Арджуна

Глава I. ЛЕС

Дерево лука врастает в ладонь, становясь продолжением костей; шершавое и тёплое, оно пахнет старой смолой и пылью тренировочной площадки.

— Юдхиштхира, выйди вперёд, — голос Учителя сух, как треск ломающейся ветви.

Старший брат подходит к рубежу и натягивает лук; в каждом его движении нет ни тени сомнения, лишь непоколебимая праведность.

— Видишь ли ты ту птицу на вершине дерева, меня и своих братьев?

— Вижу.

— Опиши мне, что ты видишь.

— Я вижу деревянную птицу, и Вас, Учитель, и братьев, и каждую ветку.

— Отойди в сторону. Ты не сможешь поразить эту цель — ты уже проиграл ей, впустив в свой разум весь лес.

Гул позора Юдхиштхиры отдаётся в висках тяжёлым ритмом; если даже безупречный брат не прошёл сквозь этот фильтр, то чего стою я со своим вечным внутренним шумом?

— Дурьодхана. Твой черёд.

Лидер Кауравов выходит вперёд, в нём нет смирения Юдхиштхиры; в каждом его шаге — тяжесть человека, привыкшего брать своё. Он вскидывает лук, и мышцы на его руках перекатываются, как тугие канаты.

— Видишь ли ты ту птицу на вершине дерева, меня и своих братьев?

— Вижу, Учитель.

— Опиши мне, что ты видишь.

— Я вижу Вас, вижу своих братьев, что стоят за моей спиной. И вижу птицу, которую сейчас собью.

— Отойди. Ты не сможешь поразить эту цель.

Дурьодхана замирает на мгновение, его лицо темнеет от сдерживаемой ярости, но… в этот миг всё куда-то отдаляется… шум ашрама как будто погружается в тёмные воды и тонет в рокоте гигантских кедров… Откуда эти воспоминания? Рокот проникает под кожу, словно возвращая меня в некогда забытые места… Небо касается горных вершин… Чувствую их ледяное дыхание… И встречное тепло раскрытых ладоней… Треск костра рядом с дорогой… Руки Матери, пахнущие диким мёдом… Она смотрит на меня, маленького, потерянного среди бесконечных стволов, и в её взгляде нет требовательности — только нежность. Эта чистота вымывает из сознания пыль ашрама, оставляя звенящую, острую прозрачность.

— Бхима. Что ты видишь перед собой?

Бхима тяжело дышит, сжимая лук так, будто это палица. В его позе — готовность сокрушать, но не созерцать.

— Я вижу дерево, Учитель. Его мощный ствол и густые ветви, что закрывают небо.

— Видишь ли ты что-нибудь ещё?

— Вижу птицу на самой вершине, — Бхима подаётся вперёд, напрягая мощные плечи, — Вижу её пёстрое оперение и даже плоды, которые она клюёт… Вижу братьев, ждущих своей очереди.

— Отойди. Ты не сможешь поразить эту цель, — разочарование Учителя оседает в воздухе тяжёлой пылью.

Один за другим мои братья разбиваются о невидимую стену, которую воздвиг Учитель. Они видят форму, они видят детали, они видят даже самих себя в этом лесу, но Дрона ищет не лучника. Он ищет саму стрелу, у которой нет памяти, нет братьев и нет страха перед промахом. Его фигура замирает рядом, и я ощущаю исходящий от него жар битв, которые он прошёл, и обжигающий холод дисциплины. В его молчании — требование быть совершенным или исчезнуть.

— Видишь ли ты ту птицу на вершине, меня и своих братьев, Арджуна?

— Нет.

— Видишь ли ты дерево, на котором она сидит?

— Нет.

— Видишь ли ты туловище птицы?

— Нет.

— Что же ты видишь?

— Глаз птицы.

Мир исчез. Исчезло дерево, исчезла сама птица как форма. Осталась только деревянная точка, в которую должна вернуться моя душа.

— Стреляй! — ликующий крик Учителя раскалывает тишину, как гром раскалывает небо над Гималаями.

Пальцы разжимаются. В этот миг я — не сын, не ученик и даже не человек; я превращаюсь в само остриё стрелы в миллиметре от чистой энергии намерения. Короткий щелчок. Свист. Глухой удар дерева о землю — и пустота… Опускаю лук, в пальцах возвращается привычная, ноющая боль, а мир вокруг — обретает свои плотные, хаотичные очертания… Учитель подходит ближе и кладёт руку мне на плечо, его глаза горят гордостью…

— Только ты, — негромко произносит он.

В его словах я слышу приговор; я обречён видеть только цель, проходя мимо всего остального.

— Арджуна! Твой выстрел обогнал мой взгляд! Я даже моргнуть не успел! Ты здесь вообще? — голос Бхимы гремит над самым ухом, а его тяжёлая ладонь сразмаху обрушивается мне на спину, вырывая из оцепенения.

— Здесь.

Юдхиштхира кладёт руку мне на лопатку — его ладонь тёплая, спокойная, как сама земля. Но мой взгляд невольно уходит в сторону Кауравов — Дурьодхана стоит неподвижно, и от него веет холодом открытой могилы, он смотрит на меня не как на брата, а как на препятствие, которое нужно выкорчевать.

— Пойдём, Арджуна, — тихо говорит Юдхиштхира, — Учитель доволен, сегодня ты превзошёл всех.

Я киваю, но пустота не уходит. Как будто я выстрелил в небо, а оно не ответило.

◆ ◆ ◆

Идём в лагерь на доносящийся запах дыма. По дороге Бхима, захваченный азартом сегодняшней победы, что-то громко и восторженно рассказывает, смеётся… Но мой слух сейчас, подобно лодке, прибивается к шелесту текущей рядом Ганги. Она величественно несёт свои воды мимо наших амбиций и страхов. Для чего всё это? Ганга молчит… Я обучаюсь, как сражаться, но я не знаю, за что… Дрона останавливается у самой кромки воды. Коротким жестом он приказывает остальным идти к костру, оставляя нас двоих. Его фигура в сумерках кажется высеченной из того же базальта, что и прибрежные валуны.

— Арджуна. Сегодня ты перестал быть зрителем… — его голос резонирует с потоком Ганги, — В мире не будет воина, равного тебе. Это не просто дар, это мой обет тебе и твоя тюрьма. Я передам тебе знание, от которого содрогнутся Боги, но помни: чем неотвратимей оружие, тем меньше лиц остаётся в твоём мире.

Он оборачивается к огням лагеря, где Бхима что-то громко доказывает братьям.

— Иди. Твоё время ещё не пришло, но оно уже близко.

◆ ◆ ◆

Вечерний костёр жадно пожирает сухие ветки, выбрасывая снопы искр в чёрное небо. Запах печёного творога и дыма смешивается с ароматом ночных трав. Бхима, раскрасневшийся и громкий, размахивает огромным куском лепёшки, пересказывая сегодняшний урок так, будто это великая битва.

— …И тут Дрона говорит: «Отойди, Бхима, ты впустил в разум плоды на ветках!» — он заливисто хохочет, толкая локтем Сахадэву. — Клянусь, я просто подумал, что из этой птицы вышел бы неплохой ужин, если бы она была настоящей!

Юдхиштхира, прислонившись спиной к стволу дерева, задумчиво вертит в руках неоперённую стрелу.

— Учитель прав… — негромко произносит он, — Мы ищем цель снаружи, но проигрываем ей внутри себя. Моя праведность мешает мне видеть так же чисто, как видишь ты, Арджуна. В жизни слишком много разнообразия, чтобы я мог просто вычеркнуть всё ради одного удара.

Я слушаю их голоса, каждый из них взял от урока своё. Бхима — азарт, Юдхиштхира — повод для раздумий о долге. В их словах — жизнь, шутки и простота. В моих мыслях — только ледяная пустота и звенящий глаз птицы, который всё ещё стоит перед моим внутренним взором… Я чувствую, что Ганга ещё не закончила говорить со мной…

— Ешь, пока огонь греет, — Бхима протягивает горячую лепёшку, — Завтра Дрона снова заставит нас выжимать пот из костей.

◆ ◆ ◆

Туман медленно расползается по берегу, путается в кустах, в корнях деревьев и спускается к самой кромке воды, где река кажется продолжением лесного мрака… Дрона заходит в воду первым; его силуэт растворяется в дымке, а шаги отзываются затаённым эхом в самой глубине Ганги. Мы следуем за ним, чувствуя, как ледяное течение обжигает щиколотки… Тишина взрывается! Огромный чешуйчатый крокодил вырывается из мути, и его челюсти тут же смыкаются на бедре Учителя! Юдхиштхира каменеет; Бхима делает вдох, чтобы закричать; мои руки действуют сами — пять стрел одна за другой уходят в цель; короткие удары в плоть сливаются в один звук, и зверь, подсечённый сталью, разжимает челюсти и медленно, словно нехотя, оседает на дно, превращаясь в ещё одну тень среди речных камней. Дрона стоит неподвижно. Он игнорирует рану, хотя кровь уже окрашивает воду вокруг его бедра в тяжёлый багрянец. Его взгляд прикован ко мне.

— Пока другие тонули в собственном страхе, ты уже закончил битву, — Учитель делает шаг, кровь уходит вниз по течению, — Подойди, Арджуна.

Я подхожу ближе. Дрона жёстко вцепляется в мои плечи, и я кожей чувствую жар его пальцев, который передаёт мне немую готовность Учителя к тому, что должно сейчас произойти.

— Теперь ты готов. Слушай и запоминай. Оум Брахмаширасе Намо Намаха. Это — Брахмашира-астра, оружие, способное стереть само Мироздание.

Каждый слог мантры вжигается в мой разум. И я чувствую, как моё основание начинает вибрировать вместе с Мирозданием, как будто сквозь меня проходит тектонический сдвиг.

— Никогда, — Дрона сжимает мои плечи, заставляя смотреть в самую глубину своего существа, — Никогда не направляй это оружие против человека. Нарушишь это — и ты сожжёшь не врага, а саму Дхарму.

— Для чего тогда эта сила? — мой голос дрожит, едва пробиваясь сквозь нарастающий гул в висках, словно всё моё существо внезапно стало тесно для этой пробудившейся бездны.

Дрона не отпускает моих плеч, и его пальцы впиваются в кожу ещё сильнее:

— Это оружие — замок на вратах бездны. Оно предназначено для тех, кто не рождён Матерью, для тех, чей дух презирает законы Земли и чья мощь угрожает самим основам Бытия. Ты — страж этого мира, Арджуна, а не его палач.

Дрона разжимает пальцы и отступает на шаг, и я вновь чувствую грунт под ногами. Молча склоняю голову, принимая это бремя, которое теперь ощущается тяжелее любого доспеха, и чувствую, как вибрация постепенно затихает, превращаясь в скрытый, затаившийся до времени холод. Дрона поворачивается к гаснущему костру — он теперь кажется не просто Учителем, а древним стражем, который только что передал мне ключи от клетки хтонического зверя. Весь мир словно вокруг затаил дыхание. Поднимаю взгляд на братьев и в глазах их вижу привычное тепло и немой вопрос — остался ли наш брат прежним или та бездна, что смотрела на него из глубин мантры, поглотила Арджуну навсегда.

Глава II. ЗВУК

Ночь не приносит забвения, она лишь обостряет чувства до предела. Тело всё ещё вибрирует от полученной мантры, словно я — колокол, по которому только что ударили Боги. Справа доносится глубокий, рокочущий храп Бхимы — звук лишён изящества, но в нём — абсолютная надёжность; от его массивного плеча исходит жар, накопленный за день борьбы, и этот тепловой контур очерчивает границы моей безопасности. Юдхиштхира не спит. Я не вижу его, только чувствую запах сухой травы и старого пергамента. Он погружён в глубокие раздумья, но его молчание не давит; оно кажется тяжёлым лишь для него самого, а для меня и для братьев оно излучает покой и ту незыблемую ясность, что настраивает наш внутренний слух, как мастер настраивает тетиву, убирая дребезжание страхов. В Юдхиштхире мы находим опору: пока он держит на своих плечах невидимый груз ответственности за наши судьбы, мы можем оставаться собой — свободными от яда сомнений и необходимости блуждать в хитросплетениях Дхармы. Рядом едва слышно ворочаются близнецы. От Накулы и Сахадэвы всегда исходит аромат горьких притирок и свежести ночного лотоса — запахи жизни и исцеления, которые они хранят в своих ладонях. Для нас они — та мягкая, но несокрушимая связь, что соединяет нашу силу с мудростью Земли, превращая пятерых братьев в единое дыхание, в пять пальцев одной руки.

Новый день уже просачивается сквозь щели бамбуковых стен холодным предрассветным туманом. В его призрачности есть что-то успокаивающее и пророческое: этот покой — лишь тонкая плёнка на поверхности кипящего океана, и как только солнце коснётся шпилей Хастинапура, наши ученические будни навсегда останутся в прошлом. Закрываю глаза, позволяя этому осознанию осесть внутри тяжёлым осадком, и наконец проваливаюсь в глубокий, лишённый сновидений сон…

◆ ◆ ◆

Тяжёлые створки главных ворот со скрипом расходятся, и нас встречает плотный, застоявшийся жар человеческого муравейника… Мы внутри. Спустя целую жизнь! Шум толпы окутывает вместе с сотнями любопытных глаз — люди пытаются разглядеть в нас тех детей, что покинули этот город много лет назад. Узнаёт ли этот город во мне того мальчика, что когда-то бегал по его пыльным дорогам, или я стал для них просто чужаком с обветренным лицом? Оставляя за спиной гомон толпы, мы вступаем под своды дворца, где живая суета улиц, наткнувшись на холодную невозмутимость камня, окончательно гаснет. Белый мрамор, искусно украшенный резьбой, высокие колонны, уходящие в полумрак потолков, плиты, сложенные в длинные коридоры, у которых нет конца и края… Хастинапур встречает нас не радостью, а золочёной клеткой дворцовых анфилад. В каждом поклоне стражника, в каждом шелесте шёлковых одежд придворных чувствуется напряжение. Время здесь будто течёт иначе, оно не измеряется движением солнца, а дробится на мелкие кусочки церемоний и предписаний, за которыми легко потерять себя. Пространство дворца начинает сужаться, направляя нас к самому сердцу Царства. Наконец-то! Она стоит неподвижно, её фигура кажется хрупкой на фоне массивных колонн, но в её глазах — мудрость и стержень женщины, которую не согнуть никаким дворцовым интригам; она смотрит на нас, и я вижу, как в её глазах вспыхивает нестерпимая радость, смешанная с глубокой, почти болезненной тревогой; в уголке лепестка её глаза закипает одинокая слеза, которую она не спешит смахивать, и эта капля кажется мне чище всех драгоценных камней на сводах Хастинапура. В этот миг перестаём быть воинами Дроны, мы снова её сыновья. Опускаюсь перед Матерью, касаясь ладонями её стоп; братья повторяют мой жест.

— Дети мои… — её голос едва заметно дрожит, срываясь на выдохе; она протягивает руки и касается моих волос, затем щёки Юдхиштхиры, словно не веря, что мы — из плоти и крови, а не призраки из её долгих ожиданий, — Вы вернулись.

Поднимаю голову и накрываю её ладонь своей. Мои пальцы, огрубевшие от тетивы, кажутся слишком суровыми для её нежной кожи.

— Ты стал другим, Арджуна, — шепчет она, вглядываясь, — Твои глаза… в них теперь слишком много неба и стали.

Мать находит в себе силы улыбнуться, хотя я чувствую, как её пальцы судорожно сжимают моё плечо, будто пытаются удержать от неведомой опасности. Она быстро смахивает слезу, выпрямляя спину, и её лицо вновь становится маской непоколебимой Царицы.

— Идите, — она произносит тихо, направляя нас к трону, — И не давайте им увидеть вашу слабость, даже если эта слабость — любовь ко мне.

Двери распахиваются. Тронный зал ошеломляет своим масштабом. По обе стороны от широкого прохода, ведущего к возвышению, замерли гигантские изваяния слонов, высеченные из тёмного камня; их бивни, окованные золотом, блестят в свете факелов, а пустые глазницы смотрят на нас с холодным безразличием древности. У подножия этих исполинов всё кажется мелким, суетным, кроме власти, которая здесь вершится, а на самом возвышении — застыли те, кто держат нити наших судеб; каждому по очереди мы выражаем почтение, соблюдая незыблемый порядок Раджьи. Дрона в официальном облачении стоит, оставаясь неподвижным изваянием. Мы встречаемся глазами. Всего на миг. В его взгляде больше нет той лесной мягкости, только холодный расчёт ювелира, оценивающего остроту клинка после закалки. Рядом с ним, подобно белому утёсу, возвышается Дед Бхишма. От него исходит фундаментальная мощь; кажется, будто сам воздух вокруг него очищается. Вековым взглядом безвременной печали он смотрит сквозь нас, словно видит события, которые ещё не наступили. Дядя Видура стоит чуть в стороне от трона и одобрительно кивает. Его фигура не подавляет мощью, но от неё исходит спокойствие глубокой воды; а в его добром взгляде нет ни малейшего желания испытать нас на прочность или взвесить пользу для этого дома — лишь взгляд, в котором возвращённая надежда мешается с печалью человека, слишком много знающего о Дхарме и о цене, которую порой приходится платить за её соблюдение. В густой тени за спиной Царя замер прищуренный взгляд дяди Шакуни. Он не шевелится, но я кожей чувствую, как он просчитывает нас, словно кости в своей игре; его глаза скользят по моим рукам, по плечам братьев, выискивая зазубрину там, где Дрона выковал сталь. В самом центре этого мира застыл — Царь Дхритараштра. Он подаётся вперёд; его лицо напоминает застывшую маску, высеченную из белой кости,

— Подойдите ближе, — голос хриплый, властный, — Я хочу «увидеть» своих племянников.

Делаю шаг. Его руки находят мои плечи. Тяжёлые, сухие пальцы впиваются в мышцы, прощупывают кости, словно пытаются определить, из чего я сделан. Тело замерло как камень. Дхритараштра смыкает руки на мне, и, зажатый в его объятиях, я чувствую, как его пальцы вдруг перестают дрожать.

— Ты вырос, Арджуна… — его губы растягиваются в подобии улыбки, слепые глаза смотрят в пустоту… — Твои плечи крепки, словно ворота Хастинапура. Но помни: даже самые крепкие ворота держатся лишь на милости того, кто внутри.

Он прижимает меня к себе сильнее, почти до хруста.

— Гандхари, — он наконец разжимает пальцы, — Твои племянники здесь. Они больше не дети.

Дхритараштра отстраняется так же внезапно, как и притянул, и я снова могу дышать. Всё замерло в ожидании слова Царицы. Повязка на её глазах кажется частью её лица — её крайний обет, её преданность слепому мужу, ставшая плотью. Она медленно подымает руку, и я тут же подаю ей руку навстречу, стремясь сократить расстояние и коснуться её пальцев прежде, чем она начнёт искать опору в пустоте.

— Приветствую тебя, Арджуна.

— Спасибо, Царица-Мать.

— Твои руки холодны, — произносит она, сжимая мою руку.

Раздаются звуки тяжёлых шагов, звон оружия и едва уловимый шёпот, который тут же стихает. Оборачиваюсь — из тени колонн торжественно, словно захватывает пространство, выходит Дурьодхана, он останавливается в нескольких шагах, и воздух между нами начинает ощутимо густеть и становится вязким.

— Добро пожаловать домой, кузен, — в его голосе сочится притворное радушие, под которым пульсирует неприкрытая ненависть, — Надеюсь, лесная пыль ещё не совсем забила тебе глаза, и ты сможешь оценить блеск истинного величия Куру.

Он делает ещё полшага, сокращая дистанцию до предела.

— Мы подготовили для вас праздник. Но Хастинапур не любит слабых гостей. Посмотрим, чему на самом деле научил тебя Дрона, или ты просто научился хорошо прятаться в кустах.

Смотрю ему в глаза; внутри всё напрягается, как тетива перед выстрелом — ещё совсем недавно мы все жили в лесу, делили еду и кров под одним небом, а сейчас мы уже «его гости». Плечо Бхимы рядом — чувствую его жёсткое напряжение. Тишина становится острой.

— Пыль дорог одинакова для всех, — раздаётся спокойный, глубокий голос дяди Видуры; он делает шаг, мягко вставая между нами, и невидимая нить напряжения лопается, — Но здесь, в Хастинапуре, она быстро сменяется дурманом масел и праздностью. Дурьодхана, твоё гостеприимство похвально, но братьям нужно смыть усталость пути.

Видура кладёт руку мне на локоть,

— Идёмте. Дворцу тоже нужно привыкнуть к вашим шагам.

◆ ◆ ◆

Распахиваются тяжёлые двери; в нос бьёт приторный запах благовоний и старой пыли. Всюду золото. Оно отражает свет факелов и дробится на тысячи острых осколков. Огромное ложе застелено шёлком; ткань на вид холодная и скользкая, как змеиная кожа. Бхима останавливается посреди комнаты и с недоверием вонзает пятку в мягкий ковёр.

— Осторожнее, братья, — его голос басит в тишине покоев, как камнепад, — Кажется, нас решили утопить в этом болоте роскоши прежде, чем мы успеем дойти до обеденного стола, — Бхима делает ещё несколько недоверчивых шагов по ковру, — Ноги вязнут. Арджуна, присматривай за Сахадэвой, а то этот ворс поглотит его целиком вместе с его лечебными травами.

Юдхиштхира молча проходит к окну, которое расположено слишком высоко, касается резьбы, словно проверяет, не захлопнется ли капкан.