Пепел нашей любви. Чужак среди чужих

— Кэйлен, — сказал старейшина. — Ты не имеешь права...

— Я имею право на всё, — перебил Кэйлен. Голос его был низким, вибрирующим, и камни в стенах, казалось, отвечали ему. — Я — наследник. Я — принц этого города. И я приказываю отпустить её.

— Она светлая, — напомнил старейшина. В его голосе впервые проступило что-то похожее на страх.

— Она со мной.

Стражники, державшие Лирэль, попятились. Не потому, что испугались. Потому что тени, сворачивающиеся у ног Кэйлена, начали расти, заполнять зал, душить свет. Они тянулись к стражникам, обвивали их ноги, поднимались выше, и те отступали, отходили, пока не вжались в стены.

Кэйлен поднял руку с кольцом, и тени послушно потянулись за его жестом. Они текли по воздуху, как черная вода, окутывали кресло старейшины, поднимались по стенам, закрывали барельефы.

— Ты не посмеешь, — прошептал старейшина.

— Я уже терял однажды того, кого любил. — В голосе Кэйлена проступило что-то древнее, тяжелое. Что-то, что жило в нем двадцать три года.

— Я стоял и смотрел, как горит мой брат. Я не сделал ничего. Я смотрел, как пламя пожирает его лицо, как плавится кожа, как он кричит. И я не сделал ничего.

Он подошел к креслу старейшины. Тени сгустились вокруг, и старейшина вжался в спинку, его белые глаза расширились.

— Я поклялся себе, — продолжил Кэйлен, и голос его стал тише, но тяжелее, — больше никогда. Никогда не стоять и не смотреть. Никогда не позволить страху сковать меня. Никогда не терять того, кого люблю.

Он поднял руку с кольцом, и тени взметнулись к потолку, закружились в бешеном танце. Кольцо на его пальце вспыхнуло, но не светом, а тьмой. Из глубины металла вырвались струи черного дыма, закрутились вокруг его руки, обвили предплечье, плечо, шею. Они ластились к нему, как верные псы, как части его самого. Лирэль видела, как дым проникает под кожу, сливается с ней, становится ею.

— Я не хочу использовать его, — сказал Кэйлен. — Но если ты тронешь её… Он не закончил. Это и не нужно было. Тени замерли. Воздух в зале стал плотным, как вода. Старейшина смотрел на кольцо, и в его белых глазах отражалась черная пульсация.

— Уходите, — сказал он наконец. — Оба. Но запомни, принц: этот город не прощает предательства. Ты выбрал её. Теперь ты ответишь за свой выбор.

Кэйлен не ответил. Он опустил руку, и тени медленно, неохотно втянулись обратно в кольцо. Черный дым сворачивался, сжимался, исчезал в глубине металла, и кольцо снова стало гладким, черным, обычным. Только пульсация осталась — едва заметная, как биение сердца зверя, затаившегося в темноте.

Он подошел к Лирэль, взял её за руку. Его пальцы были горячими и дрожали. А на руке кольцо все еще пульсировало: медленно, ритмично, как второе сердце.

Он вел её через коридоры быстро, почти бегом. Лирэль едва поспевала: ноги заплетались, голова кружилась, и каждый шаг отдавался болью в затылке. Кровь из рассеченной головы снова потекла, Лирэль чувствовала её липкость на шее, за воротником туники. А Кэйлен бежал сквозь боль: она видела, как он прижимает левую руку к боку, как мышцы под туникой непроизвольно спазмируют с каждым шагом. Рана в плече пульсировала, отдавая в ключицу, но он не сбавлял темпа. Его рука сжимала её запястье, и она чувствовала, как бьется его пульс: быстро, неровно. Кольцо на его пальце все еще пульсировало в такт.

— Куда мы? — спросила она, задыхаясь.

— Подальше отсюда.

— Но твой город...

— Мой город хочет тебя убить. — Он резко остановился, повернулся к ней. В темноте его лицо было бледным, глаза: черными, бездонными, и в них все еще горел тот странный огонь. Кольцо на его руке стало светиться слабее, свет угасал. — Я не могу этого допустить.

— Что ты сделаешь?

— Не знаю. — Он провел рукой по лицу, и Лирэль увидела, как дрожат его пальцы. Кольцо дернулось, выпустило тонкую струйку тьмы, которая тут же втянулась обратно.

— Но я не позволю им причинить тебе боль. Он снова потянул её за руку, но Лирэль не двинулась с места.

— Кэйлен, — сказала она. — Посмотри на меня. Он посмотрел.

— Ты дрожишь, — сказала она.

— Я в порядке.

— Нет. — Она подошла ближе и взяла его лицо в ладони. Кожа была горячей, слишком горячей, но под ней чувствовалась дрожь. Мелкая, нервная, как у загнанного зверя.

— Ты не в порядке. Ты боишься?

— Я боюсь за тебя, — выдохнул он. В этом выдохе было всё: двадцать три года вины, молчания и смертельных обещаний самому себе.

— Не надо. Я сильная.

— Я знаю. — Он обнял её. Пальцы его были горячими и она чувствовала, как они все еще дрожат. Кольцо коснулось её запястья, и она вздрогнула. Прикосновение было холодным, ледяным, как сама смерть. Но она стояла как вкопанная.

— Но я не хочу, чтобы ты была сильной. Я хочу, чтобы ты была в безопасности.

— Мы будем в безопасности. — Она посмотрела ему в глаза, ища там то, что видела в лесу, в тот первый раз… Веру. — Вместе.

Он смотрел на неё. Казалось так долго, что тени вокруг них начали успокаиваться, сворачиваться, затихать. Кольцо перестало пульсировать.

— Идем, — сказал он. — Я знаю одно место. Там нас не найдут. Он повел её дальше, и Лирэль шла за ним, чувствуя, как его пальцы сжимают её запястье. Крепко. Надежно. Как в ту ночь, когда они бежали из горящего леса. Кольцо успокоилось, затаилось. Как хищник, который знает, что время еще не пришло.

Они вышли в небольшой дворик, скрытый между двумя зданиями. Здесь не было черных фонарей, только звезды. Не настоящие, отраженные в кристаллах, вплавленных в скалу. Они мерцали слабым голубоватым светом, и Лирэль показалось, что она снова видит небо. Кристаллы были разной величины: крупные, размером с кулак, и совсем маленькие, как горошины, и все они светились ровным, холодным светом.

В центре дворика росло дерево. Черное, с серебристыми листьями, которые тихо шелестели, даже когда ветра не было. Листья были тонкими, почти прозрачными, и на свету кристаллов казалось, что они светятся изнутри. Под деревом: каменная скамья, старая, стертая временем, с едва заметными письменами на спинке.

Кэйлен отпустил её руку и отошел к стене. Прислонился спиной к камню, закрыл глаза. Дыхание его было тяжелым, неровным.

— Прости, — сказал он.

— За что?

— За то, что втянул тебя в это. За то, что привел сюда. За то, что не уберег. За то, что...

— Замолчи. Она подошла к нему и встала рядом. Плечом к плечу, как тогда в лесу. Чувствовала его тепло, слышала его дыхание.

— Я сама сделала этот выбор, — сказала она. — Я спасла тебя и решила бежать. Я пришла сюда и это не твоя вина.

— Но если бы я не...

— Если бы ты не появился в моем лагере, я бы вышла замуж за Вэйна. — Она улыбнулась. — И была бы несчастна до конца жизни. Так что спасибо.

Кэйлен открыл глаза. Посмотрел на неё. В темноте его глаза отражали звезды — те, что были в кристаллах, и те, что были внутри него.

— Ты странная, — сказал он.

— Я знаю.

— Ты должна меня ненавидеть.

— А мне кажется, что я люблю тебя.

Слова вырвались сами. Она не планировала их говорить. Не готовилась. Просто как подумала, так и сказала. Они повисли в воздухе, теплые, живые, и Лирэль почувствовала, как сердце забилось быстрее. Кэйлен замер.

— Ты не должна этого говорить, — сказал он с осторожностью.

— Почему?

— Потому что я темный. Потому что я враг. Потому что я...

— Ты — тот, кто спас меня из темницы. Тот, кто рисковал жизнью ради меня. Тот, кто смотрит на меня так, будто я — единственное, что имеет значение. Она шагнула ближе. Их разделял один шаг. Один вдох и удар сердца.

— Я люблю тебя, Кэйлен, — повторила она. — И мне плевать, кто ты. Светлый, темный, король, предатель. Я все равно тебя люблю.

Он смотрел и звезды в кристаллах, казалось, сдвинулись с места. Его глаза, черные и бездонные, впитывали её, как тени впитывают свет. А потом он сделал то, чего не делал искренне очень давно. Он улыбнулся: по-настоящему, не криво, не горько, а тепло. Так, будто внутри него наконец-то растаял лед, сковавший сердце двадцать три года назад.

— Я тоже, — сказал он. — Люблю. Хотя не должен.

— А я не должна была тебя спасать.

— Мы оба нарушили правила.

— Значит, нам по пути. Она взяла его за руку. Он сжал её пальцы. Кольцо на его пальце было холодным, но его ладонь горячей. И в этом противоречии, соединении холода и тепла, было что-то правильное. Что-то, что имело место быть.

А потом Лирэль услышала звук. Тихий. Скребущий. Металл о камень. Кэйлен напрягся. Тени вокруг него сгустились, кольцо на его пальце дернулось.

— Тихо, — сказал он. — Это...

Он не договорил. Из прохода, ведущего во дворик, показалась пума. Не та, огромная, что лежала у ног Валиана. Другая. Молодая. Черная, с багровыми искрами, которые пробегали по шкуре, как молнии. Она хромала — на левой передней лапе виднелась глубокая царапина, еще свежая, кровь капала на черный камень. Шерсть была взъерошена, в нескольких местах выдрана клочьями.

Лирэль узнала её. Та самая. Из ямы, младшая. Та, что смотрела на неё золотыми глазами без страха.

— Как она... — начала Лирэль.

— Выбралась, — закончил Кэйлен.

Пума остановилась на краю дворика. Посмотрела на них. Её глаза были спокойны, но в них читалась усталость: долгая, тяжелая борьба. Лирэль представила, что происходило…

Гладкие стены ямы, отполированные когтями тех, кто пытался выбраться. Глубокая, очень глубокая яма. И эта — маленькая, молодая карабкалась вверх, срывалась, снова карабкалась, оставляя на камне когти, шерсть, кровь. Пока не добралась до края.

— Она спаслась, — тихо сказала Лирэль. — Сама.

Пума шагнула вперед. Не торопясь, осторожно, как зверь, который проверяет, можно ли доверять. Лапы её ступали бесшумно, и багровые искры на шкуре вспыхивали ярче с каждым шагом. Она подошла к Кэйлену, села у его ног и подняла голову.

Их глаза встретились: черные и золотые. В них было что-то общее. Что-то, что не передать словами.

Кэйлен медленно, очень медленно, опустил руку. Пума не отшатнулась. Она смотрела на него, и в её взгляде не было страха. Только ожидание… Его пальцы коснулись её головы. Шерсть была жесткой, теплой, и под ней чувствовалась дрожь: не страх, а напряжение мышц, готовых к броску. Кэйлен провел рукой по её голове, по шее, по спине. Пума закрыла глаза. Дрожь утихла.

— Она выбрала тебя, — сказала Лирэль.

— Похоже на то. Кэйлен опустился на корточки, осматривая раненую лапу. Пума не сопротивлялась. Она даже приподняла лапу, позволяя ему смотреть.

— Глубоко, — сказал он. — Но не смертельно. Он разорвал подол своей рубахи и перевязал рану. Пума терпела, только изредка поскуливая, когда ткань касалась открытого мяса.

— Ты сильная, — сказал он ей. — Ты выбралась сама. И это дорогого стоит.

Пума лизнула его руку. Шершавый язык прошелся по пальцам, по кольцу, и Лирэль заметила, как на мгновение багровые искры на шкуре зверя вспыхнули в такт пульсации кольца.

— Она чувствует его, — сказала Лирэль. — Кольцо.

— Ониксовые пумы рождаются в лаве, — ответил Кэйлен. — Они часть тьмы, как и оно. Пума ткнулась носом в его ладонь, и из её пасти вырвался тихий звук: не рык, не мурлыканье, а что-то среднее похожее на приветствие.

— Теперь ты тоже с нами? — спросил Кэйлен.

Пума тихо рыкнула. В рыке не было угрозы, только согласие. Она легла у его ног, положив голову на лапы, и закрыла глаза. Её дыхание стало ровным, спокойным. Она была дома. Кэйлен посмотрел на кольцо. Оно было: черное, гладкое, безмолвное. Но Лирэль чувствовала: оно ждет. Оно всегда ждет.

— Нам нужно уходить, — сказал он. — Старейшины не простят мне того, что я сделал.

— Куда мы пойдем?

— Есть одно место. За горами. Нейтральные земли. Там нас не найдут.

— А твой город?

Кэйлен посмотрел в темноту, туда, где за стенами дворика спал Город Теней.

— Мой город, — сказал он, — не принял меня. Может быть, когда-нибудь я вернусь. Но не сейчас. Он взял её за руку.

Он не повел её дальше в ночь. Сил не было ни у него, ни у неё, ни у раненой пумы. Дворик был скрыт от глаз, защищен тенями и тишиной. Это было лучшее укрытие до рассвета.

— Отдохнем здесь, — сказал Кэйлен, опускаясь на каменную скамью.