- -
- 100%
- +
— Отдыхайте, — дядя Видура застыл в дверях; в его взгляде нет радости от того, что он видит нас в этих стенах, — Омовение готово, вечером будет пир. Весь Хастинапур хочет видеть вас.
— Дядя, — Юдхиштхира усталым голосом, — Наш разум ещё полон лесного шума, а тела пахнут дымом костров, позволь нам этот вечер провести в тишине, Хастинапур дождётся нас завтра.
Дядя Видура медлит, но его добрые глаза тут же теплеют,
— Я передам Царю ваши слова. Отдыхайте.
Двери закрываются. Мы остаёмся одни в этой золочёной клетке. Накула и Сахадэва берутся раскладывать свои мешочки с травами, но делают это как-то механически, постоянно озираясь на высокие своды. Бхима подходит к столу, сжимает пальцами его вычурную ножку, словно проверяет дерево на излом; дерево стонет, но держится. Когда пальцы разжимаются, на полированной поверхности остаются глубокие вмятины. Бхима брезгливо вытирает ладонь об одежду, словно прикоснулся к чему-то липкому, сплёвывает и усаживается прямо на ковёр,
— Духота… — ворчит он, почёсывая затылок, — Здесь даже воздух тяжёлый, как мокрая шерсть. В лесу ты знал: если хрустнула ветка — это хищник. А здесь? Здесь тишина такая, что зубы сводит.
Юдхиштхира не отходит от окна; его пальцы всё ещё лежат на каменной резьбе,
— Тишина Хастинапура — это тоже оружие, и мы встретим её с открытыми глазами.
— Поди мудрить, — Бхима тяжело поднимается с ковра, — От твоих речей в животе только сильнее урчит. Пойдёмте на омовение, пока я не начал грызть эти золочёные ножки.
◆ ◆ ◆
Золотые подносы позвякивают, пар от густых соусов поднимается к потолку, смешиваясь с запахом дорогих благовоний. Слуги расстилают ткани, расставляют чаши с изысканными яствами. Мы рассаживаемся на полу, как привыкли в лесу у костра, но никто не спешит притронуться к еде. Никто, кроме Бхимы. Брат уже вовсю тянется к самому большому подносу, но на мгновение его рука замирает. В его взгляде мелькает что-то тёмное, старое — возможно память о том дне, когда речная вода приняла его тело, отравленное ядом Кауравов. Но это длится лишь миг. Бхима усмехается, словно бросая вызов самой смерти, и уверенно берёт первый кусок. Его желудок не знает страха, а воля к жизни переварит любую отраву этого дворца. Внезапный порыв ветра врывается сквозь щель окна тугой тягой — пламя в настенных светильниках испуганно вздрагивает, вытягивается и гаснет.
— Проклятье, — гремит в темноте голос Бхимы, и следом раздаётся металлический лязг задетого локтем подноса, — Эй, слуги! У вас тут экономят даже на свете или Хастинапур решил окончательно ослепнуть?
Рука замирает на полпути… Происходит что-то новое, что-то интересное. Я вдруг перестал чувствовать себя запертым… Тьма стёрла границы клетки. Мои пальцы сами, без участия мысли, находят край лепёшки, обмакивают её в соус и безошибочно подносят ко рту. Ни одного лишнего движения. Ни единого шороха о край чаши. Я жую в полной тишине, и внутри что-то с чётким звуком встаёт на место — тело помнит путь… Если я могу есть в темноте, я смогу и сражаться в ней. Всё лишнее отсечено. Всё, что мне нужно — это звук и направление.
— Арджуна, ты чего затих? — Бхима толкает меня плечом, пытаясь нащупать моё местоположение, — Ты там не уснул над соусом?
Я протягиваю руку и безошибочно вкладываю кусок лепёшки прямо ему в рот. Бхима на мгновение затихает, едва не подавившись от неожиданности.
— Ешь, брат, — тихо произношу я, чувствуя, как по губам скользит едва заметная улыбка, — Это самый честный кусок за сегодня.
— Мда-а? — Бхима шумно проглатывает еду, переваривая не только лепёшку, но и мою выходку, — Ну и хватка у тебя, Арджуна, в такой темени ты мне её чуть в глотку не забил!
В углу прыскает Накула, следом слышится сдержанный смех Сахадэвы. Даже Юдхиштхира негромко хмыкает где-то у окна.
— Бхима, не чавкай так громко, — сквозь смех вставляет Сахадэва, — А то Арджуна примет твой рот за мишень и начнёт стрелять туда лепёшками на скорость.
— Похоже, в этой темноте он видит твои зубы лучше, чем ты сам, — подхватывает Накула, — Будь осторожен: с такой меткостью он в следующий раз подложит тебе в рот корень горького нима, а ты и не заметишь.
Тьма в комнате взрывается хохотом. Братья больше не сдерживаются — смех Накулы переходит в звонкий клич, Сахадэва задыхается, согнувшись пополам, а Юдхиштхира смеётся открыто и глубоко. Даже сам Бхима, проглотив злосчастный кусок, начинает гулко ухать, сотрясая пол своими мощными ладонями. Напряжение, копившееся с самого въезда в город, лопается, оставляя после себя облегчение и дерзкую радость. Мы снова те же мальчишки из леса, и никакие стены Хастинапура не могут это изменить.
◆ ◆ ◆
Крики сменяются стрекотом цикад в дворцовых садах; тени становятся длиннее, вползают в залы, слизывают позолоту со стен; ветер приносит с Ганги сырую прохладу; пол становится холодным; факелы догорают, и тишина наконец обретает плотность… Время настало. Пальцы касаются дерева — оно привычно холодит ладонь. Длинный коридор. Оперение стрелы шуршит о кожу колчана. Ещё пара шагов в глубину двора, где тень от стены становится плотной и поглощает последние отсветы факелов… Стрела находит тетиву. Вдох… Шелест крыла мотылька. Скрип ворот. Треск остывающего камня в стене. Точка опоры под ногами и точка в сорока шагах. Пульсация. Сердцебиение останавливается… Удар тетивы по запястью — короткий, сухой всплеск воздуха, рассекаемого сталью… Тык. Глухой, плотный звук удара о дерево. Стрела уже там. Звук опаздывает. Снова. Рука ныряет за спину. Вдох. Натяжение… Тык. Ещё одна… Тык. Третья. Руки работают сами. Плечо, локоть, пальцы — единый рычаг. Отточено тысячами повторений. Не целюсь. Просто позволяю стреле вернуться домой в точку, которую уже занял своим вниманием. Туча, застилавшая луну, медленно сползает в сторону, и тонкий одинокий блик падает мне на кисть руки… Свет серебрит кожу. Выделяет жилы, бугорки на суставах. В этой белизне пальцы кажутся мне чужими… Грубая кожа… Опалённая лесным солнцем… Похожая на кору… Короткое движение к ножу… Сырой перегной… Запах дикого зверя… Лес давит… — Экалавья. Сын нишадов. Изваяние. В глазах нет страха. Нет подобострастия. Только тихая, пугающая преданность тени нашего Учителя. Я замер. Мой лук дрожит… Семь стрел юноши прошивают пасть пса… Мастерство, которое Учитель обещал только мне… «Твой палец, Экалавья. Большой палец правой руки». Блеск лезвия… Ни звука. Ни стона. Кровь — густая, тёмная — каплет на пыль, и окровавленный палец ложится в ладонь Учителя… Экалавья отдал тогда всё без остатка, совершив невозможное — он превратил свою преданность в плоть и кровь, принеся в жертву саму суть своего существования. Без этого пальца лук в его руках стал бесполезной палкой, и его великое искусство, добытое годами одинокого труда перед глиняным изваянием Дроначарьи, навсегда закрылось для него…
— Арджуна? — голос Дроны разрезает тишину.
Не слышал шагов…
— Ты стрелял в темноте, — он подходит ближе; его белые одежды в лунном свете кажутся неестественно яркими, — Я слышал каждый удар. Твоя стрела поёт чище, чем днём.
— Тело помнит путь, Учитель, — стены клетки внутри снова смыкаются.
— Сакшаткара, — произносит Учитель, глядя на три древка, застывших одно к одному, — Моё обучение закончено. Завтра толпа потеряет дар речи.
Глава III. ПЫЛЬ
— Город гудит, как растревоженный улей, — Накула подходит к окну, — Похоже, здесь собралась вся Бхарата-варша.
— Хр-р-рм, — подаёт голос Бхима, затягивая кожаные ремни на запястьях, — Хватит с меня глиняных мишеней и лесной романтики. Они хотят зрелища, братья. Дадим им то, что они хотят!
Юдхиштхира наконец поворачивается к нам, его пальцы слишком крепко вцепились в рукоять меча,
— Пора, братья.
Бхима с рывком перехватывает палицу,
— Встряхнём это болото!
◆ ◆ ◆
Тяжёлые створки ворот поддаются, впуская в проём ревущий океан звуков. Арена — разомкнутая пасть, под завязку забитая криком. Тысячи лиц сливаются в пёстрое, колышущееся полотно. Запах пота, дорогого благовонного масла и сухой пыли, которая уже стоит в воздухе тонкой взвесью. Солнце, едва выкатившись из-за шпилей дворца, жарит песок до белизны, заставляя щуриться; беспощадный свет, в котором не скроешь ни одной ошибки. На возвышении, в тени расшитых золотом балдахинов, застыли фигуры Старейшин. Слепой Царь Дхритараштра подался вперёд, будто пытаясь разглядеть движение в шуме толпы. Там же, по правую руку от Царя, восседает Царица Гандхари. Рядом — Дед Бхишма и дядя Видура. Чуть поодаль — Крипачарья, почтенный Наставник. И, конечно, наша Мать Кунти. Я чувствую её взгляд даже сквозь пыль и расстояние. Учитель Дрона входит в круг. Рокот трибун захлёбывается, натыкаясь на внезапную вертикаль его присутствия. Раздаются звуки мантр и пронзительный, торжественный зов раковин. В своих ослепительно белых одеждах, с седыми волосами и бородой, Дрона выглядит как Бог, спустившийся проверить, достойны ли люди его уроков. Рядом, словно тень, следует его сын, Ашваттхама; высокий, с мрачной решимостью в глазах и сияющим камнем во лбу, он кажется живым продолжением воли Отца, его карающей и верной рукой. Учитель останавливается. Взмах руки обрывает зов раковин.
— Юдхиштхира, старший из Пандавов! — голос Учителя вспарывает тишину, звеня чистым металлом, — Выходи со своими братьями. Явите мощь своего оружия и доблесть, достойную Предков!
Плечом к плечу, единым костяком, чувствуя ритм дыхания друг друга, мы выходим на открытый песок. Зной бьёт в лицо, перехватывая дыхание. Навстречу, застилая горизонт блеском золота и шёлка, движутся Кауравы — сотня сыновей дяди Дхритараштры, возглавляемая Дурьодханой; он идёт первым, тяжёлым шагом, пробуя воздух на вкус; его взгляд — нескрываемый вызов — впивается в Юдхиштхиру.
— Посмотрим, чего стоит ваша лесная школа, — цедит Дурьодхана, проходя слишком близко.
Брат Бхима не тратит слов. Он перехватывает свою тяжёлую палицу, и мышечный узел на его плече перекатывается под кожей, предвещая сокрушение. Дурьодхана скалится, его пальцы уже на рукояти собственного оружия. Дрона поднимает руку и делает резкий, рубящий жест. Юдхиштхира выходит в центр. Движения выверены и спокойны, он кажется воплощением невозмутимой воли. Его меч описывает холодные, безупречные дуги, отсекая пространство с точностью жреческого ножа. Никакой игры на публику — только чистота школы и строгая геометрия долга. Меч возвращается в ножны. По знаку Учителя на арену вылетает его колесница. Юдхиштхира взбирается на неё одним слитным движением и легко подчиняет бег животных едва заметному контролю пальцев, словно не он управляет, а просто позволяет провидению вести его руку. Колесница чертит на песке идеальный круг, рука резко натягивает поводья — копыта коней зарываются в песок, взметая пыль столбом. Наш выход. Мы врываемся в круг; сотни ног втаптывают песок, превращая арену в гудящий, раскалённый котёл; рядом — плечо брата, слева — сверкание золочёного щита кого-то из Кауравов; их топоры описывают тяжёлые дуги, копья прошивают воздух; вспышки металла — летящая в лицо пыль — соль на губах. В центр круга выходят Бхима и Дурьодхана, вращая палицы. Дерево и металл превращаются в размытые тёмные диски. Шаг, ещё шаг. Взгляды сшибаются. Удар палицы о щит — громовой раскат, от которого вздрагивает земля под ногами. Снова удар — треск дерева — скрежет металла. Песок бьёт фонтаном из-под тяжёлых стоп. Ещё удар — два горных обвала пытаются обрушить друг друга. Трибуна взрывается рёвом; тысячи искажённых лиц перегибаются через перила — толпа больше не смотрит, она жаждет крови.
— Смотри, Арджуна! — Накула кричит, пытаясь перекрыть толпу, — Они забыли, что это праздник!
Толпа раскалывается надвое. «Бхима! Бхима!» — «Дурьодхана!». Безумие течёт по рядам, как лесной пожар, перекидываясь с трибун на арену. Бхима и Дурьодхана больше не слышат правил — Учитель видит грань — его рука вскидывается. Ашваттхама тут же срывается с места и вклинивается между ними. Палицы недругов замирают в дюйме от плеч, они скалятся и глазами, налитыми кровью, буквально убивают друг друга взглядом.
— Довольно! — голос Учителя ввинчивается в хаос; рёв трибун натыкается на эту преграду, дробится, спотыкается, сменяется растерянным ропотом, — Смотрите! Сейчас вы увидите того, чей лук поёт на языке Богов. Мой лучший ученик — Арджуна!
Выхожу вперёд. Холод ночной арены… Тень лесного юноши без пальца ещё мелькает над зыбью песка… Вдох… Пыль. Пальцы вжимают дерево, рвут стрелу из колчана и намертво крепят к тетиве. Свист. Троекратный. Одна за другой стрелы уходят в зенит, рисуя невидимые параболы. Первая пробивает рог кабана. Вторая срезает лепесток лотоса, брошенного в воздух. Третья.. Тишина на трибунах становится болезненной, звенящей… — третья замирает в центре мишени, расщепляя древко первой. Рёв толпы взрывается; звук бьёт в грудь, вибрирует в доспехах. Вдох… Прижимаю сталь к губам — священный слог рождается в муладхаре, поднимается по центральному каналу, заставляя тело пульсировать в такт первозданному хаосу Огня.
— Оум… Агна-йе на-ма-ха.
Стрела уходит в пустоту; в мгновение эфир заряжается звуком и небо над ареной всполыхает; пламя лижет трибуны, выжигая кислород, превращая атмосферу в тяжёлое, текучее золото. Лица зрителей — искажённые в багровом свете. Жар бьёт в лицо; кожа сохнет. Следующая стрела,
— Оум Варунайя на-ма-ха.
Ледяной Свист. В раскалённое марево врывается импульс. Удар грома — и на арену обрушивается плотная стена воды. Шипение пара. Белый саван закрывает собой всё. Грязь, брызги, резкий запах озона. Я в центре этого хаоса, сухой и неподвижный… Внутренний жар гаснет. Холод Варуны выравнивает пульс. Пальцы находят древко следующей стрелы — почти невесомая, из пористого дерева.
— Оум Ваявья-йе на-ма-ха.
Короткий щелчок тетивы. Вектор смещается. Сверхзвуковой поток начинает закручивать воздух в тугую спираль, поглощая остаточное эхо стихий. Выдох — волна сжатого воздуха расходится от центра к краям. Небо над головой снова чистое. Прозрачное. Песок под ногами сух, словно влага ушла в иное измерение… Лук остывает… Тысячи глаз застыли в звенящем оцепенении. Ритм жизни изменился. Я чувствую, как натянуто само полотно реальности. Неподвижный, свинцовый взгляд Деда Бхишмы прожигает насквозь. Он сидит высоко, задрапированный в белое, как горная вершина, не затронутая земной суетой. В его глазах — узнавание силы, чью бездну он измерил до самого дна. Рядом — дядя Видура. Его лицо — маска спокойствия, но пальцы, сжимающие посох, выдают напряжение. Дхритараштра жадно впитывает рокот толпы, его губы беззвучно шевелятся. Дрона стоит неподвижно… «В мире не будет воина, равного тебе»… «Это знание — тюрьма»… «Нарушишь это и ты сожжёшь саму Дхарму»… Трибуны замерли. От Царей до торговцев. Они только что видели, как звук превращается в огонь, а мысль — в гранит. Достаточно ли этого, чтобы заполнить их внутреннюю пустоту? В воздухе всё ещё стоит запах озона и жжёного камня. Взгляд остановился на Дурьодхане. Его ярость пахнет гарью. Он не видит искусство, он видит препятствие, которое должно быть устранено… Но вдруг его взгляд ушёл в сторону и смотрит куда-то мне за спину… Что он увидел? Или — кого? — В проёме ворот стоит воин. Медь кожи. Тяжёлый, матовый блеск золота. Незнакомец идёт прямо на меня и спокойным голосом прошивает воздух,
— Арджуна. Всё, что ты показал здесь… я повторю это и сделаю лучше.
Слова падают на песок тяжёлыми слитками. Он не ждёт ответа. Он вскидывает лук, и без мантр, без подготовки, огненная астра Агни расцветает в его руках мгновенно, и её жар опаляет мне лицо. Вода, камни, ветер. Он делает всё, что делал я, но в его исполнении первоэлементы и стихии кажутся более первобытными и послушными. Учитель Дрона смотрит на него с тем выражением, с каким смотрят на призрака из забытого прошлого. Наконец незнакомец опускает лук… Мы стоим в центре замёрзшей арены; пространство между нами вибрирует…
— Теперь я равен тебе, царевич? Или ты сражаешься только с пустотой?
Лук в моей руке начинает петь — низко, предупреждающе. Тетива жжёт пальцы. Но прежде чем я успеваю сделать шаг, появляется Дурьодхана и торжествующим смехом разрывает застывший воздух,
— Приветствую тебя, о лучший из людей! — он хватает незнакомца за предплечья, его глаза горят безумным триумфом, — Моё Царство, мои братья и я сам — мы принимаем тебя. Кто ты? Назови своё имя, чтобы мир узнал, кто затмил солнце.
Воин не сводит с меня глаз,
— Я пришёл за поединком. Имена оставь поэтам.
Вперёд выступает Крипачарья.
— Чтобы вызвать принца крови, — его голос сух и колюч, как старый пергамент, — Ты должен сам назвать свой Род и своих Предков. Арджуна не может сражаться с тем, чьё имя не вписано в родословные Царей. Чей ты сын, воин? Чей ты крови?
…Из толпы выходит старик. Простая одежда, руки в мозолях от вожжей, страх в глазах. Он идёт, спотыкаясь, и незнакомец вдруг опускает лук и голову перед этим человеком. По трибунам прокатывается волна — сначала шёпот, затем резкий, режущий смех Бхимы,
— Возьми кнут, это твоё оружие!
Гул в толпе переходит в смех и в свист. Незнакомец замер в молчании…
— Арена эта — общая для всех! — вдруг он прерывает свою тишину, — Здесь присутствуют кшатрии, ещё более выдающиеся по силе, а ведь закон следует за силой. Какой смысл в ругательствах, утешении слабого? Поговори лучше стрелами, о потомок Бхараты, пока я на глазах у твоего Учителя не снесу сегодня стрелами тебе голову!
Я уже вижу, под каким углом его голова слетает с плеч, и одновременно внутри всё застывает в лёд — что меня сдерживает? В руке Дурьодханы блестит ритуальный сосуд,
— Если для боя ему нужно Царство, — он бросает дерзкий взгляд на Деда Бхишму и Учителя Дрону, — То я даю его ему! Прямо сейчас! Перед лицом Богов и людей я провозглашаю этого воина Царём Анги!
Тысячи людей захлебнулись вдохом. Дурьодхана наклоняет золотой сосуд и вода растекается по лицу незнакомца; тот опускается на одно колено, взгляд прикован к Дурьодхане,
— Что я могу дать тебе взамен?
Дурьодхана кладёт руку ему на плечо, заставляя подняться,
— Твою дружбу, — он разворачивается к трибунам, не убирая руки с плеча воина, — Кто бросит вызов Царю Анги — бросит вызов мне!
— Корона не спрячет запаха конюшни! — Бхима сплёвывает в пыль арены, — Помни это, когда будешь чистить коней своему новому хозяину.
Незнакомец не оборачивается. Дурьодхана крепче сжал его плечо,
— Посмотри на него — этот Бхимасена. Ты видишь конюшню, а я вижу героя, который затмил вас всех одним взмахом лука. Твоя желчь не изменит того, что сегодня вы проиграли человеку, у которого не было ничего, кроме его силы. А теперь у него есть всё.
Первый раз за долгое время слова Дурьодханы не пролетели мимо ушей как простой шум — они застряли во мне, как чужая стрела, которую нельзя вынуть… Кто этот воин?
Глава IV. КРОВЬ
— Подойдите.
Двор перед арсеналом замер под белым полуденным светом.
— Вчера весь мир ариев склонился перед вашим мастерством. Вы доказали право называться лучшими — ваша воля остра, а руки тверды. Я вижу перед собой воинов. Но, — голос Учителя неожиданно леденеет, — Ученик не может войти в мир, не отдав долг тому, кто открыл ему глаза. Гуру-дакшину.
Его лицо кажется высеченным из камня. Он не смотрит на нас — его взгляд направлен куда-то на север, в сторону богатых земель Панчалы,
— Моя гуру-дакшина — это не золото Хастинапура и не земли. Соберите войско и выдвигайтесь к Кампилье. Я хочу, чтобы гордый Царь Друпада, который когда-то назвал меня нищим, сам познал вкус дорожной пыли у моих ног. Тот, кто притащит мне его до заката связанным, как животное, — тот мой истинный ученик. Остальные — просто тени в дорогих доспехах.
Учитель замолкает. Мы стоим неподвижно, но воздух уже начинает вибрировать. Дурьодхана делает резкий шаг вперёд, выдернув меч с таким лязгом, будто он уже вскрывает горло врагу,
— Панчале не дожить до заката, Учитель!
— К бою! — ревёт Духшасана.
Сотня Кауравов срывается с места, хаос захлёстывает арсенал. Значит, это не просто конец обучения — это начало кровавой войны.
— Пусть напьются своей ярости, — Юдхиштхира приостанавливает нас, — Мы пойдём вторыми.
◆ ◆ ◆
Ветер бьёт в грудь. Жара стала ещё сильнее. Мы поднимаемся на холм, венчающий границу земель Панчалы.
— Отсюда, — негромко произносит Юдхиштхира, делая последний шаг на вершину, — Кампилья видна как на ладони.
Белые стены, неприступные, острые бастионы, словно зубы зверя режут горизонт. В направлении стен с тяжёлым рокотом копошится золотая пыль из-под колесниц Кауравов. Они несутся к северным воротам. Дурьодхана стоит во весь рост, его красный плащ бьётся на ветру, подобно языку пламени.
— Братья, смотрите, — Накула показывает на высотки бастионов.
Белая стена внезапно обросла шипами. И вдруг — оттуда обрушивается плотный ливень стрел на войско Кауравов. Золотая пыль внизу перемешивается с искрами стрел, красный плащ Дурьодханы больше не виден.
— Они колют воздух со стрелами, — голос Бхимы перекрывает вой ветра.
Ворота Кампильи распахиваются и оттуда выходит тёмная, монолитная лавина панчалийской конницы. Колесница Царя Друпады вспыхивает в центре этого потока, как раскалённый уголь. Полное наступление панчалийцев. Единый поток наступающих Кауравов очень быстро начинает дробится.
— Слепая ярость — плохой щит, — голос Юдхиштхиры звучит холодно и размеренно, пока он фиксирует взглядом каждое движение внизу, — Кауравы атакуют город, но Друпада атакует их волю. Мы не станем ломиться в закрытую дверь. Пока конница панчалийцев увлечена преследованием бегущих, их фланги обнажатся. Мы разделимся. Бхима, ты возьмёшь на себя пехоту и создашь заслон. Накула, Сахадэва — вы держите коридор. Арджуна, твоя цель — только Царь. Не трать стрелы на камни стен, бей в само сердце их строя. Мы войдём в Кампилью не как захватчики, а как хирургический нож — быстро, точно и там, где нас меньше всего ждут.
Юдхиштхира коротко кивает в сторону города — строй Кауравов рассыпается. Колесницы сталкиваются одна с другой, застревают в узких проходах перед рвами, образуя свалку у самого подножия стен. Брат провожает взглядом колесницу Друпады, которая всё дальше уходит от защиты бастионов.
— Смотрите, его фланг оголён, а воины слишком увлечены лёгкой добычей. Бхима, ты рассечёшь их поток пополам, отрезав Царя от пехоты. Арджуна, ты знаешь, что делать. Спускаемся!
Срываемся с места. Пять колесниц режут склон холма, набирая скорость. Внизу кипит жирная, удушливая пыль. Кауравы отступают. Проносится колесница Духшасаны, он вцепился в борта, лицо залито грязью, глаза пустые от ужаса; следом, в густом облаке поднятой пыли, мелькает колесница «Царя Анги». Он отступает, в ярости сжимая лук; его взгляд встречается с моим — воздух между нашими колесницами натягивается, искромечет, передавая в пальцы дрожь непрожитого боя.