Гадкий утёнок для Джигита

Мы молчали, но это не было тягостным молчанием. Между нами установилось странное, негласное перемирие. Я разглядывала его без страха, замечая, как легко он передвигается по крутым каменистым тропам, как сильны его руки, и как плавно он подстраивает свой широкий шаг под мой.

– Ты с самого детства жил в горах? – тихо спросила я, чтобы разбить тишину.

– До восемнадцати лет, – откликнулся Саид, не оборачиваясь. – Потом уехал в город. Учился, работал, служил. Но горы не отпускают. Сюда всегда возвращаешься, когда нужно собраться с мыслями.

– Понимаю... Я тоже любила уходить на ту скалу, когда становилось совсем тяжело. «Кавказ подо мной. Один в вышине стою над снегами у края стремнины... Орёл, с отдалённой поднявшись вершины, парит неподвижно со мной наравне».

Саид чуть замедлил шаг, полуобернулся и нахмурился, окинув меня озадаченным взглядом:

– Что? Кто парит?

– Это же Пушкин, наше всё, – улыбнулась я, чувствуя, как с лица сползает последняя напряженность. – Стихотворение «Кавказ». Ты должен был выучить его в школе наизусть.

Саид неопределенно хмыкнул:

– У меня в школе были другие приоритеты. Вольная борьба и самбо, например.

– Ну, а после школы? – задорно спросила я, прибавив шаг, чтобы сровняться с ним на каменистой тропе. – Что ты читал в последнее время?

Он задумался, его челюсти сжались, а на широком лбу залегла глубокая складка. Прошло полминуты, но Саид так и не назвал ни одной книги.

– Саид? – не унималась я. – Ну хоть одного автора помнишь? Дюма? Куприн? Толстой?

– Инструкция к экскаватору «Komatsu», – абсолютно серьезно буркнул он, но в уголке его темных глаз проскользнула едва заметная, теплая искорка. – Очень увлекательный детектив, до последнего не понятно, где прорвет гидравлику.

Я не удержалась и тихо, искренне расхохоталась. Этот суровый, огромный горец, способный нестись на внедорожнике над пропастью, явно имел чувство юмора.

– В мире столько невероятных историй! – сказала воодушевленно. – Я, например, с детства зачитывалась классикой. «Героя нашего времени» Лермонтова перечитывала раза три – Печорин, конечно, эгоист, но до чего же сложно написан! А у Толстого в «Анне Карениной» каждое описание – как глубокий психологический разбор человеческой души. Когда читаешь хорошую книгу, ты будто проживаешь сотни других жизней, видишь мир глазами совершенно разных людей... Понимаешь?

Я увлекалась всё сильнее, вдохновенно рассказывая о любимых романах, сюжетных поворотах, поэзии и героях, оживавших на страницах. Я говорила эмоционально, жестикулируя пораненной и уже аккуратно забинтованной им рукой, напрочь забыв обо всех страхах.

Саид не перебивал. Он шел рядом, чуть сбавив свой размашистый темп, чтобы мне не приходилось спешить, и внимательно, молча слушал каждое мое слово.

Его янтарный взгляд скользил по моему ожившему, пылающему румянцем лицу, а в глазах читалось не просто уважение, а глубокое, завораживающее восхищение моей увлеченностью книжками.

Я так засмотрелась на живописный вид каньона, открывшийся за очередным поворотом, что совершенно перестала смотреть под ноги.

Моя туфля скользнула по влажному, покрытому мхом валуну. Нога резко подвернулась в лодыжке.

– Ах! – вскрикнула от острой, пронизывающей боли и полетела вниз.

Но упасть на камни мне не дали.

Саид повернулся молниеносно. И его сильные руки подхватили меня за подмышки прямо в воздухе.

Я замерла, вцепившись пальцами в лацканы его куртки. Наши лица оказались в каких-то сантиметрах друг от друга, и я на секунду утонула в его глазах.

– Где болит? – с искренней тревогой спросил он.

– Лодыжка... правая, – выдохнула я.

Саид бережно посадил меня на плоский валун у тропы и опустился перед мной на одно колено. Его большие, тёплые ладони осторожно обхватили мою ступню.

Он расстегнул ремешок замшевой туфли и мягко прикоснулся к опухающей щиколотке. Прикосновение его пальцев удивительно чуткое для такого огромного мужчины, и от этого по моей коже пробежала россыпь мурашек.

– Связки целы, но сильное растяжение, – вынес вердикт Саид, поднимая на меня взгляд. – Наступать нельзя.

– Я... я попробую дойти, – заупрямилась я, опираясь на камень и пытаясь встать. Но едва правая нога касалась земли, их глаз брызгали слезы от боли. – О-ох...

– Не глупи, Жасмин, – ровно произнес Саид.

Прежде чем я успела возразить или отстраниться, он легко поднялся и одним небрежным, но уверенным движением подхватил меня на руки.

Я охнула и невольно обняла его за шею, чтобы не упасть. Саид прижал меня к себе так легко и непринужденно, словно я весила не больше букета полевых цветов.

– Пусти, я ж тяжелая, – забормотала я, чувствуя, как щеки снова заливает жгучий румянец от близости его тела. Мое сердце колотилось прямо о его грудную клетку.

– Если ты тяжелая, Жасмин, то я тогда горный валун, – сухо пошутил Саид, удобнее перехватывая меня и разворачиваясь в сторону дома. – Сиди тихо и не дергайся, а то упадем оба.

Я умолкла. На утёсе гулял холодный ветер, но мне тепло. Впервые в жизни я ощутила себя не обузой, не бесправной вещью, а женщиной, которую бережно несут на руках через все бури этого мира.

Мы шли так молча. Я слышала лишь его спокойное дыхание и мягкий хруст гальки под его шагами. Ветер трепал мои волосы, и один из выбившихся локонов касался его шеи, но Саид, казалось, не замечал ничего, кроме дороги.

Когда мы вошли в дом, он не стал спускать меня в кресло, а отнёс в комнату и бережно опустил на прохладное покрывало кровати. Его руки задержались на долю секунды дольше, чем требовалось, прежде чем он выпрямился.

– Не двигайся, – сказал он глухо, – я принесу лёд.

Я смотрела, как он выходит из комнаты – широкий, неразгаданный, чужой мне мужчина. И в груди разрасталось что-то горячее и вместе с тем до дрожи опасное.

Всевышний, что со мной творится?!

Саид возвращался.

Едва услышав его шаги, я наперекор боли приподнялась на локтях.

Он подошел, наклонился. И я импульсивно, не давая себе времени на раздумья, потянулась вверх и прижалась к его губам своими.

Из его рук выпал свёрток со льдом и глухо стукнулся о половицы, но он не отшатнулся. Напротив – рухнул рядом, и его ладонь легла мне на поясницу, тяжёлая и горячая.

Я разомкнула губы, выдохнула и отстранилась, сама испуганная своей дерзостью. Щёки мои горели.

– Прости, – выпалила я, пряча глаза. – Ты… тебе наверняка неприятно, что тебя целует такая некрасивая девушка. Забудь, это всё боль и слабость. Я не должна так глупо себя вести, просто…

Я замолчала, потому что слова стали путаться в горле, а на глаза наворачивались обидные горячие слёзы. Злость на саму себя душила. Как я могла быть такой глупой? Он спас меня, принёс домой, собирался обработать ногу – а я набросилась на него, как… как последняя…

– Жасмин.

Я подняла взгляд, боясь увидеть в его глазах насмешку или отвращение. Но вместо этого он взял моё лицо в свои ладони и чуть приподнял его, заставляя смотреть прямо на него.

– Ты красивая, – сказал он.

– Не-ет, я же знаю… Даже папа…

– Ты красивая, – повторил он, твёрдо и веско, как человек, который не привык повторять дважды. – И сейчас я докажу тебе, что это правда.

Он легко коснулся большим пальцем моей щеки – туда, где от недавних слёз боли осталась лишь мокрая дорожка, – и очертил скулу, спустился к уголку губ. От этого простого прикосновения по моему телу пробежала дрожь.

Затем Саид велел мне лечь и я, дико смущаясь, выполнила приказ. Его пальцы обхватили мою распухшую лодыжку, он склонился и поцеловал тонкую кожу у косточки, осторожно, почти благоговейно.

Меня будто током ударило.

Я не знала, куда деть руки. Сердце пропустило удар, потом ещё один, а затем пустилось вскачь, как безумное. Я вцепилась пальцами в покрывало, сминая ткань, боясь вздохнуть слишком громко.

Затем выше – по щиколотке, вдоль икры, он поднялся с поцелуем туда, где начинался подол юбки.

Моё дыхание сбивалось с каждым его движением, комната качалась перед глазами.

Я боялась, что потеряю сознание от этого наваждения. Чувствовала, как под его поцелуями мои колени подгибаются, как по телу разливается тягучий, обжигающий жар.

Никогда в жизни никто не смотрел на меня так. Никогда в жизни меня не касались с таким благоговением, словно я была чем-то святым, а не просто чересчур худой девушкой в очках.

Губы Саида поднимались всё выше, а его ладони скользили по моим бёдрам, задирая лёгкую ткань платья. Я видела, как тяжело вздымается его грудь, как он держит себя в узде – и от этого понимания внутри меня разгоралось что-то древнее и бесстыдное.

Я выдохнула его имя – не то шёпотом, не то стоном:

– Саид…

Он поднял на меня взгляд – тёмный, затягивающий, голодный – и, прежде чем поцеловать внутреннюю сторону бедра, проговорил:

– Скажи, что хочешь остановить меня сейчас, или я уже не смогу остановиться сам…