Пепел нашей любви. Чужак среди чужих

Следопыт опустился на колени, не поднимая глаз на принца. В руке он держал комок земли, который растирал между пальцами, пробуя на запах. Земля была влажной, с примесью прелых листьев и, едва уловимой крови. Свежей. Человеческой. Темной.

— Час, не больше. Идут на запад, к нейтральным землям. Двое... Эльф ранен — кровь на листьях, след тяжелый, правая сторона тела будто хромает, дыхание сбивается. Эльфийка... — он понюхал воздух, прикрыв глаза, она пахнет травами. Чабрец, зверобой, что-то еще. Целительница. Идет слева, поддерживает раненого.

Валиан кивнул. Один жест — и следопыт исчез обратно в лес, растворившись быстрее, чем можно было моргнуть. Только ветка качнулась там, где он стоял, да несколько листьев сорвались вниз.

Он молчал уже третий час. Отряд привык — лорд часто молчал подолгу, и никто не решался нарушить тишину. Только Нокс иногда поворачивала голову, касалась холодным носом его руки, и тогда Валиан машинально гладил зверя между ушей. Шерсть под пальцами была гладкой, как вода, и холодной, как ночной воздух. Ни тепла, ни холода, только гладкость и тишина.

— Привал, — сказал он наконец. — Пять минут.

Отряд замер, расходясь по поляне. Никто не разводил костра, не доставал еды — темные умели ждать и восстанавливать силы в тишине. Двое следопытов растворились в кронах, выставив дозор. Остальные сели на корточки, прислонившись спинами к деревьям, и закрыли глаза. Пять минут отдыха и снова в путь.

Валиан спрыгнул с пумы и отошел к дереву. Старый дуб, в три обхвата, с корой, изрезанной временем. Кора была глубокой, морщинистой, в некоторых местах отслаивалась длинными полосами, обнажая светлую древесину, покрытую мхом. Мох был серым, сухим, мертвым. Этот дуб умирал, но медленно, как и все в этом лесу. Дуб помнил многое. Может быть, даже ту ночь.

Валиан прислонился к стволу спиной и закрыл глаза. Кора впилась в спину через одежду, холодная, шершавая, живая. Нокс легла рядом, положив огромную голову ему на ноги. Тяжелая — килограммов сто, не меньше. Её череп был широким, с мощными скулами, и когда она клала голову, давление было таким, что ноги немели. Но Валиан не убирал их. Она была теплая. Нет, не теплая, а живая. Пума заурчала, и урчание было низким, глубинным, похожим на отдаленный камнепад. Вибрация шла от её груди, через бедра, в позвоночник, в самые кости.

— Ты чувствуешь, Нокс? — прошептал Валиан, не открывая глаз. — Хоть, тогда ты еще не родилась. Пума только повела ухом в сторону, которое повернулось к его голосу, ловя звук.

— А я чувствую и помню. Каждую секунду.

Для людей двадцать три года — юность. Для эльфов — лишь начало взросления. Но огонь не ждал совершеннолетия. Это случилось двадцать три года назад. Храм древних горел. Огонь был не обычный, а магический, синий, жгучий даже на расстоянии. Он не сжигал дерево, а пожирал саму плоть, оставляя после себя только пепел и пустоту. Камни плавились — гранит тек, как воск, стекая с колонн тяжелыми каплями, застывая на полу в причудливые фигуры. Воздух кипел, был густым, вязким, каждый вдох напоминал глоток расплавленного стекла. Даже тени корчились в агонии, не в силах выдержать этого света, сворачиваясь, разбегаясь, исчезая.

Два мальчика бежали по горящему коридору. Один — чуть выше, быстрее, с черными глазами, в которых уже тогда горела решимость. Кэйлен. Его волосы были черные, как смоль, развевались за спиной, мокрые от пота, слипшиеся в тяжелые пряди. Кожа блестела — на лбу, щеках, шее. На скуле красовалась свежая царапина. Зацепился о каменный выступ, когда сворачивал. Кровь тонкой струйкой текла по щеке, смешиваясь с потом, капая на воротник туники.

В руке он сжимал маленький кинжал — игрушка, подарок отцом, с рукоятью из рога и лезвием длиной в ладонь. Сейчас он стал единственной защитой. Кэйлен сжимал его так, что костяшки белели, а пальцы сводило от судорог.

Второй — отставал на шаг, спотыкался, кашлял от дыма. Валиан. Тоньше, ниже ростом, с более мягкими чертами лица. На нем была та же одежда, что и на брате: черная кожаная туника, штаны, сапоги. Но сидела она мешковато, будто с чужого плеча. Мать всегда шила на вырост, но Валиан рос медленнее Кэйлена, и вещи висели на нем, собираясь складками.

В руке он сжимал не кинжал, а маленькую фигурку дракона, вырезанную из обсидиана. Талисман, который подарила мать. Дракон был сложен крыльями, с поджатыми лапами, и в его глазах алели две крошечные рубиновые точки. Валиан гладил его большим пальцем, выискивая утешение.

— Сюда! — крикнул Кэйлен, сворачивая в проход. Голос его сорвался на хрип. Дым уже пробирался в легкие.

— Там тупик! — заорал Валиан, но брат уже исчез за поворотом.

Валиан рванул за ним. Ноги скользили по каменному полу, залитому какой-то жидкостью: маслом, кровью? И он чуть не упал, но в последний миг ухватился за стену. Камень обжег ладонь даже сквозь кожаную перчатку. Синее пламя обволакивало стены, оставляя на них черные подтеки. Тупик…

Кэйлен стоял перед стеной, пытаясь нащупать выход. Его пальцы бегали по камню, давили на каждый выступ, каждую трещину. Он что-то бормотал. Молитвы? Проклятия? Его голос срывался на писк, высокий, детский, испуганный. Кровь с царапины на скуле капала на каменный пол, и Валиан смотрел на эти капли, не в силах оторваться. Позади них рухнула балка, перекрывая путь назад. Камнепад заблокировал коридор, отрезая единственный путь к спасению. Впереди — только камень. Гладкий, ровный, без единой щели.

— Мы умрем здесь, — выдохнул Валиан. Он упал на колени. Фигурка дракона выскользнула из пальцев и покатилась по полу, звеня, будто колокольчик. Рубиновые глаза сверкнули в последний раз и погасли. Валиан смотрел на неё, и в глазах стояли слезы — не от дыма, а от страха.

— Заткнись.

— Я не хочу умирать!

— Я сказал — заткнись!

Кэйлен бил по стене кулаками, но камень не поддавался. Кровь выступила на костяшках, оставляя красные пятна на белой поверхности. Магия огня подбиралась ближе. Синее пламя обуздало пол, стены, потолок, и воздух плавился. Становилось трудно дышать — воздух превращался в расплавленный свинец, обжигающий горло.

А потом потолок рухнул. Валиан увидел, как на брата падает пылающая балка. Огромная, в два обхвата, объятая синим огнем. Она падала медленно, или быть может ему только казалось. Он видел каждую трещину на её поверхности, каждую искру, вылетающую из сердцевины. Видел, как пламя поглощает дерево, как угли сыплются вниз, оставляя дымные следы. Он резко рванул вперед. Он успел оттолкнуть Кэйлена, отбросил его в сторону. Балка рухнула на него.

Кэйлен упал на каменный пол, больно ударившись плечом. Кинжал вылетел из руки и зазвенел где-то в стороне.

Он обернулся. И замер… Балка лежала поперек спины брата. Синий огонь обжигал его лицо, волосы, руки. Валиан кричал. Кричал так, что, казалось, что эти стены слышали его в последний раз. Крик был высоким, тонким, почти женским. Крик ребенка, которого ломают заживо. Кожа на его щеке пузырилась, лопалась, стекала. Левое веко, обращенное к Кэйлену, обуглилось и сползло, обнажая белок, налитый кровью. Глаз еще моргал, безумный, полный боли, но кожа вокруг уже плавилась, скрывая его.

«Помоги...» Рука Валиана потянулась к нему. Пальцы его были красные, мясо виднелось на кости. Они тянулись, тянулись... На одном пальце еще держался кусочек ногтя, белый, чистый, единственное живое пятно на этой руке.

«Кэйлен... помоги...» Кэйлен не мог двинуться. Он смотрел на брата, и в голове была только одна мысль, белая, громкая, заполняющая всё: «Это я виноват. Я завел нас в тупик. Если бы я не свернул... Если бы послушал...»

Его тело не слушалось. Ноги приросли к полу. Руки висели плетьми. Глаза смотрели, и не могли закрыться, и видели всё. Видели, как кожа брата сползает с лица, как обнажается череп, как зубы скалятся в вечной улыбке.

«Я сделал это с ним. Я...» Вина была тяжелее балки. Она придавила его к полу, сковала руки, залила легкие свинцом. Он не мог дышать. Не мог думать. Даже двигаться. Он должен был встать. Должен был оттащить брата. Крикнуть, чтобы кто-то пришел. Хоть что-то сделать.

Но он стоял и смотрел. Как пламя пожирает лицо Валиана. Как лопаются пузыри на коже, оставляя мокрые красные язвы. Как плавятся волосы, сворачиваясь в черные спирали, пахнущие горелым мясом и чем-то сладким. Как серебряная цепочка, что носила мать, плавится на шее, оставляя кровавый ожог.

Помоги ему! — кричал его разум.

Я не могу, — отвечало тело.

— Почему?

— Потому что это я во всем виноват. Я не имею права его спасать. Я не заслуживаю.

А потом Валиан перестал кричать. Кэйлен услышал, как голос брата сорвался, захрипел, затих. Услышал, как тело обмякло под балкой. Сначала руки, потом плечи, потом голова упала на камень, и из-под обугленной плоти крови не было — она выкипела от жара. И тогда ноги отлипли от пола.

Кэйлен рванул вперед. Схватился за балку — обжег ладони, кожа на пальцах зашипела, пузырилась, но он не отпускал. Дергал. Еще раз. Еще. Балка не двигалась. Она была тяжелой, слишком тяжелой, и пламя жрало его руки, и он чувствовал, как мясо отделяется от кости, как горит.

«Слишком поздно». Он упал на колени рядом с братом. Валиан не дышал. Лицо — то, что от него осталось — было черным, страшным, неживым. Одни зубы скалились из обугленной плоти.

— Нет... — прошептал Кэйлен. — Нет… Он сжал руку брата. Кожа будто сползла с пальцев, обнажая кость. Кэйлен не отпускал.

— Прости... прости меня...

Но Валиан не слышал. А где-то в коридоре слышались уже шаги. Взрослые. Темные. Спасатели. Кэйлен услышал их, и...

... Почему-то разжал пальцы. Почему-то отступил в тень. Спрятался за выступом стены, вжался в камень, затаил дыхание.

Позволил другим найти Валиана. Другим вытаскивать его из-под балки. Другим думать, что он прибежал позже, что он ничего не видел, что он не стоял и не смотрел.

«Я трус», — думал он, глядя, как лекари уносят тело брата. «Я трус, убийца, и не заслуживаю быть рядом с ним». Он не пошел за братом. Не пришел в лазарет. Даже не спросил, жив ли он.

Потому что боялся услышать ответ. Боялся увидеть то, что осталось от лица брата. Боялся, что Валиан откроет глаза и спросит: «Почему ты не помог?»

Когда Валиан поправился, ему сделали маску, он стал другим: злым, колючим, чужим. Но Кэйлен и тогда не пришел. Не сказал «прости». И не признался, в том что он виноват. Он просто исчез из его жизни, как исчез в тот день в коридоре. Потому что трусость не кончается в момент подвига. Иногда она длится годами. А бывает и всю жизнь.

А Валиан, лежа под балкой, видел только одно: брат стоит, смотрит, и уходит. Он видел лицо Кэйлена: искаженное ужасом, белое, с открытым ртом. Видел, как он пятится, как разворачивается. Видел спину, убегающую в темноту. И все эти двадцать три года его жег один вопрос: почему?

В себя Валиан пришел через полгода. Полгода боли. Когда каждый вдох отзывался огнем. Полгода, когда лекари сменяли друг друга, меняли повязки, кололи снадобья, трясли головами. Повязки менялись дважды в день: старые прилипали к ранам, и их приходилось отмачивать в отваре трав, прежде чем оторвать. Валиан лежал и смотрел в потолок, не крича, не плача. Он разучился плакать.

— Чудо, что выжил, — сказал главный лекарь, старый темный с белыми шрамами на руках. — Магия огня не шутка. Она убивает даже темных. Но вы, лорд Валиан, упрямы. Упрямее огня.

— А что с моим лицом? — спросил Валиан.

Лекарь промолчал. Это и был ответ. Валиан не просил зеркало. Не спрашивал. Внутри он все понимал. По тому, как отводили глаза, как перешептывались за дверью. Даже по тому, что отец не пришел к нему ни разу.

Через семь месяцев он встал. Впервые. Ноги дрожали, руки тряслись, но он стоял. И пошел. К зеркалу. В коридоре, в конце, висело старое зеркало в резной раме. Серебро потемнело, стекло помутнело, но он все равно видел. То, что он увидел, нельзя было назвать лицом.

Кожа сплавилась с мясом. Нос почти исчез. Остались две дыры, неровные, дышащие. Губы сгорели, обнажив зубы в вечном оскале — улыбки смерти. Но глаза уцелели. Оба. Лишь цвет изменился: из черного на неестественный, светящийся серебряный. А зрачки сузились, стали вертикальными, как у хищной змеи. Они смотрели из-под обожженных век дико, безумно и одиноко.

Валиан смотрел на это существо в зеркале и не узнавал себя. Это существо было монстром.

— Красавец, — прошептал он. И впервые за семь месяцев засмеялся. Смех прозвучал страшнее крика.

Старик-темный, который ковал оружие для самого короля, работал три месяца. Серебро, тончайшей работы, с вкраплениями черного обсидиана. Маска повторяла черты того лица, что у него украли. Идеальный нос, губы, скула.

— Я сделал её, как просили, — сказал кузнец, протягивая маску. Глаза его, белые от старости, смотрели куда-то мимо лица Валиана.

— Она будет держаться на трех застежках. Впаять их придется прямо в кость. Будет больно.

— Я привык к боли, — ответил Валиан.

Застежки впаяли в скулу, в висок, в челюсть. Раскаленное серебро шипело, касаясь кости. Пахло паленым — не кожей, костью. Валиан не кричал. Он научился терпеть. Маска легла на лицо, как вторая кожа. Как та, которая у него была раньше. Валиан посмотрел в зеркало. Идеальное лицо. Красивое. Но такое чужое.

Он надел маску и не снимал её ни перед кем ни разу. Только перед Нокс. Пума не боялась его лица. Она смотрела в его серебряные глаза с вертикальным зрачком и видела хозяина. Не монстра. Не урода. Она нежно тыкалась носом в его щеку, лизала шрамы шершавым языком, урчала, сворачивалась клубком у ног.

— Ты одна меня не боишься, — шептал он зверю, зарываясь лицом в черную шерсть. — Ты одна. Пума лизала его обожженную руку, и багровые искры на её шкуре вспыхивали ярче.

Валиан открыл глаза. Лес стоял тот же. Отряд ждал. Нокс дремала, положив голову ему на колени. Её дыхание было ровным, тихим, и только редкие багровые искры пробегали по шкуре, вспыхивая и затухая в такт дыханию.

— Сколько лет прошло? — спросил он у пумы. Зверь не ответил.

— Двадцать три, — ответил сам себе. — Двадцать три года я жду, чтобы спросить: почему ты не спас меня?

Он погладил пуму по голове, и зверь довольно зажмурился. Под пальцами шерсть была прохладной и гладкой, как ночной ветер. Когтистая лапа сжала землю, оставляя глубокие борозды в прелой листве.

— А знаешь, Нокс, я ведь не хочу его убивать. Сначала — нет. Я хочу, чтобы он посмотрел на меня. В глаза. Без маски. Хочу, чтобы он увидел, что сделал с моим лицом его выбор. Пума тихо рыкнула. В рыке не было угрозы, только понимание.

— А потом... потом посмотрим. Он встал. Хрустнули колени — старые травмы давали о себе знать.

— Отряд! Сбор. Через час они должны быть у нас в руках. Темные бесшумно поднялись. Двадцать фигур, двадцать теней, двадцать пар желтых глаз. Кто-то проверил оружие, кто-то поправил плащ, кто-то просто стоял, готовый.

— И помните: Кэйлен — мой. Кто тронет — умрет медленно. Я лично прослежу. А светлую... — он усмехнулся, и в усмешке не было тепла. — Светлую не убивать. Она нужна мне.

— Для чего, лорд? — спросил один из следопытов, тот, что приносил землю. Валиан поправил маску. Пальцы скользнули по серебряной скуле, по краю, где шрамы выходили наружу, по застежкам, впаянным в кость.

— Хочу спросить: зачем эта дура с ним связалась? — Он помолчал. — И еще: знает ли она, что её спутник смотрел, как горит его брат, и не пошевелил пальцем?

Он шагнул в темноту. Нокс скользнула следом, и багровые искры на её шкуре замерцали чаще, зверь чуял скорую охоту. Воздух вокруг сгустился, стал плотным, как вода. Даже листья перестали шевелиться. Через минуту поляна опустела. Только старый дуб помнил шепот эльфа, который двадцать три года носил в сердце один вопрос. Почему ты не спас меня, брат?

Отряд нашел след через час. Четкий, свежий, даже не присыпанный листвой. Кэйлен или не умел прятаться, или ему было плевать. Отпечатки сапог: мужские, широкие, с характерным рисунком подошвы темного воина — были глубокими, тяжелыми. Валиан присел на корточки, провел пальцем по краю следа. Земля такая свежая — час, не больше.

Рядом — более легкие, женские, с гладкой подошвой обуви. Следы шли рядом, иногда пересекаясь, иногда один след становился глубже — там, где женщина поддерживала раненого. Ветки сломаны на высоте мужского плеча и женской головы. На одном кусте — клочок белой ткани, тонкой, дорогой. Светлая туника. Целительница помогала раненому идти, пробираясь сквозь чащу.

— Самоуверенный, — хмыкнул Валиан, разглядывая следы. — Всегда был самоуверенным. Думал, что ему всё сойдет с рук. Что законы для него не писаны. Что брат не придет за ним.

Нокс обнюхала след и тихо зарычала — низко, вибрирующе, предвкушающе. Зрачки расширились, багровые искры на шкуре забегали быстрее, воздух вокруг неё задрожал. Она припала к земле, готовая к броску.

— Да, девочка, — Валиан потрепал её по холке, провел пальцами по жесткой шерсти, успокаивая. — Скоро. Очень скоро.

Он посмотрел на запад, где за деревьями уже прятались горы. Силуэты их были черными на фоне светлеющего неба, зубчатые, неприступные. Между вершинами вилась тропа — единственный путь через хребет, узкая, каменистая, опасная. Кэйлен пойдет туда. Валиан знал брата. Кэйлен всегда выбирал самый очевидный путь. Всегда шел прямо, не сворачивая. Всегда был уверен, что прав.

— Беги, брат. Беги. Наиграйся в любовь. Я подожду. Он улыбнулся под маской, и никто не увидел этой улыбки. Но Нокс почувствовала, зверь потерся головой о его бедро, довольно урча. Шерсть заискрилась, и воздух вокруг наполнился запахом серы.

— Кровь помнит всё, брат. Ты отвернулся тогда, когда я горел. Теперь я отвернусь, когда ты падешь. Беги. Я уже иду.

Он подал знак. Отряд двинулся дальше — бесшумно, быстро, смертоносно. Двадцать теней скользнули между деревьями, не оставляя следов.

Валиан шел последним. Его шаги не оставляли следов. Он давно научился не оставлять следов. А в небе над ними светили те же две луны: черная и белая. Еще немного и они сольются в одну. Или разойдутся навсегда. Черная луна была больше, тяжелее, ее свет не освещал, а поглощал. Белая — тонкий серп, холодный и далекий. Между ними оставалась узкая полоска тьмы, которую можно было преодолеть.

Нокс подняла голову, посмотрела на луны и тихо взвыла. Вой был низким, долгим, тоскливым. Она чуяла то, что не дано чуять эльфам. Судьбу. Кровь. Смерть. Валиан положил руку ей на голову. Ладонь легла между ушами, и пума замолчала, только багровые искры продолжали пробегать по шкуре.

— Тише, девочка. Тише. Они шли по следу брата, и тени тянулись за ними: длинные, черные, голодные. Лес затих. Даже ветер стих, боясь выдать их присутствие. Охота продолжалась.