Власть Зверобога
- -
- 100%
- +
– Именем Предков! Все слышали? Рабыня! – вопила Крученая Губа, врываясь в сонные дома. – Синевласая Лань больше не дочь вождя. А с рабыней – делай что хочешь. Поглядите на этих цыпочек. Сожгли метлу, думают, она виновник их бед. Глупые принцессы! Убежали, спрятались на краю деревни, думают: к ним не дотянутся волосы стыда, не обмотаются вокруг шей и не задушат. А для чего придуманы законы? Если Храбрый Лис не вернется, я первая брошу в преступницу камень. А Маленькой Лилии требуется большая порка!
– Ну-ну, только сестренку не задевай. Вспомнишь, кто научил меня в детстве танцу Ликующего Топора. Надеюсь, Крученая Губа не забыла, что я чемпион по раскалыванию тыкв?
Женщины, стряхнув с плеч хныкающих детей, ухватились за изогнутые края кувшинов и потащили к дому Побед.
На площади собрались старейшины, чтобы разделить воду. Они медленно раскупорили узкие горлышки, и тягучие струи наполнили базальтовые чаши. Губы младенцев с жадностью впивались в млечные края, выпивая до последних капель.
– А ты уходи. Рабыням не положено с нами пить! – завизжала Крученая Губа, заметив меня в очереди за водой. – Разве тем, кто вызвал засуху, полагается хотя бы капля, отобранная от младенцев и кормилиц?
Отец со злостью отшвырнул мою чашу из-под ленивой струи. Сосуд взлетел дугой, ударился об жернов и осыпал осколками почву под ногами.
Громко захныкала Маленькая Лилия. Кусочек обсидиана поранил ее, на щеке выступила кровь. Я обняла малышку, приклеила к ранке листочек иззы:
– Не плачь, пустяки, царапина скоро заживет.
Мой укоризненный взгляд взбесил Несокрушимого. На висках выступили скрученные вены, казалось, невидимая сова запустила когти в седую голову, пытаясь раздавить.
Он сказал:
– Прочь, негодная дочь! Не проси воды. Не облизывай губы. Не умоляй глазами. Не получишь ни капли. Лучше бы ты умерла при рождении. Лучше бы не родилась на позор нашему роду. Несчастная, будь проклята! И я, породивший тебя, лишаю себя и твою мать драгоценных капель, пока небо не простит нашу кровь за неслыханную дерзость.
– Суров наш вождь, но справедлив, – закивали головами женщины, а малыши прекратили плакать и ныть.
– Уверена, Старший жрец не отменит казнь, – прошептала, ужалив взглядом Крученая Губа.
Я убежала в свой любимый уголок.
На южной стороне леса пышно сплелись кронами два шоколадных дерева. Темно-зеленые листья осыпались прахом под ногами, ароматом цветов пропитались голые ветви и шершавая кора.
О брошенном гнезде синепера никто из моих сородичей не знал.
Я взобралась вверх по стволу и уселась в удобную развилку между ветвей. Это гнездо я нашла в прошлом году. Большой синепер сплел его из гибких ветвей и укрыл дно голубым пухом и лепестками орхидей.
Крупные синеперы в наших краях давно перевелись. Никто не помнит этих удивительных птиц. Лишь по обнаруженным перьям можно представить насколько они были красивы.
В гнезде можно было калачиком свернуться на дне. Стволы качались и баюкали, густые ветви усмиряли зной.
Ни один человек не догадался бы меня здесь искать.
Топай от ярости ногами, Жабий жрец, проклинай мои синие косы и красоту. И ты, Крученая Губа, ищи, сколько хочешь, бегай по чужим домам, заглядывай под кровати и кричи: «Рабыня сбежала! К ноге надо было жернов прицепить!»
Не вернусь. Я вытащила из-за пояса любимую трубку. Мамину. Из тайного сундучка. Я набила ее размятыми стручками маккао и с удовольствием затянулась горячим дымком.
Закрыла глаза… поперхнулась…
О, маккао, исцели сердце, усыпи навсегда!
Разве я виновата в том, что нет дождя?
Люди глупы с рождения, но они еще больше глупеют, когда собираются в стаи.
Незаметно я заснула… Погрузилась во тьму…
Мир вокруг меня или ад?
Я все-таки вывалилась из гнезда, и Жабий жрец, поймав летящее тело, схватил за плечи и развернул лицом к себе.
Чудовищные обвинения разорвали сердце.
– Глаза Кецалькоатля не позволят скрыться. Пришла пора. Собирайся. Ты узнаешь, что делают с теми, кто нарушил табу. Не вырывайся. Усмири гордость. На скале Виноватых Женщин мы останемся наедине, и ты познаешь тайны, скрытые от разума человека. Страдание – душа богов. Твой плач усладит сердце Пернатого Змея долгим блужданием по лабиринту боли.
Он связал руки и привел на скалу Виноватых Женщин.
Там не было костей, их давно растащили грифы, лишь ветер гонял между камней охапки волос, переплетенные сухими цветами и перьями. Длинные ленты выцвели на солнце и тянулись, трепеща, в небо, словно пытались улететь.
«Что сделает со мной бог? Раздробит мои кости? Выклюет глаза? Или вырвет когтями сердце? А может быть, высосет мозг?»
Палач сказал:
«Когда Кецаткоатль прикоснется губами к губам, ваши души сольются и познают единство. Соединится низкое и высокое. Горькое и сладкое. Искупление и грех. Они смешаются, как серая земля с асбестом».
«И грянет взрыв?»
«Взрыв не убьет тебя. Лишь распалит. Ты ослепнешь. Превратишься в белую глину для моих рук».
«Ты тоже бог?»
«Я мастер музыки, которую любит скала Виноватых Женщин. Я буду долго играть. А потом размозжу хребет с одного раза – не успеешь крикнуть, увидишь собственные кости».
Жабий жрец поднял топор, на острие которого красовалась выточенное сердце кетсаля, и сказал:
«Бог – страдание. Накорми страхом, и он улыбнется людям».
Громко хрустнули позвонки, оборвался столб мозга.
Умерли руки и ноги, пальцы впились в каменную пыль.
Хруст костей отделил боль от разума.
Брызги крови жадно выпил песок.
Топор упал.
Зрачки отразили зрачки. Лицо жреца закрыло небо.
Мысли заговорили без слов:
«Ты не напугана. В глазах нет боли. Я жду. Безумствуй, требуй, умоляй!»
«Обратной дороги нет – вот моя боль. Остального не боюсь».
«Боги ждут слез».
«Не дождутся. Лучше убей!»
«Пернатый Змей молчит. Накорми бога».
«Чем?»
«Человеческий страх – сладчайшее из яств».
«Я отравлю его насмерть».
«Нам нужен дождь. Моли о нем. Кричи. Страдай!»
Жабий жрец повесил ритуальный топор на пояс, с лезвия скатилась тяжелая капля.
Кровь.? Чья кровь?
Тень синих перьев скользнула по бесчувственному телу, даруя прохладу пересохшим губам.
«Что сделал ты со мной?»
«То, что никто не посмел».
Жрец наклонился к лицу, трупный язык вывалился из норы, обрамленной гнилыми зубами. Он облизал соль с моих щек и лба».
«Ни слезинки не нашел».
«Уйди!»
«Так говорят все женщины. Ты не разжалобишь меня».
Мерзкие пальцы поползли по груди, сорвали пояс, коснулись бедер.
«Я жаждал ввести тебя в дом женой».
Еще одна тяжелая багровая капля зашипела на раскаленном песке.
Жрец поднялся надо мной, как исполин.
Черный вопль, расколовший небо, смел грязную тень прочь, обратив ее крестиком улетающего грифа над головой.
Я осталась одна.
Зрачки глядели на солнце, огонь расплавлял дно глаз. Ослепнуть – лучшая награда перед встречей с жестоким богом.
Он должен прийти. Он не спешил. Я высыхала от жажды, как змея на раскаленном песке.
Я ждала.
Час. Два. Три.
Солнце уже скрылось за скалой, а бог не появлялся.
Тени острых вершин удлинились и заслонили раскаленное тело от пекла. Юркая ящерка промелькнула и скрылась в камнях, гриф снизил круги, и тень широких крыльев освежила лицо.
Кто-то задел веки – я открыла глаза.
Маленькая игуана испуганно отпрянула от лица. Чешуйки на боках блеснули ослепительным изумрудом.
Я вспомнила эту маленькую ящерицу.
Храбрый Лис ловил малюток голыми руками и насаживал на острые ветки. Ящерки медленно коптились в дыме костра, их сок стекал на угли. Юноша, запрокинув лицо, слизывал летящие масляные капли, и с хрустом перемалывал зубами вяленые хвосты:
– Мое тело станет таким же выносливым, живучим и ловким, как тело игуаны, – хвалился он. – Но и о твоем теле надо позаботиться. Эту, самую жирную ящерицу, я приготовлю для тебя. Вырастешь – будешь быстрой и плодовитой, как игуана.
Вытащив добычу из мешка, он удивился:
«Погляди. У ящерицы синие глаза».
«Отпусти ее. У мамы такие глаза. И у меня. У нас одна кровь».
«Смеешься! Человек не родня игуанам».
«А вот и родня!» – я вытряхнула мешок, и стайка пленниц скрылась в камнях.
«Это глупо, – сказал Храбрый Лис. – Все равно их поймают братья.
«Не поймают. Игуаны умные. Им хватит одного урока, чтобы впредь вам не попадаться».
Маленькая игуана снова коснулась моего лба.
Пусть бы она вонзила зубы в глаза, пусть бы прокусила жилы!
Я устала умирать. Тело покрылось волдырями. Солнечные лучи прожарили его до костей. Острые грани песчинок сверкали, как маленькие стрелы, и горели острее граней алмаза, ярче золы из костра.
Снова быстрая тень разбудила меня.
Игуана вернулась не одна. На мои плечи и грудь уселась целая стайка ящериц, и все, не мигая, наблюдали за мной.
Игуана замирает на месте, если чего-то боится.
Мелкие ящерки опасаются любого шороха, страшатся собственной тени. Шевельнусь – и малютки вмиг исчезнут, превратятся в высохшие корешки. А некоторые могут стать прозрачными, как кусок хрусталя.
Я открыла глаза.
Игуана приблизилась и показалась мне величиной с дракона. Ее спина закрыла горизонт, в каждой чешуйке отразились мои испуганные глаза. Ресницы дрожали, к губам прилипли раскаленные песчинки.
Чего я боюсь? Кого? Самое страшное осталось позади.
Мы с игуаной встретились взглядами.
Она сидела так близко, что ухо уловило скрежет бронзовой чешуи. Зеркальные пластинки скрипели, задевая друг друга. Зубчатый хребет закрыл очертания гор. Быстрый раздвоенный язычок показался из пасти и коснулся моих зрачков.
Она уже не боялась, нет.
Это могло означать лишь одно. Я умерла.
…Я проснулась.
4. Их больше нет
Храбрый Лис вернулся к вечеру второго дня.
Процессия сопровождалась стонами и воем связанных пленников.
Они сбились в кучу. Распухшие языки женщин, нанизанные на окровавленный жгут, до корней вывалились на радость древесным пиявкам. Пленницы мычали, взывая к милости богов, махали руками, указывая на небо, а взгляды жалобно скользили по лицам собравшихся воинов.
Половые члены плененных мужчин тоже были связаны общим узлом. По ногам струилась кровь. Омельгоны шли осторожным шагом, страшась споткнуться. По сбитым в лохмотья ступням было видно, что путь лежал не по проторенной дороге, а напрямик, по лезвиям скал и зарослям кактуса.
Храбрый Лис спешил. Очень спешил.
Мои глаза не нашли в толпе встречающих Оцелота и Веселого Кенара.
Несокрушимый Вождь поднял руку, требуя тишины:
– Храбрый Лис выполнил наказ жреца. Он привел четырех женщин и четырех мужчин племени омельгонов.
Жабий жрец качнул черными перьями над головой:
– Да, он привел. Но где остальные храбрецы?
– Вас было трое, – взгляд вождя не предвещал доброго, – Где твои товарищи?
– Насмешник Оцелот и Задира Кенар никогда не узнают, что такое старость, – сказал Храбрый Лис.
Он посыпал голову пеплом костра и склонил голову перед вождем, передавая на вечное хранение боевые топоры товарищей.
– Они погибли! – кто-то крикнул, и к небу взвился женский плач.
– О, сыновья! Слишком рано вы покинули матерей!
– Столько лет упивались глаза вашей статью, а сердца ликовали от гордости за храбрецов!
– Их больше не-е-ет! – полетело печальное эхо в провалы сердец.
– Почему ты не погиб? – сурово посмотрел на Храброго Лиса Несокрушимый. Разве ты менее храбр? Или прятался за спины старших воинов?
– Людоедов было три сотни, не меньше, на каждого по сто. Но с ними справились легко, – начал рассказ Храбрый Лис, и народ, прислушиваясь, затаил дыхание. – Мы бились насмерть, зачистили половину стойбища, но вдруг позади из невидимых нор вылезли другие стаи. Омельгоны лезли, как крысы из-под земли, им не было конца. Мы встали спиной к спине. Они окружили нас, не решаясь напасть. Но круг медленно сужался. Мы отступили к центру, запалив взрывную смолу. Ослепительные искры осветили небо. Но людоеды не испугались. Они еще не знали, что глиняные шары заполнены смертью, и не боялись их. Дикари навалились толпой – тогда прозвучал взрыв. Комья земли, вывороченные челюсти и ребра взлетели над землей. Но братья, прикрывшие меня, тоже погибли.
Воину не пристало показывать слез, их не было в глазах Храброго Лиса. Но соплеменники с надеждой вглядывались в его лицо.
Слезы мужчин способны сотворить чудо. Они заставят плакать даже попугаев, хохочущих с ветвей. И могут умилостивить богов. Плач мужчины – большая редкость в этом мире.
Но не плачь, воин! Пусть братья убиты, отцы скорбят, матери шлют проклятия богам, а подруги воют в подушки. Сдержи слезы!
Ни одна слеза не смыла глину со щек Храброго Лиса. Лишь посинели сжатые губы и побелели пальцы на древке топора.
Воин выбрал дорогу мести.
Храбрый Лис бросил к ногам Жабьего жреца связку окровавленных скальпов. Его подручные, цокая языками, подхватили трофеи и утащили на задний двор, чтоб изготовить украшения к празднику. Надо было до рассвета задубить их в моче, и просушить на ветру.
Вождь сказал:
– Не хочу знать, что ждет пленных омельгонов. Дело чести – погибнуть на алтаре Пернатого Змея. Ему без разницы, чью боевую маску разместить над чертогами вечной вражды. Пусть это будут враги. Омельгоны – жестокие и беспощадные охотники на человека. Даже мыши и кроты разбегаются в панике, когда на тропу выходят голодные исчадья ада. Черви спешно уползают с их пути. С каждым годом все труднее изгонять чужаков из долин. Пусть бессмертные боги примут наш дар. Сегодня мы уступим злобным тварям честь первыми покинуть бренный мир. Пусть боги их встретят раньше нас.
С этими словами Несокрушимый, ссутулив плечи, скрылся в покоях скорбеть по героям.
Храбрый Лис взглядом нашел меня в толпе.
Я поспешила на зов. Мой возлюбленный выполнил условие Жабьего жреца. Привел пленников и откупил мое тело от немилосердного заклания.
Омельгоны рухнули на колени, рваные раны открылись, веревка набрякла кровью и провисла дугой. Женщины мычали. Мужчины молчали.
Откуда пришли эти люди в наш край? Что ищут среди беспощадных стальных топоров и смоляных стрел? Почему не уходят обратно в свои земли?
Волна чуждой крови ползет, путает даты, обычаи, имена. Нет конца проклятым войнам. И нет конца женскому плачу.
Я вгляделась в опухшие лица. В звериных глазах не нашла ничего человеческого.
Что сделали бы омельгоны со мной, будь я на их месте?
Известно что. Полакомились бы сердцем, зажаренным на палке. А может быть, вставив тростинку в нос, высосали мозг. Говорят, самки для своих младенцев делают игрушки из вырванных глаз.
Не люди они, нет. Только с виду похожи на человека. Все знают, что омельгоны рождаются с хвостами, которые со временем отпадают, как молочные зубы.
Что нужно им у нас?
Скатились беспечной лавиной со снежной стороны Древа Мира, приползли с холодных гор, показали дорогу смерти в наш край.
С виду омерзительны. У них низкие лбы, жесткие, как шерсть, волосы, скользкие глаза. Никогда не разберешь, что в них: радость или печаль. Тела омельгонов хрупкие, как тела наших подростков, но на самом деле они выносливы, могут полгода питаться одной землей, зато, если дорвутся до падали – станут прожорливы, как трупные осы.
Омельгоны – все на одно лицо, один к одному, как близнецы. Значит, не любят чужую кровь, не щадят похищенных женщин, брезгуют взять в жены. Чужая раса для них – дичь. Ненавидят породу высоколобых, презирают кудрявые пышные волосы.
В нашем роду не сыщешь пары одинаковых глаз. Серые – у вождя, зеленые – у Болтливой Попугаихи, желудевые – у Старой Совы, цветом спелого шоколада – у Хитрого Лиса.
Волосы наших дев собрали оттенки всех уголков земли. У одних они светлые и прозрачные, как дождь, у других – темные, как безлунная полночь. Моя лучшая подруга, Болтливая Попугаиха, осчастливила деревню младенцем с огненно-рыжим хохолком на макушке. Был, говорят, в нашем роду Рыжий Кайман. Так же назвали малыша.
Синие волосы – подарок судьбы. Они растекаются по плечам, как лава из аквамарина. Они редчайшая редкость и тайна тайн, которую мама обещала раскрыть после первой брачной ночи
Народ Солнечной Долины – котел кровей. В нем смешалась красота ушедших племен. В кого уродилась длинноногая чернокожая Чалая Лога? Сумасшедшую красоту невозможно описать словами. Уж не пантерой ли была ее пра-прабабка?
Корни родов сплетены, как тайны земли и неба.
Природа любит смешение корней.
Когда два древних потока объединяют силы предков, спорить о пользе новой породы не приходится. Предки наших статных мужчин выбирали в жены стройных, загорелых задорных подруг, с пышными волосами и большими, в полнеба, глазами.
А женщины влюблялись в широкоплечих воинов, смелых, чтоб умели защитить, сильных, чтобы могли унести в густые весенние травы. Не удивительно, что три воина Солнечной долины победили триста низкорослых людоедов.
Мы сильное племя. Время закалило наши сердца. Мы живем на земле тысячи лет.
Война есть война. Чужаки пришли не с добром.
5. Музыка смерти
Музыка смерти невыносима.
Женщины разбежались по домам. Дети издали швыряли в пленников камни.
Стоны терзали душу.
Лицо матери побледнело. Принцесса страшилась крови. Поговаривали, что подобная чувствительность, как порок, передается по наследству с парой необыкновенных глаз.
Глаза моей мамы стоит описать подробно. Они были синие, когда в них отражалось солнце, зеленые, когда глядела в огонь, они пронзали сердце, как лезвие обсидиана, когда дело касалось чести.
Говорят, необычный цвет глаз появляется в роду лишь тех племен, которые восемь поколений не видели войны. Мирное небо навсегда отразилось в глазах праздных мечтателей и баловней судьбы. В глазах остальных – цвет работы, и всего, что рабы выгребают из земли.
Мать заметно отличалась от женщин нашего племени. Гордый профиль, высокий лоб, тонкие запястья выдавали благородное происхождение.
Когда отец впервые провел молодую жену по улицам, вся деревня сбежалась взглянуть на чудо. Женщины всплескивали руками от удивления:
– Вождь привел в дом белоручку, поглядите: запястья тоненькие, не для мотыги.
– Такими руками тесто не замесишь.
– Гляньте-ка: сколь нефритов на пальчиках у девчонки!
– Такими пальцами лишь мужу показывать на дверь, да прищелкивать в танце.
– Насмерть кольца к рукам приросли.
– А имя, какое странное: «Глаза-в-Полнеба».
– А глаза какие! Пылают, как газ на болоте!
– Намучается с ней чемпион.
– А мы, как намучаемся, ой, девочки, как намучаемся!
– И не говори. Хохлатая Цапля третий день воет в подушки, жениха потеряла. Увела синеглазая завидного мужа.
Несокрушимый отвоевал Глаза-в-Полнеба на смертельном поединке. На кон была поставлена жизнь восемнадцати соперников. Победитель получил красавицу, а тела побежденных рабы за ноги уволокли по дороге мертвых.
За прекрасные глаза отец выпустил кишки самым свирепым бойцам, собравшихся на праздник Первого Грома со всех концов страны.
С тех пор в летопись города Спящих занесено имя неизвестного юноши, которого прозвали Любимчиком Богов. Сцену битвы юноши с опытными бойцами даже вырезали в камне на главной площади, потому что без поддержки богов, точно, не обошлось. Неопытный юноша одолел не кого-нибудь, а Буйного Бизона.
При одном упоминании этого имени омельгоны сами себя связывали и послушно семенили к месту казни. Они его называли Ужасом Долин. При Буйном Бизоне в стране царили мир и порядок. К чему точить топоры и смолить доспехи, если крысы боялись шелохнуться в норах?
Но на арену выпрыгнул неизвестный юноша, крутанул в руке неумело заточенный топорик и отсек ноги Ужасу Долин.
А что сделал он с другим героем!
О Незримом Эхе слагались легенды. Неуловимый, быстрый, невидимый, как ветер, он недаром получил это имя. Ни одна стрела или копье не украсили его лицо случайным шрамом. За стремительными движениями невидимки во время поединка невозможно было уследить. Он умел, растворившись бесследно, обратиться тенью и молниеносным ударом сзади снести голову соперника, доведя болельщиков до восторженного рева.
Но пришел мой отец, Любимчик Богов, и с одного удара проломил череп любимцу арен.
– Неужели юноша смог победить отряд опытных бойцов? – спросила я у матери.
– Несокрушимый в те годы был не так силен, как красив. От дивного горячего взгляда сошла с ума одна маленькая принцесса. У него была замечательная татуировка на спине. «Игуана, побеждающая змею». Редкий узор. Игуаны и змеи – вечные враги. Их войны длятся с сотворения мира. Змеи, конечно, ядовиты, коварны подлостью яда. Но игуаны – благородные существа. Благодаря их доблести жив до сих пор человек, а также попугаи, кетсали, колибри, кайманы в затхлом болоте…
Когда мать вспоминает о ящерицах, лучше не перебивать. Она о них знает тысячи мифов и сказаний. Но в этот раз ей пришлось ответить на другой вопрос:
– Хватит об игуанах. Расскажи об отце. Ты сказала: «Победитель был не так силен, как красив».
– Ответ достойный женских тайн. Да. Победила любовь девчонки, а не мужская доблесть. Мне ли не знать, насколько славен был юноша в бою! Но тайна умрет со мной.
Тайна умрет и со мной. Однажды тяжелый топор Несокрушимого во время нашего с ним поединка неуклюже упал к ногам. Я легко одолела отца после того, как он выхлебал чашу тыквенного хмеля.
Несокрушимый долго хохотал:
– Победила дочь, победила! Вырастил воина. Жаль, не сына, всего лишь женскую подвязку, но глаза, вижу, горят! Узнаю этот огонь. Кровь матери сильнее крови отца.
Хорош вождь!
Восемнадцать храбрейших воинов, гордость страны грохнул за необыкновенные глаза. Оголил границы, впустил омельгонов в страну. Прошло столько лет, и тайна загадочной победы начала постепенно раскрываться. Это была история еще одной женской уловки, которая позволила бесправному существу, выставленному на турнире в виде приза, обмануть жестокие законы.
Ум женщины перехитрил приговор судьбы.
Глаза-в-Полнеба сама выбрала мужа.
Об этом мать иногда проговаривалась отцу. В запале ссор проскальзывали беспощадные слова, доводящие Несокрушимого до бешенства. Он хватался за боевой топор и долго скакал вокруг очага за «непричесанной дрянью», а потом превращался в груду соплей и надолго погружался в тишину.
– Я честно сражался! – иногда бесновался вождь. – Я победитель! Я отрубил ноги Бизону! Вышиб мозги Незримому! Оторвал руку Подводному Камню! Напинал по яйцам Глыбе-Кайману. Великим воинам я раздробил хребты! Кровавые гейзеры вознес до небес! И разве ты, шлюха небесная, не помнишь, что сделал я с Монстром из Карибу? Он долго не подыхал, но я обмотал вокруг шеи выпавшие кишки и затянул смертельным узлом. Мне рукоплескали жрецы и воины! Со мной отпраздновал победу Вождь-всех-Племен. Он повесил на шею мне ванильный венок и тебя, проклятую, в придачу. Я стал Несокрушимым. Разве не так все было?
– Так, да не так!
– Сомневаешься?! Или снова размечталась о Карибском Монстре? – кипятился отец.
– Припомни… Ничего не показалось тебе странным в тот день? Самые отважные, ловкие и сильные воины схватились друг с другом за лучшую из жен. Нескромно напоминать, что это была я.
– Ты? Это была ты? А я до сих пор понять: не могу, за какое укуренное чучело я спровадил восемнадцать героев в нужник Кецалькоатля! И все – ради маленького оцелота, который коготками впился в мое сердце? Ради лохматого чудовища я хуже подлого омельгона оборвал жизни храбрейших мужей и оголил границы! Все эти ужасные шестнадцать лет я сам себя проклинаю!
– Не вини себя. Не ты огласил приговор судьбы. Нет, не мужчина, не воин сражался за синеглазую принцессу.
– Не я? Кто же тогда Несокрушимый?!
– «Несокрушимый?» Мы знаем эту историю. Знаем даже больше. И даже то, что доблестный воин не сам избрал коготки оцелота, а скромная девчонка, следившая за ходом сражения под пологом Синей Звезды, сама выбрала из девятнадцати воинов самую удобную для спальни циновку.
– Циновку! Это я циновка! Все слышали?! О, да! Да! Для принцессы я всего лишь коврик! Так приляг на меня, дорогая, обопрись божественным локотком, вытряхни на меня пепел из трубки! Сожги! Выбрось из дома! О, нет! Не получится! Я победитель! Я! – кричал в беспамятстве отец. – Я выпустил кишки. Я прыгал на животах!
– Лишь после того, как дева выбрала, воин победил.
– Лжешь, сочинительница сказок! Докажи правдивость змеиных слов.
– Дорогой, не вспомнишь ли чашу в виде разинутой пасти дракона с ароматным нектаром для бодрости? Ту, что подавалась бойцам на ринге? Помнишь, как благоухал напиток в кругу аметистовых зубьев дракона? Как загадочно горели рубиновые глаза? Но твоих губ края обольстительной чаши не коснулись. Тебе не пришлось вкусить угощения. Глупый юноша воспринял, как обиду, задрожал от ярости и поклялся проколоть початок подлому рабу, если тот не доставит угощения. Но поцелуй дракона так и не коснулся уст юноши. Желанная чаша каждый раз проплывала мимо и мимо, утоляя жажду соперников.