Параллели миражей. Наследие памяти

Мужчина криво усмехнулся.

— Мы вместе учились.

Я насторожился. Потому что такие люди никогда не приходят просто поговорить.

— Имя? — спросил Вольский.

— Сергей Лядов.

Он вытащил из кармана старую фотографию. Школьную. На ней стояли подростки. И среди них — молодой Костин. Улыбающийся, живой. Рядом с ним Лядов. И ещё один парень, которого я сразу узнал по взрослым фотографиям. Андрей Костин. Брат.

— И что вы хотите нам рассказать? — спросил я.

Лядов долго молчал.

Потом тихо сказал:

— Дима был мразью ещё в школе.

Вольский наконец поднял взгляд.

— Продолжай.

— Он ломал людей. Просто потому что ему нравилось, — пауза. — А однажды он уничтожил жизнь одному человеку.

Он вытащил ещё одну папку. Старую. Пожелтевшую. Медицинские документы, фотографии, справки. И, когда я начал читать, внутри снова стало неприятно холодно. Парень по имени Илья Савельев. Одноклассник Костина. В семнадцать лет попытался покончить с собой. Причина: многолетняя травля. В документах мелькали показания учителей, слова психолога, записи о драках. И фамилия Костина встречалась почти везде.

— Савельев выжил? — тихо спросил я.

Лядов покачал головой.

— Нет.

Тишина. Вольский медленно листал бумаги.

Потом спросил:

— И зачем вы принесли это сейчас?

Лядов посмотрел прямо на него.

— Потому что я убил бы Диму сам. Если бы меня кто-то опередил.

Повисла пауза. Очень нехорошая. Я медленно поднял взгляд.

— Что?

Лядов достал сигареты. Руки у него дрожали.

— После школы я двадцать лет мечтал его задушить.

— Где вы были в ночь убийства?

— Дома.

— Свидетели?

— Нет.

— Красиво.

Лядов горько усмехнулся.

— Да знаю.

Но дальше стало хуже. Потому что он достал ещё одну вещь. Нож. Старый складной нож. В пакете.

— Это был мой нож.

У меня внутри что-то щёлкнуло.

— Что?..

— Я подарил его Диме после школы.

Вольский очень медленно взял пакет. Смотрел на нож долго.

Потом тихо спросил:

— Хотите сказать, что убили его этим?

Лядов покачал головой.

— Нет, — пауза. — Но я узнал нож на фотографиях из дела.

В кабинете стало тихо. Слишком тихо. Потому что теперь всё выглядело идеально. Старый друг, ненависть длиной в двадцать лет, орудие убийства, отсутствие алиби.

Вот он. Готовый убийца. Я уже почти чувствовал, как история начинает закрываться. И именно в этот момент зазвонил телефон Вольского. Он взял трубку. Слушал секунд тридцать.

Потом очень медленно произнёс:

— Понял.

Положил трубку и устало потёр лицо.

— Ну?

Он посмотрел сначала на меня. Потом на Лядова.

И тихо сказал:

— У сына железное алиби.

— Что?

— Камеры в букмекерской конторе. Он там всю ночь.

Я моргнул.

Вольский продолжил:

— Брат Костина — тоже. Настоящий звонок шёл через подмену геолокации. Телефон реально был дома.

— Виктория?

— Вылет из города подтверждён. Она действительно уехала раньше.

— Мальцев?

— Машину брал его механик. Есть запись сервиса.

— Наталья?

— Ресторан подтвердил не только оплату. Она весь вечер была на корпоративе под камерами.

— Орлов?

Вольский тяжело выдохнул.

— Работал по другому вызову. Нашли записи с регистратора патруля.

Я почувствовал, как внутри всё медленно проваливается. Потому что внезапно все версии умерли одновременно. Все. Кроме одной. Я медленно повернулся к Лядову. Он сидел неподвижно, смотрел в пол. И выглядел человеком, который уже мысленно надел наручники. Вольский долго молчал.

Потом тихо сказал:

— Вот теперь всё слишком идеально.

Глава 6

Дождь закончился только под утро. Город выглядел так, будто его всю ночь пытались отмыть от чего-то очень грязного и в итоге бросили на середине. Я стоял у окна кабинета и смотрел, как первые маршрутки ползут по мокрым улицам. Вольский не спал вообще. Сидел за столом, курил одну за другой и смотрел на фотографию Лядова.

— Вы же сами сказали, что всё слишком идеально, — произнёс я.

— Сказал.

— Тогда почему он всё ещё главный подозреваемый?

— Потому что иногда идеальные вещи всё-таки настоящие.

Я тяжело выдохнул.

— Ненавижу ваши ответы.

— А я - людей.

Он потянулся за новой сигаретой, но пачка оказалась пустой. Вольский раздражённо смял её и бросил в урну. Не попал. Это был плохой знак. Когда Марк начинал промахиваться - значит, мозг у него уже работает быстрее организма.

— Давайте по порядку, — сказал я. — У нас человек без алиби. Человек, который ненавидел Костина двадцать лет. Человек, чей нож нашли рядом с телом.

— Угу.

— Что тогда не так?

Вольский долго молчал.

Потом тихо ответил:

— Он слишком готов быть виновным.

Я нахмурился.

— В смысле?

— Ты заметил, как он разговаривал?

Я вспомнил Лядова. Сутулого, уставшего, сломанного.

— Ну…

— Он пришёл к нам не оправдываться. — пауза. — Он пришёл сдаваться.

Тишина. Я медленно повернулся. И только сейчас понял: да. Лядов ни разу не пытался убедить нас в своей невиновности. Вообще. Наоборот, будто специально подкладывал под себя улики. Нож, историю с Савельевым, признание ненависти. Всё выглядело так, словно человек очень хотел, чтобы его посчитали убийцей.

— Думаете, покрывает кого-то?

— Возможно.

— Кого?

— Пока не знаю.

Вольский встал. Подошёл к доске. На ней уже почти не осталось свободного места. Красные нитки, фотографии, даты, телефонные распечатки. Всё это напоминало карту безумия. Он долго смотрел на фотографии. Потом вдруг снял одну из них. Нина Андреевна, мать Костина. Я нахмурился.

— Опять она?

— А что мы про неё знаем?

— Ну… она ненавидела сына.

— Этого мало.

— Порез на руке.

— Банка с огурцами.

— И вы ей не поверили.

— Я никому не верю.

Он прикрепил рядом новую бумагу.

ЗАВЕЩАНИЕ

Я удивлённо посмотрел на него.

— Откуда это?

— Нотариус прислал.

— И?

Вольский медленно усмехнулся. Очень нехорошо.

— После смерти Костина почти всё имущество переходит матери.

Я замер.

— Сколько “почти всё”?

— Несколько квартир. Доля в фирме. Счета. — пауза. — Около двухсот миллионов.

У меня внутри неприятно дёрнулось.

— Неплохо для пенсионерки.

— Угу.

— Так может…

— Не спеши.

Он снова закурил. Откуда взялась новая пачка — я даже не заметил.

— Есть проблема.

— Какая?

— Деньги появились в завещании всего три месяца назад.

— И?

— До этого наследником был брат.

Я уставился на него.

— Андрей?

— Да.

— Тогда зачем Костин переписал всё на мать?

Вольский медленно улыбнулся.

— Вот это уже хороший вопрос.

Нотариус оказался нервным мужиком с лицом человека, который каждый день подписывает чужие семейные войны. Он постоянно вытирал лоб платком. Хотя в кабинете было холодно.

— Дмитрий сам пришёл менять документы, — быстро говорил он. — Всё официально.

— Причину объяснил? — спросил Вольский.

— Нет… только сказал, что брату доверять нельзя.

Я почувствовал, как внутри снова начинает собираться новая версия. И одновременно рушиться предыдущая.

— А матери можно?

Нотариус пожал плечами.

— Он сказал дословно: “она хотя бы честно меня ненавидит”.

Мы с Вольским переглянулись. Даже для Костина это звучало мрачно. Когда вышли на улицу, Вольский молчал почти минуту.

Потом тихо произнёс:

— Артём.

— М?

— А ведь брат до сих пор ведёт себя слишком спокойно.

Я задумался. И правда. Андрей почти не интересовался расследованием. Не нервничал, не давил, не пытался выяснить, кого подозревают. Словно смерть брата его вообще не удивила.

— Может, просто устал от него ещё при жизни?

— Может.

Вольский остановился возле машины. Смотрел куда-то мимо меня.

Потом тихо сказал:

— Или потому что он уже знает, чем всё закончится.

У меня по спине прошёл холодок.

— Думаете, всё-таки он?

— Нет.

— Тогда кто?!

Вольский медленно повернулся. И впервые за всё расследование я увидел у него по-настоящему уставший взгляд.

— Вот в этом и проблема, Артём. — пауза. — У нас уже есть мотив почти на каждого человека в этом городе.

В офис мы вернулись уже затемно. Я чувствовал себя так, будто последние трое суток кто-то медленно перемалывал мне мозги тупой мясорубкой. Вольский выглядел не лучше. Только он, в отличие от меня, умел делать вид, что всё нормально. Пока не начал разговаривать сам с собой на своём безумном языке.

— хтайн варехт… фальке хмошдэн… тц… — пробормотал он, роясь в папках.

— Это вы сейчас проклятие читаете или кофе просите?

— И то и другое.

Он вытащил новую распечатку, замер и очень медленно сел обратно.

— Артём.

— Что?

— Иди сюда.

Я подошёл. На столе лежала банковская выписка Нины Андреевны. Обычная пенсионная карта, платежи за аптеку, коммуналка, продукты. А потом — одна странная операция. Наличные. Триста тысяч рублей. Сняты за два дня до убийства. Я нахмурился.

— Пенсионерка решила красиво пожить?

— Или кому-то заплатить.

Вольский открыл следующую страницу. Камера банкомата. И вот тут стало интереснее. Потому что деньги снимала не Нина Андреевна, а Андрей - брат Костина.

— Так… стоп…

Вольский медленно кивнул.

— Вот именно.

— Он снимал деньги с карты матери?

— Да.

— Она знала?

— Пока не знаю.

Я почувствовал, как внутри снова начинает складываться новая картина. Очень нехорошая.

— Может, он использовал её как прикрытие?

— Возможно.

— Или она попросила снять деньги для убийства.

— Возможно.

— Да вы издеваетесь.

— Постоянно.

Он уже открывал следующую папку.

— Но это ещё не всё.

Из конверта он вытащил распечатку звонков. Длинную, с кучей номеров.

— Что это?

— Телефон матери.

— И?

Он ткнул пальцем в строку.

НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР

14 МАРТА

22:17

ДЛИТЕЛЬНОСТЬ: 11 МИНУТ

Я нахмурился.

— И что?

Вольский открыл следующую страницу. Определение владельца номера. Я прочитал имя. И внутри снова всё перевернулось. Сергей Лядов.

— Да вы нахрен издеваетесь…

Вольский мрачно усмехнулся.

— Не мы.

— Они знакомы?!

— Судя по всему давно.

Я начал ходить по кабинету.

— Нет, подождите… тогда Лядов мог работать на мать…

— Или наоборот.

— Или брат.

— Или все вместе.

— Или никто!

— Вот. Уже начинаешь понимать расследования.

Я рухнул на стул. В голове всё окончательно превращалось в кашу. Мать. Брат. Старый одноклассник. Каждый из них внезапно получил новый мотив. И одновременно новое объяснение. Вольский, тем временем, продолжал читать бумаги. Потом вдруг застыл. Очень резко.

— А вот это уже плохо.

— Что ещё?

Он молча повернул ко мне фотографию. Парковка возле дома Костина. Ночь убийства. Размытое изображение машины. Я прищурился.

— Это же…

— Машина Андрея.

Я уставился на время снимка. 23:41.

— Но у него алиби.

— У телефона алиби.

Тишина. Я медленно поднял взгляд.

— Он оставил телефон дома…

— …а сам поехал к брату.

Вольский договорил это спокойно.

Слишком спокойно.

— Всё. Это он.

— Нет.

— Да почему опять нет?!

Вольский ткнул пальцем в фотографию.

— Потому что за рулём не Андрей.

Я замер, присмотрелся. И действительно. Силуэт водителя выглядел слишком… маленьким. Уже в плечах.

— Женщина?..

Вольский кивнул.

— Очень похоже.

У меня внутри снова всё оборвалось.

— Мать?

— Возможно.

— Наталья?

— Возможно.

— Господи…

Вольский вдруг тихо пробормотал:

— Шхальтэ ферн швахт…

— Это ещё что?

— На моём языке примерно означает: “когда думаешь, что нашёл дно - снизу кто-то стучит”.

И тут снова зазвонил телефон. Я уже начал ненавидеть этот звук. Вольский поднял трубку. Слушал секунд двадцать. Потом медленно закрыл глаза.

— Понял.

Положил трубку. Посмотрел на меня. И впервые за всё расследование выглядел по-настоящему удивлённым.

— Артём.

— Что теперь?

Он медленно произнёс:

— На ноже нашли отпечатки матери Костина.

У меня внутри будто что-то оборвалось.

— Всё… — тихо сказал я. — Всё, Марк. Конец. Это она.

Вольский не ответил. Он сидел неподвижно, держа трубку в руке. И это было плохо. Потому что когда Вольский молчал слишком долго — значит, мозг у него уже ушёл куда-то далеко впереди всех нас.

— Марк.

Тишина.

— Марк!

Он наконец поднял взгляд.

— М?

— На ноже отпечатки матери. Что ещё вам нужно?!

Он медленно положил трубку. Закурил. Сделал очень долгую затяжку.

И только потом сказал:

— Мне нужно понять, почему они появились только сейчас.

Я нахмурился.

— В смысле?

— Нож проверяли в первый день.

— Ну?

— И отпечатков не нашли.

Тишина. Я почувствовал, как внутри медленно начинает шевелиться очень нехорошее ощущение.

— Подождите…

— Отпечатки появились после повторной экспертизы.

— Кто её назначил?

— Следователь.

— Почему?

— Потому что кто-то анонимно позвонил и сказал проверить рукоять внимательнее.

Я выругался. Очень грязно. Вольский одобрительно кивнул.

— Вот. Уже начинаешь говорить как профессионал.

Я ходил по кабинету кругами.

— То есть кто-то специально подвёл нас к матери?

— Возможно.

— Или она реально убийца.

— Возможно.

— Я сейчас вас ударю.

— В порядке очереди.

Он встал, подошёл к доске. Долго смотрел на фотографии. Мать, брат, Лядов, Наталья, Орлов. Шесть человек. Шесть почти идеальных версий. И каждая через пару часов начинала гнить изнутри. Вольский вдруг сорвал фотографию Нины Андреевны. Бросил на стол.

— Что вам опять не нравится?

— Она слишком спокойно разговаривала о сыне.

— Ну и?

— Люди, которые убивают родственников, либо ломаются… либо оправдываются.

— А она?

— Она уже давно всё для себя решила, — пауза. — Так бывает у людей, которые ненавидят годами.

Я сел обратно. Усталость уже давила так, будто мне в голову залили бетон.

— Тогда почему не она?

Вольский медленно посмотрел на меня.

— Потому что она физически не смогла бы перетащить тело.

Я замер. Чёрт. Точно. Мы совсем забыли про это. Тело Костина переносили, а Нина Андреевна выглядела так, будто пакет с картошкой для неё уже тяжёлый.

— Значит, был сообщник.

— Или отпечатки оставили специально.

Вольский снова подошёл к столу, взял результаты экспертизы, перечитал. И вдруг нахмурился. Очень резко.

— А вот это уже интересно…

— Что?

Он ткнул пальцем в отчёт.

— Отпечатки только на одной стороне рукояти.

— И?

— А теперь подумай: если человек убивает ножом, как он держит оружие?

Я машинально показал рукой.

— Вот так.

— Правильно.

Он бросил отчёт передо мной.

— Тогда почему отпечатки только у основания?

Я уставился в бумаги. И вдруг понял. Не хватало следов пальцев сверху. Только снизу. Будто человек не бил ножом, а просто… поднимал его. И тут у меня внутри похолодело.

— Она нашла нож после убийства…

— Угу.

— И взяла в руки.

— Именно.

Повисла тишина. Я медленно сел обратно.

— Тогда кто оставил нож?

Вольский устало потёр глаза.

— Вот это уже хороший вопрос.

И тут дверь кабинета резко распахнулась. На пороге стоял Андрей Костин. Брат. Мокрый от дождя, бледный. И впервые за всё время по-настоящему испуганный.

— Вам нужно срочно ехать со мной, — сказал он.

Вольский даже не шевельнулся.

— С чего вдруг?

Андрей тяжело сглотнул.

И тихо произнёс:

— Потому что моя мать исчезла.

В кабинете повисла тишина. Та самая, нехорошая. Когда даже старый холодильник в углу начинает гудеть как-то тревожно. Вольский медленно поднялся из-за стола.

— Когда?

Андрей нервно провёл рукой по мокрым волосам.

— Час назад.

— Подробно.

— Я приехал к ней домой… дверь открыта… света нет…

— Следы взлома?

— Нет.

— Кровь?

— Нет.

— Записка?

— Нет!

Он почти сорвался на крик. И впервые выглядел не как спокойный бизнесмен, а как человек, который реально боится. Вольский смотрел на него очень внимательно. Слишком внимательно.

— И только сейчас ты решил приехать?

Андрей дёрнулся.

— Я сначала искал сам.

— Зачем?

— Потому что вы считаете её убийцей!

Тишина. Я заметил, как у него дрожат руки. Настояще, не театрально. И это опять всё ломало. Потому что виноватые люди обычно боятся за себя, а не за мать.

Квартира Нины Андреевны встретила нас тишиной. Очень странной. Будто помещение специально старалось не издавать ни звука. Вольский вошёл первым, я за ним. Андрей остался в коридоре. На кухне стояла кружка с недопитым чаем. Тёплым. Я коснулся пальцем.

— Недавно ушла.

— Или её забрали.

Вольский уже осматривал комнату. Аккуратно. Почти бесшумно. И тут остановился возле шкафа.

— Артём.

— Что?

— Смотри.

Я подошёл. На полу лежал старый семейный альбом. Раскрытый. Фотографии высыпались на ковёр. Вольский поднял одну из них. И нахмурился. На фото были два мальчика. Маленький Андрей и Дмитрий. Лет по десять. Оба улыбаются. А за ними — молодая Нина Андреевна. И ещё какой-то мужчина. Высокий, в тёмном пальто, лицо частично закрыто тенью.

— Отец? — спросил я.

— Нет.

— Почему?

— Андрей говорил, что отец умер ещё до рождения Дмитрия.

Я снова посмотрел на фотографию. Что-то в мужчине казалось знакомым. Очень. Но я никак не мог понять что именно. Вольский уже рылся в ящиках. И вдруг вытащил пачку писем. Старых. Перевязанных ниткой.

— Ого… романтика.

— Не думаю.

Он раскрыл первое письмо. Пробежался глазами. И лицо у него сразу стало другим. Холодным.

— Что там?

Вольский молча протянул лист мне. Письмо было от Дмитрия к матери. Но написано оно было не как письмо сына, а как угроза.

“Ты сама виновата. Если Андрей узнает правду — виновата будешь ты.”

Я почувствовал, как внутри снова что-то щёлкнуло.

— Какую ещё правду?

Вольский открыл второе письмо, третье, четвёртое. И с каждым новым его лицо становилось мрачнее.

— Артём…

— Что?

— Кажется, в этой семье кто-то очень долго кого-то шантажировал.

Я медленно выдохнул. Ну конечно. Как же без этого.

— Дмитрий шантажировал мать?

— Судя по всему да.

— Чем?

Вольский поднял последний конверт. Самый старый. Пожелтевший. На нём дрожащим почерком было написано:

“НЕ ОТКРЫВАТЬ”

— Ну да, — сказал я. — Именно такие вещи всегда и открывают.

Вольский усмехнулся. Очень слабо. И аккуратно достал содержимое. Внутри лежала одна фотография. Я посмотрел на неё. И сперва вообще ничего не понял. Молодая Нина Андреевна, тот самый мужчина в пальто И маленький Андрей. Но Дмитрия на фото не было. Вообще. На обратной стороне ручкой была подпись:

“Андрею 5 лет. Весна 1989.”

Вольский медленно поднял взгляд.

— Артём.

— М?

— Дмитрию тогда должно было быть уже три года.

Тишина. Очень долгая. Я снова посмотрел на фото. Потом на письма. Потом на Вольского. И внутри начало рождаться одно очень нехорошее предположение.

— Подождите…

— Да.

— Вы хотите сказать…

Он кивнул.

— Дмитрий мог быть не сыном Нины Андреевны.

И в этот момент в коридоре что-то громко упало. Мы резко обернулись. Андрей стоял бледный как стена. И смотрел на фотографию так, будто увидел привидение.

— Откуда у вас это?.. — хрипло спросил он.

Вольский очень спокойно ответил:

— Лучше ты нам скажи.

Андрей молчал так долго, что я уже начал слышать, как где-то на кухне капает вода из крана.

Кап…

Кап…

Кап…

Потом он медленно сел на стул в коридоре. Закрыл лицо руками.

И тихо сказал:

— Дима не был сыном матери.

Вольский прислонился к дверному косяку.

— А чьим тогда?

Андрей нервно усмехнулся.

— Если бы я знал.

Тишина.

— Мать родила его после какой-то истории… о которой никогда не рассказывала.

— А отец?

— Не знаю. Она менялась в лице каждый раз, когда про него спрашивали.

Я посмотрел на фотографию. На письма. И вдруг понял одну странную вещь.

— Подождите…

Оба повернулись ко мне.

— Если Дмитрий не был ей родным сыном… тогда зачем она терпела шантаж?

Вольский медленно улыбнулся. Очень нехорошо.

— Вот. Наконец правильный вопрос.

Ответ пришёл через сутки. И, как обычно, вместе с ним всё снова перевернулось. Мы сидели в офисе, когда Вольский получил архив из старого роддома. Пыльные документы. Пожелтевшие карточки. Одна из медсестёр когда-то хранила копии записей дома. На всякий случай. В нашей стране это называется: “опыт”. Вольский долго читал бумаги. Потом вдруг замер.

— Артём.

— Что?

— Кажется, мы искали не того ребёнка.

У меня уже начинала болеть голова от этих фраз.

— Можно хоть раз нормально?

Он молча протянул мне лист. Я начал читать. И через несколько секунд почувствовал, как внутри всё холодеет.

В 1986 ГОДУ У НИНЫ АНДРЕЕВНЫ РОДИЛАСЬ ДЕВОЧКА. РЕБЁНОК УМЕР ЧЕРЕЗ 3 ДНЯ.

Ниже — ещё одна запись. Через четыре месяца.

УСЫНОВЛЕНИЕ МАЛЬЧИКА.

Дмитрий. Я медленно поднял взгляд.

— Она усыновила его…

Вольский кивнул.

— И, судя по письмам, он позже узнал правду.

Тишина. Я снова посмотрел на документы. И вдруг понял:

— Поэтому он её шантажировал.

— Да.

— Но чем?

Вольский молча достал ещё один лист. Результат новой экспертизы. ДНК. Я сначала вообще не понял, что вижу. Потом дошло. Сравнение биоматериалов Дмитрия…

…и его сына. Несовпадение. Я резко выпрямился.

— Подождите…

Вольский смотрел на меня очень внимательно.

— Да.

— Это не его сын.

— Именно.

У меня внутри словно что-то щёлкнуло. Все предыдущие версии вдруг начали рушиться одновременно.

— Тогда… кто отец?

— Пока не знаем.

— А сын знает?

— Теперь самое интересное.

Вольский достал телефон. Включил запись допроса подростка. Сына Костина. Егору было шестнадцать. Тихий. Замкнутый. Из тех подростков, которые выглядят так, будто заранее устали от взрослых. На записи следователь спрашивал:

— Когда ты последний раз видел отца?

Пауза.

Потом голос Егора:

— Не помню.

Вольский поставил запись на паузу.

— А теперь слушай внимательно.

Он включил снова.

Следователь:

— Ты был дома в ночь убийства?

Егор:

— Да.

Пауза.

Следователь:

— Кто может подтвердить?

Егор:

— Никто.

Запись остановилась.

— Ну и?

Вольский открыл новую папку. Камеры с подъезда. Размытая фигура в капюшоне. 23:26. Рост, телосложение. Почти идеально совпадают с Егором. Я почувствовал, как внутри начинает медленно собираться новая версия. Очень страшная версия.

— Нет…

— Подожди.

Вольский вытащил ещё одну бумагу. Психологическое заключение. Школьный психолог.

“Подросток демонстрирует признаки тяжёлой подавленной агрессии, эмоционального отчуждения и страха перед отцом.”

Дальше хуже. История обращений в травмпункт. Старые синяки, перелом пальца, ожог на плече. И объяснения всегда одинаковые:

“Упал.”

Я медленно опустился на стул.

— Господи…

Вольский молча положил передо мной последнее фото. Комната Егора. На стене — рисунок ножа. Того самого. Слишком детально нарисованного для случайности.

— Нет… — тихо сказал я.

— Ещё не всё.

Он открыл новую экспертизу. Следы обуви возле чёрного входа дома. Размер совпадает с обувью Егора. А потом — история браузера.

Запросы:

“куда ударить ножом чтобы человек умер быстро”

“как смыть кровь”

“что будет если убить человека”

Я почувствовал, как по спине проходит холод. Потому что впервые за всё расследование всё начало сходиться. По-настоящему. Без дыр, без случайностей, без “возможно”. И даже леворукость перестала мешать. Потому что новая экспертиза показала: удар можно было нанести и правой рукой. Особенно в панике. Особенно подростку. Вольский долго молчал.

Потом тихо сказал:

— Вот теперь у нас действительно появляется человек, который мог убить Костина.

Я посмотрел на доску. Все остальные версии медленно умирали. Оставался только один человек. Сын. И именно поэтому мне стало особенно не по себе. Потому что впервые всё выглядело слишком правильно. Вольский не любил, когда версия начинала выглядеть слишком чистой. Говорил, что настоящие убийства всегда оставляют грязь. А здесь всё внезапно складывалось почти идеально. Подросток, насилие, ненависть к отцу, следы, поиски в браузере, камеры, мотив. Даже слишком хороший мотив. И именно поэтому Марк снова начал злиться. Я понял это по тому, как он ходил по кабинету. Быстро. Почти бесшумно.