Власть Зверобога

6. Трубка снов

Плененные омельгонки не прекращали голосить.

Крики, стоны и жалобная мольба распугали игрунков на ветках молочного дерева. Оранжевые ары, зеленые канарейки и туканы примолкли, тараща печальные глаза из ветвей.

Мать издали кивнула, жестом давая понять, что голова разрывается на части.

– Эй, храбрецы! Сделайте что-нибудь, заткните пленникам рты, – приказала она охранникам.

Но удары палок только прибавили громкости душераздирающим воплям.

Я вытащила из-за пояса трубку, с которой никогда не расставалась, потому что на нее с утра до вечера охотилась младшая сестра.

По малости лет она не знала меры и укурилась однажды до кровавой рвоты. За это мне здорово досталось. Мать схватила деревянную скалку, и целый день гонялась по долине за моими несчастными ягодицами, пока не раскрасила их в нелепый лиловый цвет.

Помня о резвости ее ног, я пришила специальную петельку к курительному ремешку и могла пользоваться привилегией в любое время и за любым кустом.

Чего только не хранилось у меня за пояском! Каждая травка требует отдельного мешочка. В том, который расшит пластинками нефрита, я берегла редкую пряную уй-люмбу, не позволяющую женщинам возненавидеть участь слабого пола при родах. В мешочке с вышитым золотым игрунком, я хранила растертые колючки змеиного кактуса. Стоит только посыпать порошком углы, и ни одна крыса не залезет в жилье.

Маккао я хранила в синем мешочке, окантованном перламутром по краю. Мой маккао был всегда отменного качества. Я прятала его не в потных циновках, как делала мать, а в сухом дупле старого шоколадного дерева. Поэтому трава благоухала и сводила с ума даже без дыма.

Я набила трубку семенами, до упора утрамбовала ногтем, добавила щепотку сухой терпингоры. Пламя костра с радостью лизнуло веточку орешника, синий язычок тронул начинку, и горький дым защекотал в носу. Хорошенько раскурив снадобье, я присела на корточки перед пленниками.

Омельгоны недоверчиво переглянулись. Черные слизни забегали в щелочках век. Я протянула трубку. Мужчины догадались, что я ангел, и по очереди начали затягиваться горьким дымом, торопливо кашляя и сплевывая из разбитых ртов.

Лиловые языки женщин распухли и кляпом заткнули глотки. Омельгонки тяжело дышали, губы дергались в плаче. Но, почувствовав терпкий дым, они замолчали и носами потянулись к нему.

Сон трав вскоре успокоил раны. Пленники закрыли глаза и забылись. Такой оглушительной тишины никогда я не слышала. Молчали птицы, дети, не крутились жернова, даже ветер перестал шуршать листвой.

Теперь моя совесть была чиста. Я отблагодарила врагов.

За что? За трусость и слабость, которые не позволили одолеть Храброго Лиса. Дрогнули руки, задрожали колени, страхом затмились глаза, и мой ненаглядный защитник вернулся живой и невредимый.

Зазвучали колокольчики. К омельгонам подошли Старший жрец и Несокрушимый. Они успели нарядиться в праздничные одежды. Разноцветные перья кетсаля и белого орлана торжественно раскачивались при ходьбе.

В детстве на руках отца я любила щекотать лицо жестким растрепанным опереньем. Но трогать руками перья не разрешалось. Табу. Если хочешь сделать маску, бери топорик, веревку и добывай украшения, где хочешь.

Кетсаля давно не стало в наших краях. Охотники не задумывались о завтрашнем дне. Драгоценные гнезда втоптали в землю, а яйца выпили, усеяв землю скорлупой. Остались одни попугаи, выжившие вблизи человеческих жилищ, да сороки.

Перья белого орлана тоже редкость. Последнее землетрясение обрушило плато со стороны восхода, превратив Орлиные Скалы в недосягаемую мечту скалолазов.

Однажды перья с головы Жабьего жреца разлетелись от ветра.

В любом другом племени такое знамение могло означать одно: пора жрецу на покой. Словно сам бог ему сказал: «Лети, как твой убор, на все четыре стороны».

Если боги подают знаки свыше, значит, гони, племя, обманщика. Но Жабий жрец и тут нашел выход. Воздел крючковатые пальцы к небу, прислушался к треску попугаев и провозгласил:

– Радуйтесь, дети Солнечной долины! Кецаткоатль озорным расположением духа отметил наш праздник. Он выделил Старшего жреца, как дарителя легчайших благословений. Бог сказал: «Пребудут плодоносными деревья и кусты, на кои осядет пух с этой головы».

Пушинки священного убора кружились, как листья, падали под ноги, шевелились под жерновами, застревали в изгородях и в валунах. Еще долго женщины и дети благодарили ураган за подарки в прическу.

Надо сказать, что одно лазурное перо кетсаля можно обменять на лодку или сотню рабов. Но так как русла рек высохли, а рабов кормить было нечем, из синих перьев женщины смастерили чудодейственные талисманы. Амулеты повесили на шеи детям и роженицам, а кое-кто выменял пушинки даже на крокодилью броню и тяжелые боевые топоры.

Жабьему жрецу изготовили новое оперение. Не из хвостов благородного кетсаля, разумеется. На этот раз жертвенному плясуну пришелся по душе траурный цвет вороньих перьев. Синие птицы и белые орланы больше не вдохновляли жабьи танцы.

Кто сказал, что черные перья мрачные? Они тоже красивые. В утренних лучах чешуйки отливают всеми цветами радуги. Если повернуть перо строго по лучу, в нем отразится сизый мрак пещер или отблеск холодного водопада. Каждое перо наполнено драгоценным сиянием, которое можно уловить лишь в глазах матери или в вечернем небе, сразу после грозы.

Вороньи перья для Жабьего жреца добывали только дети. Ни один воин так и не унизил тетиву легкой охотой.

Вороны – птицы неприхотливые, умные, но слишком разговорчивые, и, когда переругиваются с сородичами, не замечают, что дохлую мышь на веревочке, кто-то намазал резиновой смолой.

За каждую пойманную птицу жрец нежно гладил ребятишек по щекам. Они морщились при этом. От ладоней жреца всегда отвратительно воняло. Он для заклинаний добывал струю скунса, и запах навсегда въелся в кожу.

Как только жрец появился на улице в новом уборе, вороны разом взлетели с крыш и навсегда покинули Солнечную долину. Говорят, они улетели в другие края. Но обязательно вернутся отомстить. А мстят вороны, люто. Собирают угли из костра и поджигают ими бывшие гнезда на крышах.

– Почему смертники спят? – завопил Жабий жрец, тыча жезлом в живот крайнего омельгона. Тот нехотя очнулся и снова закатил глаза. – Они не должны спать! Жертвы должны мучиться и стонать! Мучиться и стонать, пока не войдут в небесные чертоги! Иначе это не жертва, а легкая смерть. Кто дал им легкую смерть? – жрец подозрительно оглядел собравшуюся толпу. – Кто отравил пленников?

Несокрушимый потянул носом воздух, нахмурился, сухой взгляд остановился на мне, выжигая в сердце пепельную дыру.

– Ты? Снова ты? Враг своего отца? Ты усыпила их!

Хотелось крикнуть: «Усыпила-усыпила, дадада! Что сделаешь ты со мной? Золотая чаша с драконом помнит твою позорную историю. Она хранится далеко от твоей ярости, так далеко, что многие поколения будут смеяться, слушая сказки о синеглазой принцессе, которая в мужья выбрала красавца, а не храбреца, дадада, наш Красивый Вождь!»

Но я вежливо ответила по-другому, так, что поняла одна мать:

– Я сделала это ради твоего же блага, отец, чтобы унизить врага перед вознесением и доказать, что древний род воспитан не как грязь мира. И законы чести запрещают убивать спящих.

– Что?! – зарычал Несокрушимый, поднимая топор над моей головой.

Но договорить я не успела. Пленники, воспользовавшись перебранкой, вдруг разом вскочили и побежали прочь.

Это было зрелище, достойное любого праздника! Омельгоны бежали не дружно, метались в разные стороны, и кровь хлестала над ними фонтаном, щедро благословляя стебли умирающего маиса.

А народ стоял и любовался. Мужчины начали заключать пари. Они свистели и подвывали вдогонку беглецам. Сначала веревка оторвала поникший початок среднего, и он, пробежав десять шагов, рухнул лицом в пыль. Вслед за ним загнулся червяком среди стеблей второй.

Но два пленника все еще продолжали, пригнувшись, бежать. Они ожидали стрел, но никто не стрелял. Беглецы вскрикивали от боли, пока слабый не запнулся и не упал в борозду. Но товарищ не притормозил, вырвал конец веревки из тела и, подхватив путы в охапку, скрылся за скалой.

Ни один воин не двинулся с места, чтобы прикончить беглеца. К чему вмешиваться в зрелище, достойное забав Кецалькоатля? Планы бога вне разума людей. Пусть бежит, ползет, скачет в ужасе по скалам. Возможно, трусливое бегство с принародным оскоплением и было главным замыслом Великого Шутника, который собственноручно тянет нитки судеб из запутанного клубка.

– Ты на кого поставил? – спросил Ухо Пса у Глаза Кондора.

– Мой был третьим. А Несокрушимый, как всегда, продул. Его омельгон сошел первым.

7. Черные осы

Жабий жрец воздел руки к хрустальным чертогам:

– Воины Солнечной Долины! Хватит игр! Дело не терпит. Пернатый Змей принял половину жертвенного подарка. Пленники сами убежали на небо. Возблагодарим же богов! За то, что они всегда с нами, и приняли се скромный дар. Продолжим праздник вознесения! Боги мудры. Они знают, нашу судьбу. Пусть не побрезгует Владыка Мира принять остальные дары в Храме Уснувших Богов!

Воины отправились собирать разбросанные по кукурузному полю останки беглецов. Они грузили мертвые тела на волокуши. Любопытная толпа детей с гиканьем встретила процессию на окраине деревни. Мальчики с ужасом разглядывали униженные тела взрослых, и это не добавляло радости чутким сердцам.

Оскопленных омельгонов бросили в ноги смертниц, и те протяжно завыли, вперив отекшие глазницы в небо.

Похоже, людоеды тоже верят, что в хрустальном замке на золотых подушках их поджидает бессмертное божество. Омельгоны зовут его Оякулла и не разрешают рисовать его лицо.

Однажды дети заметили, что подлые твари соскребают наши рисунки с мегалитов около рассыпанной пирамиды.

Мы с ребятами устроили там соревнование. Нарисованный мною Пернатый Змей получился живее и красочнее остальных. Секрет прост. Мама добавила в охру немного гевеи, и танцы богов до сих пор не смыли дожди. Приятно думать, что после моей смерти нарисованные боги будут еще долго кружиться в веселом хороводе.

Жрец снова зазвенел бубенцами.

– Пора, дети мои, – сказал он. – Сплотимся и взойдем по ступеням храма. Отнесем тела оскопленных омельгонов и пожертвуем богам их жен. Пернатый Змей, владыка душ, отблагодарит наше племя за дары. Дарственной кровью смоем с памяти неба грязный проступок дев, и светлый дождь оросит кукурузные стебли! Пусть напитает он животы младенцев и даст добро удачной охоте во славу Пернатого Змея!

– Во славу Пернатого Змея! – откликнулся хор воинов.

– Возложим жертву на алтарь, воскурим дымы, и сердце бога смягчится, засуха отступит от полей. Божественное дыхание пригонит тяжелые тучи, наполнит кувшины влагой, а леса многоплодной дичью.

Вороньи перья на голове качнулись от ветра. Жрец с опаской придержал убор.

– Пора! – продолжил он. – Небеса торопят, боги ждут!

– Небеса торопят, боги ждут! – повторили воины, строясь в шеренгу.

Несокрушимый сказал:

– Только воины последуют за жрецами. А женщины и дети останутся дома.

Женщины недовольно загудели:

– Подруги, вы слышали, что задумали храбрецы? Им, видите ли, пора на праздник! А нам, стало быть, пора варить щи, плести циновки и кормить младенцев?

– Как? Женщины останутся дома? А мужчины уйдут одни?

– Не должны ли жены во время праздника стоять рядом с мужьями, а дети сидеть на широких плечах?

– Небеса торопят мужчин? Но мы знаем, чем пахнут небеса в городе Уснувших! И, конечно же, не только тыквенной брагой!

– К чему нашим мужьям жены, если в городе полно шлюх?!

– К чему стаду лежебок вся деревня, если завтра состоится большая игра в мяч?

– Несокрушимый вождь, ответь на вопрос, но ответь, подумав: если воины уйдут, кто будет охранять деревню? – спросила мать.

Слова жены Несокрушимый не мог попустить мимо ушей:

– В Храм Надежд уйдут лишь воины, а неполовозрелые мальчики и безусые юноши останутся. Они справятся с мышами и сороками, главными врагами женщин. Уверен, что за время праздника, другие опасности не потревожат ваших снов. Омельгоны разбиты. Бояться больше некого.

– Никогда раньше мужчины не оставляли жен во время праздников. Женщины и дети обязательно должны пойти в храм Надежд. Редкая красивая церемония проводится лишь раз в двадцать лет. Молодые девушки состарятся, так и не побывав на празднике женихов и невест.

– Что сказал жрец – о том помыслил бог. А жрец сказал, что женщины – греховны. Поэтому лишены праздника.

Жабий жрец к этому добавил:

– Пернатый Змей запретил потакать прихотям женщин. Тяжкий грех, содеянный Синевласой Ланью, до сих пор не отмыт. Поэтому наказание разделит весь женский род.

– Это не справедливо! Чем виноваты остальные женщины?

– Женщины останутся без праздника, так как веселье после греха недопустимо, – сказал Жабий жрец, тыча пальцем в сторону города Уснувших.

– Пора! – вождь обвел суровым взглядом строй воинов, его жезл поднялся и указал в сторону далекого невидимого храма. – Идти далеко. Поспешим.

Жрец дернул за веревку, приросшую к языкам пленниц, они хором завыли, рой мух взвился над дурно пахнущими телами.

– Поторопитесь, воины! В путь! Иначе насекомые раньше времени полакомятся нашими дарами.

– Посмотрите, что творится с омельгонками! – кто-то крикнул из толпы.

Жрец оглянулся и замер с разинутым ртом.

Кожа пленниц вздулась, и шевелилась, словно в нее залезли шершни. Там где лопались пузыри, из гнойных ран вылуплялись крупные мухи и с гудением взмывали в небо.

Жужжание заглушило звон бубенцов на ритуальных сандалиях. Черная туча, как густой дым, нависла над толпой.

– Такие кровососы в наших краях не водятся, – удивлялся народ. – Да и мухи ли это?

– Это черные осы – еда омельгонов. Где омельгоны – там трупные осы. Они питаются друг другом.

– Омельгоны перебиты, значит, кровососы примутся за нас, – сказал Несокрушимый, глядя в небо.

Когда люди опомнились и побежали по домам, было поздно. Черная туча обрушилась сверху на толпу, насекомые безжалостно впивались под кожу. Дети и женщины визжали от страха.

Жабий жрец топал ногами, звенел бубенцами, скакал кругами, ловко отбиваясь от кусачих тварей. Торжественный обряд превратился в танец машущих рук. Если учесть, что кулаки воинов при этом сжимали тяжелые топоры, можно было назвать этот танец Пляской Воинов Отрезающих Друг Другу Носы.

Копье Храброго Лиса задело плечо Уха Пса. Воины сцепились, посыпались искры из-под скрещенных топоров.

Обряд явно срывался.

Жрец гневно оглядел толпу и закатил глаза, что-то бормоча под нос. Его щека дергалась от тика, горло свела судорога, он присел, крутанулся на месте и, резко ухнув, ударил жезлом по ноге омельгонки.

Несчастная схватилась за сломанную кость, совершенно позабыв о веревке в языке. Кровь заполнила горло, прикушенный язык перекрыл дыхание. Пленница посинела, задыхаясь. Жрец ударом кинжала отсек язык, и он повис на веревке, натянутой зубами других омельгонок.

Освобожденная пленница приоткрыла склеенные гноем глаза, судорожно вздохнула, поднялась, расправила затекшие ноги и бросилась бежать.

Но Крученая Губа ловко подставила беглянке подножку, и та свалилась прямо под звенящие ноги Жабьего жреца.

Он пришил ее с одного удара по голове.

Мозги разлетелись в разные стороны!

Я провела пальцами по щекам…

На руках остались жирные кровавые сгустки.

8. Курандеро

Я всегда ненавидела жреца. Люто ненавидела чудовище. Да. Даже в детстве… Это я подрезала нитки в его торжественном уборе, чтобы перья кетсаля навсегда унес ветер.

Ненависть мудрее нас. Она подсказывает имя твоего будущего палача.

Ненавижу приторные глазки и потные пальцы, которые Жабий жрец каждый раз при случае пытался засунуть под девичий поясок. Была ли в жертвенных проверках особая необходимость? Он запрещал девочкам рассказывать матерям о таинственных ритуалах.

«Не бойся, не больно, – шептал он, сплевывая на палец, – Я должен убедиться, что ты хорошая девочка и не позволяешь каждому встречному мальчику… Закрой глазки, не шуми. Ты красивая девочка… Бог пошлет тебе много детей… Через три дня снова приходи на проверку… Ты же не сорока, которых не любит Пернатый Змей…»

И Маленькая Лилия ненавидит жреца… Я же видела, как она засморкала новые вороньи перья.

И еще я знаю, почему Жабий жрец запретил праздник Священного Гриба Курандеро.

Как только Несокрушимый вождь привез принцессу Глаза-в-Полнеба в деревню, она удивилась:

– Милый, почему ваше племя не празднует Дара Говорения? В этот день все тайны выплывают наружу. Не только мелкие грешки жен и мужей, но и большие преступления можно раскрыть над чашей Священного Дара. Дух Говорения поведает, кто обретет мужа или жену в этом году, кто изменил семье, кто скрывает от племени щедрые тропы и даже, кто скоро умрет.

– О, нет! Только не грибы! – воскликнул вождь, – Мы недавно потеряли восемь славных воинов. Они, а с ними пять юных дев, до сих пор блуждают в долинах грез. Наелись в прошлом году без меры, и несчастные матери не могут их разбудить.

Жабий жрец, вперив в принцессу глаза, изрек:

– Праздник сей, грибной, безвременно унес молодых и сильных воинов в чертоги Пернатого Змея. Его отменили во благо щедрой Богини Плодородия.

Жрец был мудр в делах врачевания. Но сравниться с моей матерью ни за что бы, ни смог. Она сказала:

– О, жрец, позволь, научу правильно употреблять пульке из каменных грибов. Очевидно, доблестные воины заблудились в долине снов по причине недостающего компонента.

Пока мать готовила пульке, жрец старался подсмотреть за процессом. Он подсылал то жену Хохлатую Цаплю в наш дом с пустой болтовней, то мяч Крученой Губы как-то странно залетал десять раз в раскаленный очаг.

Но мать секретами зря ни с кем не делилась. А в деревне шептались и ужасались:

– Жена вождя слишком юна, чтобы спорить со Старшим жрецом.

– Поучать Жабьего жреца? Берегись, принцесса!

– А вдруг у девчонки получится, и заснувшие воины проснутся?

– В большом городе лечат не так, как в нашем лесу. Уснувших от грибов там нет.

И что же это был за компонент? Быть может толченые яйца колибри? Или членики дурманного зонтика? Нет, и нет. Грибы остались грибами. Их просто следовало хорошо просушить на солнцепеке.

Мать навялила три мешка грибов, отварила их с чили, добавила чуточку бояй-бояй… И готово!

Но жрец запретил соплеменникам прикасаться к напитку.

Даже дышать над чашей с грибами запретил.

– Грибы – табу! Принцесса нам не указ. Из города ее сплавили в глухое место, как никому не нужную закуренную девчонку. Ее советы – пустая болтовня!

Но праздник состоялся. И любопытные соплеменники собрались у костра полюбоваться на смерть синеглазой красавицы.

Как только в воздухе запахло воскурениями, женщины и мужчины расселись молча вокруг костра, вперив тусклые очи в танцующие блики. Все помнили наставления жреца. Он словно языки у них отрубил.

Мать сняла с огня раскаленную чашу, хлебнула с краю, поморщилась, – крепкий же был отвар! Люди затаили дыхание. Она предложила отцу глоток. Он выпил огненный напиток и с нежностью посмотрел на жену.

Женщинам всегда не хватает добрых слов. Их недостает, как дней жизни. Но, иногда, взгляды бывают красноречивее признаний. Отец и мать долго смотрели друг на друга, глаза в глаза, держась за руки, пока не поняли, что крылья раздора отныне миновали их дом.

А соплеменники тем временем искоса наблюдали за ними, поджидая момент, когда вождь и гордячка – принцесса задрыгают ножками, как мотыльки у костра.

Есть такая примета: если соплеменник скончается на твоих глазах, то его нерастраченная сила, красота и удача перейдут лишь к тому, кто успеет на мертвые глазницы положить пластинки нефрита. Вот они и ждали, тайно перекатывая погребальные камешки в кулаках.

А принцесса, всем назло, вдруг схватила трещотку из палочек розовой бальсы и закружилась в танце. Резвые бедра околдовали воинов, их глаза разгорелись, мужские достояния дружно возликовали.

Женщины рванулись наперегонки к чаше с курадеро и, толкая друг друга, нахлебались гущи до бровей. Что тут началось! Зазвучали трещотки, флейты и бубен. Поднялся шум на всю долину. Женщины нашего племени умеют танцевать так, что небо замирает от восторга.

Вслед за ними не устояли молодые воины. Их соблазнили горячие поясницы дев, качающих бедрами, подобно боа перед броском. Парни подхватили гибкие станы и закружились в бешеном танце.

Праздник удался на славу! Водили хороводы, играли в слепого гепарда. Несокрушимый скакал вокруг костра с боевым копьем и щекотал юных обольстительниц перьями за еще не пробужденные сосцы.

Воины подхватывали на руки пьяных дев и уносили далеко в лес, откуда сквозь шелест листвы прорывались такие сладкозвучные стоны, что пробуждали желание даже в мертвых.

Так продолжалось до утра.

На рассвете пары повалились, как подрубленные стебли маиса, и в бликах костра догорели улыбки на сонных лицах. Руки сжимали руки, ноги сплелись с ногами, и трепещущие от дыма носы жен спрятались в подмышках бравых мужей.