мужчина продолжал:

— Они искали богатых мужчин. Сначала Пимчанок устраивалась работать. Потом начинала отношения. Потом рассказывала историю про долги. Потом появлялась Лалия.

— А видео?

— Настоящие. Но всё добровольно. Они потом шантажировали людей.

Я медленно опустился на стул. В голове будто что-то рухнуло. Потому что вся жалость, весь ужас, вся картина внезапно оказались частью очень грязной схемы. Вольский сидел неподвижно. Потом медленно закрыл папку.

И тихо сказал:

— Вот теперь всё снова меняется.

— Они убили Костина? — спросил я.

Вольский посмотрел на фотографии. Долго. Очень долго.

А потом спокойно ответил:

— Нет, — пауза. — Но теперь у нас ещё больше причин, почему кто-то мог захотеть его убить.

Утром Вольский лично передал материалы в полицию. Признания, документы, записи, историю схемы. Пимчанок и Лалию задержали в тот же день. Когда их выводили из участка, Лалия впервые посмотрела прямо на меня. Без страха, без слёз. Только с холодной усталостью человека, который слишком долго жил чужими ролями. И тогда я вдруг понял одну очень неприятную вещь. Даже сейчас, после всего. Мы всё ещё не знали, кто убил Дмитрия Костина. Казалось, дело наконец начинает складываться. И именно поэтому я сразу понял: сейчас всё опять рухнет.

Вольский сидел за столом, перебирая новые материалы. За последние двое суток дело разрослось настолько, что папки уже не помещались в шкаф. Костин оказался не просто убитым бизнесменом. Он был коллекцией чужой ненависти. Каждый новый человек приносил ещё одну причину, почему его могли убить. И именно это начинало раздражать больше всего. Потому что настоящий убийца всегда где-то внутри этой толпы. Просто стоит чуть тише остальных.

Я допивал кофе, когда в дверь постучали. На пороге стоял мужчина лет сорока пяти. Худой, сутулый. В дешёвом пальто. Из тех людей, которых жизнь долго жевала и выплюнула обратно. Он нервно снял кепку.

— Мне нужен Вольский.

Марк даже головы не поднял.

— Уже нужен. Заходи.

Мужчина вошёл. Осторожно сел. Долго мял кепку в руках.

Потом сказал:

— Я знал Диму.

— Сочувствую, — сухо ответил Вольский.