Сигнал из мёртвой орбиты

Глава 1. Окно

За шесть часов до перехода «Тезей» перестал быть местом, где можно было жить.

Жилой барабан уже тормозили, кружки и инструменты убирали в сетки, перегородки проверяли на ударную нагрузку. Привычная треть земной тяжести уходила. В ней Нора ещё могла притворяться, что корабль — маленький дом, собранный вокруг оси. Теперь дом раскрывал свою настоящую природу: сто восемнадцать метров баков, кабелей, пустоты и тонких оболочек, которые держали воздух только потому, что тысячи деталей пока соглашались работать вместе.

Последним местом, где сохранялись верх и низ, была кают-компания.

Марек объявил, что не даст остановить барабан, пока экипаж не закончит завтрак. Формальных полномочий на это у него не было. Зато у него был снятый кожух с кнопки торможения и отвёртка в кармане, поэтому Нора выделила ему одиннадцать минут.

— Девять, — поправила Юн, посмотрев на часы.

— Две ушли на спор. Их не считаем.

На столе стояли шесть одинаковых мисок с белковой кашей, одна луковица из гидропонного отсека и маленькая банка земляничного варенья. На этикетке не хватало буквы л. Банку подарила смена «Галатеи», решив, что исторический полёт требует исторической опечатки. Марек хранил её с отлёта от Земли и каждую неделю проверял срок годности.

Он разрезал луковицу на шесть частей. Доли получились разными.

— Командиру крупнее, — сказал Элиас.

— Командиру крайняя, — ответила Нора. — Крупнее тому, кто резал.

— Тогда это коррупция, а не завтрак, — заметила Юн.

Марек подвинул самый большой кусок Саиде.

— Учёному по растениям.

— Я изучаю формы жизни в экстремальных средах.

— Эта луковица пережила мою вентиляцию. Среда подходящая.

Саида съела кусок, хотя Нора знала: сырой лук она терпеть не могла. За три года подготовки никто этого не заметил, потому что Саида всегда доедала всё растительное, что ей предлагали, словно отказ мог быть истолкован как профессиональная нелояльность.

Лев пришёл последним. Он держал перед собой навигационную панель и сел, не отрывая от неё взгляда. Барабан уже замедлился настолько, что ложка в его миске весила почти ничего.

— Фаза? — спросила Нора.

— В допуске.

— Тогда убери.

— Я могу есть и читать.

— Я знаю. Убери.

Лев закрыл панель. Потом машинально взял пакет сахара, высыпал в чай и через секунду потянулся за вторым.

— Ты уже положил, — сказала Саида.

Он посмотрел на неё, затем на пустую обёртку.

— Нет.

Юн молча придвинула обёртку ближе.

Лев нахмурился так, будто доказательство было составлено с методической ошибкой, и всё равно высыпал половину второго пакета.

Элиас достал из кармана маленькую бумажную книжку. Обложку скрепляла полоска прозрачной ленты; на полях виднелись записи несколькими почерками.

— Нет, — сказал Марек.

— Я ещё ничего не спросил.

— Ты достал загадки.

— Через шесть часов мы можем встретить разум, с которым у нас не будет ни одного общего понятия. Это последняя проверка человеческого.

— Человеческое хочет спокойно доесть.

Элиас раскрыл случайную страницу.

— Что становится мокрее, пока сушит?

— Регенерационный сорбент, — сказал Марек.

— Полотенце.

— Плохо составлено. Полотенце становится мокрее, пока вытирает. Сушит вентиляция.

— В книжке написано «полотенце».

— Книжка не проходила приёмку.

Саида смеялась, закрыв рот ладонью. Юн попыталась не смеяться и подавилась чаем. Нора подала ей салфетку. Лев снова открыл панель под столом; зелёное свечение выдало его сразу.

— Одна минута, — предупредила «Ариадна».

Пол под ногами стал ощутимо легче. Варенье медленно ползло по стенке банки вверх, к крышке.

— После возвращения, — сказал Марек, — я съем настоящее яйцо. Не восстановленное, не напечатанное, не с этикеткой «структурный аналог».

— Ты каждый раз это говоришь, — сказала Юн.

— И каждый раз мне дают структурный аналог.

Саида хотела горячий хлеб, об который можно обжечь пальцы. Юн — сутки без медицинского браслета. Элиас сказал, что пойдёт под дождь, хотя на Земле бывал под ним дважды и оба раза простудился.

— Тебе нравится дождь? — спросила Саида.

— Нет. Но в детстве на «Галилее» техник рассказывал, что он звучит как плохо закрытый клапан. Когда я впервые услышал дождь, оказалось, что так и есть. Это было оскорбительно. Я хочу дать ему ещё одну попытку.

Марек показал на книжку:

— Вот это можешь записать. Человек летит к звёздам, чтобы предъявить претензию осадкам.

— А ты? — спросила Юн у Норы.

Нора посмотрела на них. Вопрос был простым, но готового ответа у неё не оказалось.

— Сначала вернёмся.

Лев поднял глаза от панели. Он ничего не сказал.

— Торможение барабана, — сообщила «Ариадна». — Держитесь.

Остаточный вес исчез мягко. Ложка Льва поднялась над миской. Шесть крошек хлеба поплыли в разные стороны. Элиас попытался поймать банку с вареньем и толкнул её к потолку, Марек — к двери; банка описала медленный круг и попала Норе в ладонь.

Несколько секунд никто не вставал. Уже звучал сигнал подготовки, а они оставались вокруг стола, пристёгнутые ненужными теперь поясными ремнями. Саида пальцем поймала каплю чая. Юн приклеила к переборке пустой сахарный пакет Льва. Марек забрал отвёртку и вернул кожух на кнопку.

Нора дала им ещё двадцать секунд.

Потом они разошлись по постам и снова стали экипажем.

Нора плыла по осевому переходу к командному модулю, подтягиваясь за скобы. За иллюминатором Нептун был синим полумесяцем размером с ноготь. Дальше, в черноте, Лакуна ничем себя не выдавала.

На двадцать восьмом кольце перехода её ждал Марек Восс. Он висел поперёк коридора, зажав коленями открытый сервисный люк. Из люка торчали две босые ступни и связка волоконных кабелей.

— Если это контроль допуска, — сказал Марек, не поднимая головы, — я всё ещё против.

— Против перехода?

— Против того, что люди называют эти скобы поручнями. Поручень выдерживает человека. Эта выдержит человека, Марс и ещё одну комиссию.

Нора подождала.

Марек наконец выбрался, закрыл панель и поставил на пломбе короткую поперечную черту. Его седые волосы стояли вокруг головы неровным венцом.

— Контур B даёт пузырь на третьей секции, — сказал он уже без игры. — Не критично. Но если на входе придётся держать накачку дольше четырёх минут, я хочу сбросить научную нагрузку.

— Сколько выиграем?

— Пять целых две десятых мегаватт тепла, которые не надо будет куда-то девать. Радиаторы не умеют восхищаться историческим моментом.

— Запрос внесён?

— «Ариадна» считает его преждевременным.

— Я считаю его принятым.

— Тогда мы с ней поровну ошиблись в тебе.

Марек оттолкнулся и ушёл к корме. Нора проводила его взглядом. На испытаниях «Харона» инженер, отвечавший за охлаждение, тоже просил ограничить нагрузку. Не отменить тест — только дать ему ещё один цикл диагностики. Нора тогда запросила цифры. Цифры укладывались в допуск. Кай улыбнулся с экрана и поднял большой палец.

Тридцать семь секунд спустя камера двигателя превратилась в белое пятно.

Нора оттолкнулась сильнее, чем требовалось, и ударилась плечом о косяк командного модуля. Боль была полезной: простой, нынешней.

В модуле уже находились все, кроме Марека. Шесть ложементов располагались вокруг центральной колонны, так что в невесомости не существовало пола. Лев Арден лежал относительно Норы вверх ногами, хотя в замкнутом барабане они спорили об этом определении уже три месяца. Перед его лицом висела полусфера навигационных данных. Лакуна была показана серой областью, похожей на пятно, которое забыли стереть со стекла.

Саида Рахман закрепляла на груди коробку с биологическими контрольными образцами. Там не было ничего живого сложнее спящих бактериальных спор, но обращалась она с контейнером так, будто несла через пожар ребёнка.

— Автоклавирование закончено? — спросила Нора.

— Два цикла. Внешний манипулятор стерилен до первого касания неизвестного, после этого он не возвращается в чистую зону.

— Если вернётся с образцом, который спасёт нам жизнь?

Саида затянула ремень.

— Тогда мы сначала докажем, что он спасёт, а не просто умеет казаться полезным.

Элиас Ренн тихо рассмеялся в соседнем ложементе.

— Запишем это как первое послание внеземной цивилизации человечеству.

— Это послание человечества самому себе, — сказала Саида. — Самые трудные обычно такие.

Элиас проверял сразу четыре канала связи: голос, жесты, световые импульсы и простую систему выбора из двух знаков. При встрече с разумом, которого никто не обещал, он готовился начать с «да» и «нет». Нора знала, что он двадцать лет изучал несуществующие языки, строил модели общения с облаками, колониями грибов и океанскими течениями, а в личном шкафчике держал бумажный сборник детских загадок. Он говорил, что загадка — единственная форма речи, в которой человек заранее признаёт своё непонимание.

Юн Со-мин проплывала между ложементами с медицинским сканером. Она была единственным человеком на корабле, которому разрешалось отменить приказ Норы одним словом, если дело касалось состояния экипажа. Юн относилась к этому праву без всякого удовольствия.

— Зрачки, — сказала она.

Нора посмотрела в синее пятно прибора.

— Спала четыре часа. Ела два часа назад. Головной боли нет.

— Я ещё не спрашивала.

— Ты каждый раз спрашиваешь.

— Поэтому командир каждый раз заранее отвечает и считает это эффективностью. Следите за точкой.

Точка ушла влево. Нора удержала взгляд.

— Тремор выше базового, — сказала Юн.

— У всех?

— У тех, кто понимает, куда летит.

— Тогда у Льва должно быть идеально.

— У Льва пульс шестьдесят три, — отозвался Арден. — В отличие от некоторых, я доверяю собственной математике.

Нора повернула к нему голову.

— Мы летим не по твоей математике. Мы летим по той части, которую проверили ещё восемьдесят человек.

— И всё равно называем её моей, когда нужно найти виноватого.

Юн закончила осмотр и закрепилась в пилотском кресле рядом с Норой. У неё были коротко остриженные волосы и слишком спокойное для этого утра лицо. Только правый большой палец раз за разом проводил по краю ремня.

— Экипаж допущен, — сказала она. — Включая командира.

— Какая щедрость.

— До первого симптома.

Марек влетел в модуль за девяносто секунд до закрытия люка, ударился ботинком о колонну, выругался и пристегнулся.

— Контур держит. Я всё ещё прошу автоматический сброс научной нагрузки при превышении на три градуса.

— Разрешаю, — сказала Нора. — «Ариадна», подтверждение?

Голос корабля шёл не из одного динамика. Он возникал рядом с каждым креслом с едва заметной разницей, как будто невидимая собеседница находилась сразу в шести точках.

— Подтверждаю. Порог внесён в аварийную логику. До расчётного начала накачки девять минут сорок одна секунда.

— Канал с «Галатеей»?

— Задержка четыре часа тринадцать минут. Последнее сообщение центра принято и проверено.

На общем экране появилась женщина с усталым лицом — руководитель полёта у Нептуна, жившая для них уже в прошлом.

— «Тезей», окно подтверждаем. Дальняя станция видит фазу на зелёном. Если вы это слышите, у нас для вас больше нет умных советов. Сделайте всё по процедуре. Вернитесь с невозможным, но сначала вернитесь.

Изображение замерло.

Нора не любила прощальные речи до опасной работы. Они заставляли людей заранее смотреть на себя как на память.

— Запись в архив, — приказала она.

— Выполнено, — ответила «Ариадна».

На секунду поверх пустоты развернулась схема Солнечной системы. Не для навигации — прощальная процедура требовала показать экипажу состояние всех мест, куда вернутся их сообщения. Земля находилась за четырьмя световыми часами и за множеством месяцев полёта. От неё пришёл общий пакет: облака над Тихим океаном, шум дождя, детский хор из марсианской школы, восемь миллионов коротких имён, отправленных людьми на случай, если за Лакуной окажется кому их прочесть. Внизу списка мигал ещё не построенный преемник «Тезея» — проект EYR-01 «Эвридика». Закладку первой секции назначили через восемнадцать месяцев; пока корабль существовал только как обещание вернуться за ними, если первое окно выдержит.

У каждого из шестерых был личный пакет. Саида записала отцу, что стерильный контейнер пережил старт лучше неё. Марек показал дочери сервисный люк и заставил камеру приблизить пломбу — доказательство, что перед самым историческим переходом он всё равно занимался сантехникой. Юн ничего не сказала, только положила ладонь на иллюминатор, когда Нептун занял его целиком. Элиас оставил три варианта первой фразы, а потом удалил их и записал: «Я ещё не знаю, с кем говорю».

Пакет Норы оставался пуст.

— До закрытия личного архива двадцать секунд, — тихо сообщила «Ариадна» только в её наушнике.

— Закрывай.

— Можно сохранить пустую запись как намеренную.

— Именно так.

Она не хотела оставлять матери слова, которые прозвучали бы завещанием. Не хотела оставлять Каю слова, потому что мёртвые не были адресатами. И не хотела признаваться самой себе, что эти две причины давно стали одной.

Схема погасла. Нептун снова оказался единственным знакомым миром за стеклом — слишком далёким, чтобы помочь, и достаточно близким, чтобы отказ от перехода ещё можно было назвать возвращением.

Лев увеличил серое пятно Лакуны. По краю области бежали числа.

— Фаза уходит на ноль целых восемь тысячных быстрее прогноза.

— Причина?

— Солнечный ветер. Ошибка дальнего гравиметра. Массовая неоднородность в самой Лакуне. Выбирай любое скучное объяснение.

— Мне нужно верное.

— Через полгода анализа я дам тебе три.

Марек хмыкнул.

— Особенно утешает, что там может быть массовая неоднородность.

— Это термин.

— Все неприятности сначала термины.

«Ариадна» вывела уточнённый коридор. Зелёная область допуска сжалась на два процента.

— Командир, — сказала она, — при текущей производной вероятен выход за мягкий предел через семь минут двадцать секунд. Жёсткий предел не будет превышен в течение одиннадцати минут.

До начала накачки оставалось восемь минут.

Нора почувствовала, как тело стало слишком большим для ремней. Не потому, что боялась. Она давно научилась не давать этому чувству имени. Просто кожа регистрировала каждую точку давления, язык — сухость воздуха, уши — работу насосов.

— Варианты, — сказала она.

Лев ответил первым:

— Начать сейчас. Мы войдём ближе к краю расчётной трубы, но в зелёной области. Окно после отмены не гарантировано четыре года.

— Цена ошибки.

— От выходной скорости плюс-минус двадцать километров в секунду до потери аппарата. Как и вчера.

— Марек.

— Контур выдержит раннюю накачку, если научную шину погасим сразу. Я бы предпочёл завтра, но завтра у нас нет.

— Юн.

— Физиологически экипаж готов. Раннее начало лучше восьми минут ожидания в креслах. Психика не любит обратный отсчёт больше физики.

— Саида.

— Стерильный режим не меняется. Если выйдем не туда, мои споры будут наименьшей проблемой.

— Элиас.

Он на секунду прикрыл глаза.

— Если Лакуна искусственная, изменение расписания может быть сообщением.

Лев резко повернулся к нему.

— С чего бы ей быть искусственной?

— С того, что мы не знаем, естественна ли она. Я перечисляю цену.

Нора смотрела на цифры. Они были в допуске. Кай тоже был в допуске. Эта мысль не означала ничего и требовала всего.

За минуту до взрыва «Харона» она могла остановить тест. По регламенту — без основания. В памяти годы спустя решение выглядело простым, потому что память знала огонь. Настоящее никогда не знало.

— Начинаем накачку сейчас, — сказала Нора. — Научную нагрузку снять. Всем подтвердить фиксацию.

Ответы пришли один за другим.

Лев не торжествовал. Это было почти хуже: он просто принял решение как единственно возможное.

Реактор поднял мощность. Где-то далеко за переборками ток вошёл в кольца фазовой установки. Корабль не задрожал — в вакууме и невесомости дрожь была признаком плохой инженерии, — но по корпусу прошёл низкий звук, который Нора почувствовала зубами. Радиаторы раскрылись полностью. На схеме тепловой фронт медленно полз к красной черте.

— Три градуса, — сказал Марек.

Научная шина погасла. На мгновение командный модуль остался освещён только аварийными полосами.

Лакуна всё ещё выглядела пустотой.

— Отклонение ноль целых девять тысячных, — сказал Лев. — Коридор согласован. Скорость входа номинальная.

— Дальность?

— Это неправильный вопрос.

— Тогда дай правильный ответ.

— Граница через восемь секунд.

Нора положила ладони на ручные рукояти. Они не управляли Лакуной; только двигателями ориентации и аварийным отсечением. Но человеку иногда требовалось держаться за то, что он действительно мог изменить.

— «Ариадна», режим перехода.

— Переход. Экипаж, возможны нарушения вестибулярного восприятия. Не сопротивляйтесь ремням. Не пытайтесь интерпретировать визуальные данные до подтверждения выхода.

— Легко сказать, — пробормотал Марек.

Нептун исчез.

Не ушёл за край экрана — перестал находиться на каком-либо расстоянии. Звёзды вокруг Лакуны сдвинулись на толщину мысли. Нора увидела чёрную щель и поняла, что щель не впереди: корабль уже был ею разделён, нос и корма существовали по разные стороны одного и того же мгновения.

Её внутреннее ухо сообщило о падении. Ремни одновременно давили на грудь и не касались её. На экране Лев открыл рот, но звук пришёл раньше:

— Ритм изменился.

— Какой ритм? — спросила Нора.

Арден следил за рядом фазовых всплесков. Они повторялись с промежутками два, три, пять, семь.

Узнавание мелькнуло на его лице быстрее, чем он успел его спрятать.

— Ожидаемая гармоника, — сказал он.

— Ты только что сказал, что она изменилась.