Чужак. Последний конклав

Глава

Чужак. Последний конклав

Книга 3

Aiutati che il ciel t’aiuta.

Помоги себе сам, и небо поможет тебе.

Глава 1. Колофоны

Монахиня оторвалась от тяжкого труда. Подняла взгляд на небольшое решетчатое окно и вздрогнула. На мутном стекле возникло и тут же исчезло призрачное очертание. Лицо женщины (а возможно, подростка) показалось сестре Пруденции знакомым. Но поскольку видение было скоротечным, монахиня решила не придавать этому особого значения и, немного размяв пальцы, вернулась к своей кропотливой работе. Сегодня необходимо было переписать еще двенадцать страниц великого труда «Огненные времена». Воспроизводить французские слова и витиеватые узоры в начале каждой страницы было делом не из легких. Да и в целом копировать Евангелие оказалось куда легче, чем труды пусть и великих, по мнению большинства, но все-таки мирян. Слишком уж чуждыми были их мысли для духовного человека.

— Дьявол тебя раздери! — раздался громогласный голос отца Гвидо.

А следом послышался испуганный вопль и глухой удар. По всей видимости, кто-то из послушников получил от него благочестивый пинок под зад, как любил выражаться сам священник.

— Господь благослови! — ответила сестра Пруденция, когда мужской голос раздался совсем близко.

Размеренным шагом Гвидо зашел в келью. Перекрестил монахиню-переписчицу и приблизился к окну, на котором еще не так давно красовался образ неведомого призрака.

Снаружи бушевала буря — воды Адриатического моря недовольно шумели, предрекая скорую промозглую осень. Венеция погружалась в пучину грядущей непогоды. Волны отчаянно ударили в каменные борта, послышался скрип деревянных опор. А следом за водным штурмом мощный порыв ветра забил в ставни, заставив низкорослого и отягощенного огромным животом священнослужителя недовольно поморщиться.

— Дьявол дери эту мерзкую во всех отношениях погоду! — недовольно пробурчал отец Гвидо, используя свое любимое, но противоречащее церковным канонам выражение.

Впрочем, здесь была его вотчина, а потому только он — и никто иной! — устанавливал правила, повергая новых послушников в некое исступление. Даже падре-настоятель не смел перечить старому доминиканцу, который, словно истинный бунтарь, не признавал иных законов, кроме собственных.

— Осень в этом году и вправду ранняя, — скромно заметила Пруденция.

— В этом забытом Богом месте все всегда раннее. И дрянная погода тому не исключение. Как у дьявола под мышкой: влажная и смердящая илом! А еще эти вечные ветра, будь они неладны. Надо заметить, не самый лучший климат для моих больных легких. То ли дело Апулия или Сицилия! Вот где моя душа жаждет оказаться в самом ближайшем будущем!

— Я буду молиться за вас и ваш скорый перевод, отец Гвидо, — откликнулась монахиня.

— Молитесь, молитесь, добрая душа. Только — один черт! — епископ не подпишет мое прошение. Он слишком глух к подобным просьбам, — отмахнулся священник.

Оказавшись возле стола, он проверил, как идет работа над копированием книги, и недовольно поцокал языком:

— Медленно, очень медленно, сестра. Вы ведь помните, что десять копий мы должны сдать до конца новолуния, а у вас тут еще конь не валялся!

Пруденция виновато кивнула. Она и сама была не рада результату последних дней, но поделать с этим ничего не могла. Ее руки деревенели, а пальцы отказывались слушаться, словно их сдерживала некая сила, заставлявшая излишне напрягаться и работать медленнее, чем обычно.

— Передохните, сестра, — внезапно предложил Гвидо. — Излишнее усердие достойно похвалы, только поможет ли оно, если разум и тело находятся в удручающем состоянии? Час отдыха — и вы будете напоминать радужную бабочку, а не квелого мотылька. И сделаете гораздо больше, чем если продолжите съедать себя поедом, испытывая свои силы на прочность. Уж поверьте моему жизненному опыту.

Сестра Пруденция немного помедлила, а потом все-таки решила согласиться с убедительными доводами священника. Гвидо был мудр, и стоило прислушаться к его советам, а не бороться с собственной усталостью.

— Пожалуй, вы правы, — ответила переписчица. — Думаю, половины часа мне будет вполне достаточно. Присяду на скамье, приду в себя. И в бой с новыми силами.

Гвидо улыбнулся, кивнул и, поплевав на пальцы, затушил свечу, что была единственным источником света в небольшой келье. Тратить столь ценный ресурс понапрасну не дозволял устав монастыря.

Рабочее место погрузилось в полумрак, лишь сонная луна неохотно заглянула в окно из-за своего чрезмерного любопытства. А вместе с ней на стекле вновь возникло призрачное отражение юноши. Теперь Пруденция была в этом абсолютно уверена.

— Отдыхайте, — произнес Гвидо и направился к выходу, когда женский голос остановил его:

— Прошу вас, останьтесь. Если, конечно, я не отвлекаю вас от более важных дел. Мне видится, что разговор с вами поможет быстрее восстановиться и вернуться к работе.

Гвидо нахмурил лоб, подумал и все-таки согласился. Совершить обход монастыря он сможет и позже: впереди еще долгая ночь, и она позволяет не только без лишней расторопности управиться с каждодневными поручениями, но и оставить немного времени для собственных мыслей.

— Так о чем вы хотели бы поговорить? — поинтересовался отец Гвидо у Пруденции.

Сестра пересела на скамью, аккуратно сложив руки на коленях. Ее действительно мучил один очень важный, по ее мнению, вопрос, но она не решалась заговорить о нем с кем-то из своих соратниц по служению. Начала она издалека:

— Скажите, вы что-нибудь слышали про надвигающийся на нас Мор?

Бледный свет луны отразил на лице Гвидо явное беспокойство. Он прислушался к отчаянному плеску волн, бьющих в каменную преграду, немного помедлил, а затем резко ответил:

— Дьявол раздери этих безмозглых пустобрехов! Заклинаю вас, прекратите собирать всякие сплетни на базарной площади, сестра. Они ведь подобны грязи: схватил рукой — не отмоешься.

— Стало быть, опасаться нечего? — На лице Пруденции возникла едва уловимая улыбка.

Святой отец деловито надул щеки и, сняв со стены висевший на крюке фонарь, озарил комнату бледным светом.

— Конечно! Вовсе не стоит!

Призрак мальчика на окне состроил недовольную мину. Хотя, скорее всего, дело было в игре света и тени, а лик изначально имел вид злой и отталкивающий.

— Спасибо большое, вы меня успокоили, — честно признала Пруденция.

— Но почему вы задали именно этот вопрос? — в свою очередь поинтересовался святой отец. — Насколько я могу судить, ранее вы никогда не отличались легкомыслием, которое позволило бы вам обращать внимание на сплетни, что сейчас, подобно дорожной пыли, витают по всей Венеции.

Сестра вздохнула, слегка потупив взор:

— Всему виной мои сны.

— Ваши сны? Прошу вас, расскажите подробнее… — Брови Гвидо поползли вверх.

— Да. Последнее время они слишком сильно тяготят мою душу.

— А вы пробовали больше молиться?

— Ежечасно и ежеминутно, — смиренно произнесла Пруденция.

— И что же, не помогает?

На этот раз сестра не ответила, просто покачала головой.

— А насколько они дурны — эти ваши сны? — тут же уточнил Гвидо.

— Достаточно, чтобы просыпаться в испарине. И — это самое ужасное — они настолько подробны, что относиться к ним несерьезно весьма затруднительно. К тому же утром кошмары не стираются из памяти, а наоборот — тяготят меня воспоминаниями весь последующий день. Намедни я, грешным делом, решила, что это и не сны вовсе.

— А что же тогда?

— Вы же знаете, что я по своей природе мистик, — принялась объяснять Пруденция, — и очень трепетно отношусь ко всем событиям, что лежат за гранью нашего понимания. Поэтому я бы назвала свои ночные кошмары видениями.

— Ох, как высоко вы гнездитесь! — махнул рукой отец Гвидо. — Тревожная душа частенько будоражит сознание во время ночных бдений, отчего становится весьма проблематично отличить сон от яви. Но разве есть в том Божий промысел? Отнюдь, отвечу я вам. Это лишь ваше больное воображение подшучивает над вами, отдаляя от Божьего благословения. Ответьте мне: какой сон вам виделся последним?

Пруденция вздрогнула. Было заметно, как затряслись ее губы. Но, зная настойчивость отца Гвидо, она поняла, что уже не избежать этого разговора. Сама заварила кашу, а теперь в кусты? Нет, милочка, выкладывай все как есть. И если тебе будет позволено, снимешь данный грех на воскресной исповеди.

Тяжелый вздох, растерянный взгляд. Сестра Пруденция долго собиралась с мыслями, а потом осторожно произнесла:

— Наш монастырь… Я находилась внизу, когда раздался оглушительный стук в двери. Дежурных не оказалось на месте, и я решила сама отпереть засов, хотя помнила, что делать это после заката строго-настрого запрещается. Я подошла, протянула руку… и в этот самый миг дверь резко отворилась! На пороге стояла женщина средних лет, высокая, с темными прямыми волосами. Одета она была в обычную одежду — кухарка или прачка. Она скинула с головы накидку, улыбнулась. Я не увидела в ней ничего отталкивающего… впрочем, и приветливость ее показалась мне отнюдь не дружелюбной, а скорее обыденной.

Сестра Пруденция внезапно замолчала, но Гвидо тут же спросил:

— И что же было дальше?

— Она сделала уверенный шаг. Прямо на меня. И оказалась за моей спиной, словно я была водой или чем-то невидимым для нее. Тогда я обернулась, а она указала на парадную лестницу и позвала меня за собой.

— И вы повиновались?

— Это был сон, и я не могла поступить иначе. Думаете, я совершила грех? Мне не стоило поступать подобным образом? — испугалась Пруденция.

— Пока не знаю, — покачал головой Гвидо. — Прошу, рассказывайте дальше.

Сестра кивнула:

— Она провела меня в келью к настоятелю.

— Прямо в покои падре Басси?

— Именно так. Я молча следовала за гостьей, не смея что-либо сказать или возразить. А она вела себя довольно уверенно, словно сама когда-то служила в монастыре. И я заметила, что ей известно внутреннее расположение коридоров и комнат. Мы приблизились к келье. Женщина, не церемонясь, открыла дверь и зашла внутрь, подав мне знак. И я переступила порог без благословения… — голос сестры Пруденции дрогнул. Она едва сдерживала слезы.

Отец Гвидо не стал торопить рассказчицу, позволив ей самой справиться с эмоциями и продолжить:

— Я зашла внутрь, ожидая увидеть привычное убранство: стол, массивные шкафы, скамью и, конечно же, огромное распятие на стене. Но вместо этого мне показали смерть. Ту самую, от которой кровь стынет в жилах. И меня охватил ужас! Я выскочила в коридор и сбежала вниз по лестнице, пока не остановилась возле входа в обитель, где вновь услышала стук дверного кольца. Испугавшись, что все повторится вновь, я принялась неистово молиться. Но язык не слушался меня, выдавая вместо заученных слов отдельные звуки, напоминающие лошадиное ржание и блеяние козы. Я словно стала жительницей Вавилона того времени, когда Господь смешал языки, наказав Нимрода и всех его строителей за излишнюю дерзость.

Гвидо слушал, не перебивая и не делая колких замечаний. А когда сестра замолчала, осторожно поинтересовался:

— Что же вы такое увидели в покоях падре Басси, что заставило вас так сильно испугаться?

Сестра опустила глаза и быстро покачала головой. Гвидо больше не просил, но Пруденция продолжала нервно подрагивать, словно ее уговаривали открыть страшную тайну. А потом она внезапно уставилась на священника стеклянными и полными слез глазами, со всей уверенностью заявив:

— Они все были распяты! Висели на собственных поясах под потолком, на таких огромных гвоздях, кривых и ржавых, которыми прибили к кресту Христа. А еще кровь, много крови... Я столько никогда в жизни не видела, даже когда прислуживала повитухам в Себорге. Но самое ужасное… они были еще живы. Крики, плач и стоны. Братья хотели, чтобы я им помогла, облегчила их страдания. Но я просто развернулась и сбежала без оглядки. Будто предатель! Понимаете, отец Гвидо? Я спаслась, а они остались висеть там — под самым потолком.

Выпучив глаза, священник смотрел на сестру Пруденцию и впервые в жизни не знал, что сказать. Ему хотелось как-то помочь, успокоить, развеять ее страхи. Но отец Гвидо понимал: он не в силах этого сделать.

В этот самый миг снизу послышался оглушающий стук в дверь.

***

Утренний гомон был прерван отчаянным криком нескольких торговок. Возле собора Санта-Мария-Ассунта уже собралась толпа зевак, но никто так и не осмелился войти внутрь. Все ждали городскую стражу и представителей святой инквизиции.

— Расступитесь! Кому сказано! Отойдите в сторону! — раздался низкий бас одного из стражей.

Люди повиновались, продолжая взирать на раскрытые двери, за которыми можно было разглядеть засохшие следы крови.

Держа перед собой толстый томик Библии, на ступени поднялся кардинал Гаспаро. Был он тощ и сутул, а ко всему прочему имел длинную седую бороду. Остановившись возле порога, священнослужитель осенил себя знаком Спасителя и бросил в сторону стоявшего рядом с ним пристава тревожный взгляд. Тот растерянно пожал плечами, сделав крохотный шаг назад.

— Нападение на дом Божий? — предположил Гаспаро.

— Неслыханная дерзость! — прошептал пристав так, чтобы его не услышали горожане.

Прочитав молитву, кардинал собрался с силами и зашел внутрь, прислонив к лицу кипенно-белый платок. В нос ударил металлический запах крови и нечто невообразимо тяжелое, вызвавшее у престарелого священника жуткое головокружение. Он не успел сделать и пары шагов, как его желудок откликнулся острой болью, заставив кардинала согнуться пополам и избавиться от раннего, но достаточно плотного завтрака.

— Пресвятые угодники! — прохрипел пристав, вжав голову в плечи, отчего его горб за спиной стал больше, а сама фигура сделалась меньше.

Кардинал, потеряв дар речи, осторожно подошел к стенам, на которых имелось множество кровавых перевернутых крестов. Но самое удивительное, что все рисунки складывались в одно большое слово: imprecazione.1[1]

— Безумие! — прошептал Гаспаро. — Это дом Господа нашего, святая земля, сюда не могло проникнуть никакое зло.

— Если только его добровольно не впустили внутрь, — поправил его пристав.

— Добровольно? Не думаю. Падре Басси — верный католик, который держит своих послушников в черном теле. Он бы никогда не допустил…

— А что насчет отца Гвидо? — перебил кардинала пристав. — Про его богохульства в городе уже складывают настоящие легенды!

— И то верно… Про него я, честно сказать, и позабыл совсем.

Окропив стены святой водой, кардинал посмотрел на входную дверь и осторожно произнес:

— Позови в помощь стражей. Нам необходимо подняться наверх. Возможно, там мы сможем найти кого-то живого. Он прольет свет на несчастье, что случилось в монастыре этой ночью.

Пристав кивнул, перекрестился и быстрым шагом покинул монастырь. Оставшись один, кардинал сильнее обхватил распятие, что носил с собой, и едва слышно произнес:

— Я знаю, ты еще здесь. Rivelarsi. Mettiti alla prova, strega!2[2]

Ответом ему была тишина. Кардинал прищурился. С его губ сорвалась древняя молитва. Он знал, что после того, как он закончит ее читать, ведьма откликнется и покажет свое истинное лицо.

Приблизившись к столу, Гаспаро чиркнул кресалом, осторожно взял подсвечник. За его спиной послышался хлопок, затем — резкий щелчок. Обернувшись, кардинал увидел, что входная дверь заперта на засов. Голос его стал громче. Нет, он не боялся. И был готов к схватке.

Снаружи послышались тревожные возгласы. Стражи пытались попасть в монастырь. Но кардинал прекрасно понимал, что, пока ведьма не захочет, они не попадут внутрь.

Случайный сквозняк задул пламя свечей. Раздался неприятный протяжный скрип, который, скорее всего, был голосом той, что этой ночью проникла в монастырь. Кардинал продолжил читать молитву.

На столе, рядом с подсвечником, лежала книга «Огненные времена». Нахмурившись, кардинал открыл ее, перелистнул несколько страниц, найдя последнюю запись. Была она выполнена почерком более торопливым, размашистым, словно тот, кто ее оставил, сильно спешил.

«Пусть она никогда не завершит своих поисков. Не отдайте ей того, чего ищет. Господи, помилуй меня и прости мою грешную душу…»

Подписи не сохранилось. Лишь заглавная буква П — и больше ничего. Закрыв книгу, кардинал резко обернулся — на лестнице показалась огромная темная фигура, напоминавшая острокрылую птицу.

Глава 2. Пеллегрино

Поселение, располагавшееся за кривобоким каменным мостом, выглядело весьма уныло: темные стены из песчаника, поросшие мхом крыши, колокольня в самом центре, никаких стен и рвов с кольями. Да и зачем они нужны, если дома плотно прилегают друг к дружке, а внутрь можно попасть по единственной дороге, и никак иначе.

Липо передал проводнику обещанную награду и приблизился к Иларии, которая выглядела мрачнее тучи, со словами:

— Ну, что скажешь, демон, мы на верном пути?

Ами долго молчал, а потом пожал плечами:

— Ее следы обрываются на холме, словно она обернулась птицей и в очередной раз упорхнула от нас в неизвестном направлении. Здесь я ее не чувствую. Впрочем, есть вероятность, что она все еще в поселке, как нам сообщили соглядатаи.

Друид медленно приблизился к говорившим:

— Ведьма могла приготовить нам ловушку, как это было в Матере. А до этого на Джиносиуме. Думаю, мы больше не должны слепо доверять донесениям и открыто вторгаться в дома, в которых, по нашим сведениям, находится Арадия.

— У тебя есть предложение? — уточнил маэстро.

— Я могу войти в поселок инкогнито, — произнес друид. — Если я найду ведьму, то подам сигнал.

— И как же это у тебя получится? — удивилась Катерина.

— Личина.

— Что это значит? — не понял Липо.

— Деревьям, как и животным, необходимо приспосабливаться к окружающему миру. Вы называете это свойство мимикрией. Но я говорю об умениях немного другого рода.

— Поясни, — попросил маэстро.

— Например, мухоловки ловят насекомых и медленно убивают их, продолжая удерживать в плену. У меня, как у представителя умных деревьев, тоже есть подобное умение.

Липо Дарди переглянулся с супругой.

— Ты можешь меняться? — догадалась Илария.

— Можно сказать и так, — кивнул Спирито. — Но личина, которую я «надеваю», не может быть любой, взятой по желанию. Вначале я должен поглотить того, чье тело впоследствии примеряю на себя.

— Поглотить?.. — насторожилась Катерина.

— Он говорит про тело поверженного противника, — пояснила за друида Илария. — Совершив убийство, ты пожираешь того, чей облик потом сможешь носить на себе, так?

Взгляд Катерины наполнился ужасом. Она недоверчиво посмотрела на друида, который уже больше месяца являлся ее сопровождающим. Девушке показалось, что ее обманули, а лучше сказать — предали, сокрыв очень важную вещь.

— Это правда? — обратилась она к Спирито.

— Илария верно описала мое умение, — ответил друид. — Но ты должна знать, что мы редко пользуемся мимикрией. Только в самых крайних случаях.

— В каких, например? — поинтересовалась Катерина. Недоверие к друиду росло с каждым произнесенным им словом, вызывая у нее в буквальном смысле отвращение.

Спирито не стал лукавить или юлить, а рассказал все как есть:

— Перед нашей встречей я побывал в одном монашеском ордене, который носил название Черная Роза, с особым поручением. Мне необходимо было освободить человека… плененного человека. Но разговор не состоялся. Возможно, виной тому страх, который порой руководит помыслами двуногих, лишая их здравого смысла. Поэтому я был вынужден защищать себя.

— Ты хочешь сказать?.. — голос девушки дрогнул.

— Во мне сейчас хранится личина настоятеля ордена Черной Розы — отца Пиота. Большой глупец, который сам решил свою судьбу.

— Что ты с ним сделал?! — не унималась Катерина. Она не хотела верить в то, что друид — жестокий убийца, для которого люди представляют собой нечто вроде мушек.

— Он не ответил на мой вопрос, — равнодушно произнес Спирито. — У людей это, кажется, считается проявлением неуважения.

Катерина едва сдерживала слезы. Ее голос дрогнул:

— Ответь… ты убил его?

— Он отказался мне помочь.

— Ответь!

Друид пожевал деревянными губами. Он явно не понимал, какого ответа от него ждут, поэтому повернулся к Катерине спиной и, найдя взглядом маэстро, пояснил:

— Личина практически истончилась. Но я могу еще использовать ее. Недолго, максимум до восхода луны.

— Хорошо, — согласился Липо. — Мы и правда должны действовать более осмотрительно. Надевай свою личину и отправляйся в поселок. Мы разобьем лагерь вон за тем холмом и будем ждать от тебя вестей. Когда отыщешь обладательницу Черного титула, не лезь на рожон, дождись нас.

— Но почему именно он? — внезапно вмешался в беседу Вико. — Я тоже могу добыть информацию. Дело нехитрое — узнать, там ведьма или нет. И мне не нужна никакая личина!

— Интересно узнать, как же ты ее отыщешь? — поинтересовалась Илария.

Впрочем, ответить на этот вопрос Вико так и не успел. Учитель коротко и ясно вынес вердикт:

— В поселок отправится Спирито. Это не обсуждается! У нас мало времени, а друид обладает необходимыми знаниями, чтобы почувствовать присутствие Арадии. Ну а мы с тобой займемся оттачиванием мастерства. Управляться двуручным мечом одной рукой не так-то просто.

Ученик ничего не ответил. Друид, напротив, кивнул и, отойдя в сторону (туда, где его скрывали шаровидные мастиковые деревья), начал преображаться. Выглядело это довольно странно: присев и расставив в стороны колени и руки-ветви, Спирито застыл, словно стал одним из кустистых деревьев. Через некоторое время друид принялся медленно поворачиваться против часовой стрелки. Послышался треск, хруст и протяжный скрип, будто старые посадки пытались выкорчевать, вырвав из земли. Осыпалась кора, показался гладкий ствол, который тут же оброс кожей.

Не веря своим глазам, Катерина взирала на высокого тощего мужчину в свободных холщовых одеждах. Со стороны могло показаться, что его лицо сделано из воска или, лучше сказать, высечено из дерева, как у куклы. Лишь когда друид заговорил, стало понятно, что лицо живое и ни о какой маске не может быть и речи.

— Ждите меня на излете дня, — произнес Спирито. Сверкнули желтые радужки его глаз.

***

Ворота в поселении все-таки имелись. Сразу за мостом, меж двумя высокими домами, располагался некий пункт досмотра, а за ним — одностворчатая деревянная дверь. Местный житель, не являющийся, судя по излишней одутловатости, воином, был вооружен мечом и алебардой. Он долго вглядывался в лицо пешего путника, словно пытался отыскать в нем некий подвох или иные признаки разбойничьего естества. Но путник вел себя удивительно спокойно: на требование показать содержимое полупустого мешка не стал возмущаться и насылать на стража проклятия, а просто развязал тесемку.

— Куда путь держишь? — поинтересовался привратник.

— На юг.

— А точнее?

— А разве это так важно?

— Говори, а то не пущу!

Мужчина пожал плечами, но ничего не ответил.

— Ну, чего застыл как истукан?! Молви, кому говорю! Или проваливай подобру-поздорову.

— Апулия…

— Апулия? — не понял привратник.

— Бари.

— Ты можешь выражаться яснее? — попросил страж.

Путник кивнул. Но сделал это как-то отрешенно, словно его мысли были заняты чем угодно, но уж точно не праздным разговором с человеком, отказывавшимся пускать его в поселок.

— И что ты забыл в этом рассаднике кровосмешения? — Толстяк скорчил недовольную физиономию.