Дайте мне обезьяну
- -
- 100%
- +
– Олег Николаевич не получал. Дайте Олегу Николаевичу!
– Только, – произнес Долмат Фомич шутливым тоном, – Олегу Николаевичу обязательно выигрышный.
– Обязательно, – сказал казначей, поднося мне три билета. – На выбор.
– Мне, кажется тот, – сказал Семен Семенович.
– А по-моему, этот, – возразил профессор Скворлыгин.
– Я сам знаю какой, – сказал Адольф Константинович. – Вот вам билет. Берите.
Я взял.
3Всего замечательнее, что на этом наше собрание не закончилось, имело быть продолжение, причем в более узком кругу, довольно-таки для меня неожиданное. Из Дубовой гостиной мы с Долматом Фомичом выходили в числе последних, большинство библиофилов к этому времени успело разойтись. Я тоже хотел повернуть направо, в сторону Маяковского и гардероба, но Долмат Фомич меня остановил: «Не сюда, не сюда, сюда, пожалуйста…» Здесь была еще одна дверь. – «Пожалуйста, милости просим», – он открыл, приглашая. Не зная, что там, я вместе с другими, оставшимися и, конечно, что там, отлично знавшими библиофилами прошел сквозь какой-то проходной чуланчик и очутился в изумительном по красоте помещении, стилизованном под нечто вроде фаустовского кабинета. Первое, что бросилось в глаза, был роскошный витраж: два льва держали щит, украшенный короной, – родовой герб давнего владельца дома.
За столиками сидели нетрезвые, почти все бородатые субъекты (как я догадался, местные литераторы), они шумно и не закусывая кутили, – ничего, кроме водки, на столах не было. «Злачное место», – шепнул мне Долмат Фомич, приглашая жестом пройти дальше. Библиофилы сочли за благо поторопиться, тем более что нас уже заметили: гул затих – все ясно услышали чье-то недоброе: «Общественники идут…» – и еще более злое: «Любители…» Я замешкался: ко мне направлялся один из этих, с чудовищно неопределенным выражением лица – не то хотел поцеловать, не то съездить по уху. «А тебя я уже где-то видел», – сказал он про меня, но не мне, а моему воображаемому двойнику, так сильно косил. «Гена, не смейте!.. Вы нам мешаете… Отойдите, Гена!» – запротестовал Долмат Фомич, пятясь к еще одной двери и увлекая меня за собой в другой зал.
Туда мы вошли последними.
– Кворум! – кратко объявил некто, возможно Семен Семенович.
Но Долмат Фомич был все еще там – среди литераторов. Он объяснял мне взволнованно:
– Живые классики… с ними у нас плохой контакт… не получается…
Меня ж поразило другое. Я увидел сервированный стол. Еще как сервированный!..
Долмат Фомич замолчал понимающе.
Никого, кроме библиофилов, здесь не было.
– Господа! – сказал профессор Скворлыгин. – Не пора ли отужинать? Прошу всех к столу.
Библиофилы не заставили себя уговаривать, задвигали стульями, рассаживаясь.
Круг избранных – понял я наконец, где очутился. Актив общества, сливки общества. Гляжу на выход невольно. Адью – и домой. «А вы?» – меня приглашают сесть, меня – персонально. Нет, я стою, никуда не ушел, не сел еще, потому что стоя удобнее – именно мне доверяют открыть бутылку шампанского. «Вошел: и пробка в потолок!» – приветствует Долмат Фомич хлопок и шипение (а ведь «ростбиф/ромштекс» его, похоже, в самом деле задел…). Хорошо. Подчинюсь обстоятельствам.
Зазвякали вилки и ножи.
Что ели, пожалуй, не буду описывать, хотя, как проштудировавший «Кулинарию» Всеволода Ивановича Терентьева, мог бы и отметить кое-что, ну хотя бы (не удержусь) жюльен:
– Жюльен шампиньоновый с эстрагоном, – рекомендует профессор Скворлыгин с классической приятностью в голосе, – не находите ли его аппетитным?
Все находят жюльен аппетитным, о чем тут же докладывают сияющему от счастья профессору. Это он, профессор Скворлыгин, виновник сегодняшнего торжества, – первый тост был за его доклад, за его успех. За его изыскания.
А второй – за меня.
Почему за меня?
Почему-то.
Буду принимать все как должное.
Иногда появляется Лариса, официантка, по всему видно, свой человек. «Ну что, мальчики, сыты?» – «Ларисочка, – вкрадчиво мурлыкает пожилой библиофил с бакенбардами, – вы так похожи на Анастасию Николаевну, на жену писателя Федора Сологуба…» Куда с большим вниманием Лариса слушает Долмата Фомича, перед ним наклонясь, но ровно настолько, чтоб и тому пришлось вытянуть шею: он ей что-то на ухо шепчет, – не пора ли, быть может, принести канапе?
– Это правило или исключение? – обводя стол взглядом, спрашиваю соседку свою, Зою Константиновну, единственную библиофилку на все общество библиофилов.
– У нас, – отвечает она, – богатые спонсоры. Хотите филе?
Потом библиофилы играют.
Каждый называет фамилию малоизвестного ныне автора, причем обязательно надо писателя второй половины XIX века, и все выкрикивают, кто больше знает, что тот написал.
– Баранцевич!
– «Воробушек»! – «Куколка»! – «Акулина»!
– Новодворский!
– «Карьера»! – «Тетушка»! – «Сувенир»!
– Мачтет!
– «Хроника одного дня в местах не столь отдаленных»!
– Не спи-те, – нараспев проговорила Зоя Константиновна, положив ладонь на мое плечо. – Вы упускаете свой шанс.
– Мне кажется, я действительно сплю, – сознался я честно.
– Во сне не пьют. Налейте мне мадеры.
– Лично я как раз часто пью во сне.
– Вот как? Это признак алкоголизма. – И, подумав, добавила: – Или травмы. У вас разбитое сердце.
– Вообще-то, меня шарахнуло по голове недавно, а что до сердца, то все с ним нормально. За вас, Зоя Константиновна.
– За вас, Олег Николаевич.
Скоро она опять заговорила:
– Скажите, Олег Николаевич, глядя на меня, вы воображаете мелодию? Сознайтесь, внутри вас ведь что-то играет?
Внутри меня ничего не играло.
– Вам Долмат Фомич сказал?
– А разве не так? Вы какой инструмент обычно воображаете – виолончель?
– Никакой. Я так не могу объяснить. Я просто музыку иногда слышу. И все. (Если бы я при этом знал названия всех инструментов… Ну скрипка, ну арфа, ну барабан… «Виолончель»…)
– И сейчас тоже слышите?
– Сейчас нет.
– А оркестр бывает?
– Ну, бывает.
– Симфонический?
– Не знаю. Когда как. Когда симфонический, когда какофонический.
– Неужели вы способны вообразить какофонию?
– Я нарочно не воображаю ничего. У меня само получается.
Похоже, Зоя Константиновна была разочарована. Чтобы ее не расстраивать, я сказал:
– Видите ли, сейчас я одержим полифонией.
Отчасти так и было: после того, как я сдал Достоевского, что-то во мне звучало полифоническое…
– Олег Николаевич, а как вас величают любящие вас женщины?
– Кто как, – отвечал я уклончиво (не хватало еще ей рассказывать, как меня в былое время жена привечала, пока не выселила из квартиры…). – По-разному.
– Алик, Аленька, Алёнучка… – фантазировала Зоя Константиновна, уже захмелевшая. – Олег… Да! Олег. Замечательное имя. Олег Николаевич, я вас буду называть Олегом. Разрешаете?
Тем временем настала моя очередь предложить фамилию малоизвестного литератора второй половины XIX века. Из малоизвестных я никого не знал, шутки ради я назвал фамилию моей бывшей жены, разумеется девичью:
– Хвощинская.
Со всех сторон закричали:
– «Большая медведица»!
– «Пансионерка»!
– «Былое»!
Профессор Скворлыгин даже привстал:
– «Провинциальные письма о нашей литературе»!
– «Провинция в старые годы»! – вдохновенно вспомнил Долмат Фомич. – Трилогия целая! Вы что?! Забыли?..
– «После потопа», – сказал с бакенбардами.
– А ну-ка, – обратилась к сотрапезникам Зоя Константиновна, – скажите, из какого это рассказа: «Бывали хуже времена…» – но закончили фразу все вместе:
– «Подлее не бывало»! – и тут же наперебой:
– Из «Счастливых людей»!..
– Из «Счастливых людей»!..
– Из рассказа «Счастливые люди»…
Стали подводить итоги. Долмат Фомич объявил победителем почему-то меня (что-то я все-таки недопонял в их правилах…). Мне хлопали. Однако за Хвощинской статус «малоизвестного литератора» отказались признать. Говорили, что «очень известная».
– Поздравляю, – проворковала Зоя Константиновна, положив мне на плечо сразу обе ладони. – Вы молодец.
Лариса убирала тарелки. Отдыхали.
Прохаживались по залу, беседуя. Один библиофил музицировал на пианино, а двое других пели куплеты.
– На слова Мятлева, узнаете? – спросил Семен Семенович, проходя мимо меня.
Зоя Константиновна подвела меня к окну, отдернула занавеску-маркизу.
– Вам нравится?
Вид был действительно замечательный: Нева, крейсер «Аврора», гостиница не то «Ленинград», не то «Петербург», – как раз в те дни ее переименовывали.
– Как хороши, как свежи были розы, – ворковала Зоя Константиновна.
Пили кофе с пирожными. Профессор Скворлыгин рассказывал о болезнях древних людей, о костях, которые он изучает, о том, что нет интересней науки, чем палеопатология.
Глава 4
Такое непринужденное интонирование…
1Октябрь в Петербурге – скверное время. Листья гниют под ногами. Сыро, дождливо, собачье дерьмо… Не листопад. Листопад листолежем сменился. Листогнилом. Где уж тут золотая осень. Еще, может, в Пушкине – золотая, или в Павловске, может, она золотая, там ведь так посадили деревья, что листья цвет не сразу меняют, не вперемежку, не как им вздумается, а радуя глаз: желтые пятна, багровые пятна, зеленые пятна еще. – Музыка парков. А на вокзале другая музыка. Духовой оркестр играет у Витебского. В открытый чемодан кидают рубли. Можно «Татьяну», а можно «На сопках Маньчжурии». Все – «На возрождение духовой музыки» (табличка). На Сенной у метро поскромнее оркестрик, менее слаженный. Мэр города Собчак обещает к Новому году открыть подземный переход и новую подземную станцию, сопряженную с уже имеющейся. «Утомленное солнце нежно с морем прощалось, в этот час ты призналась, что нет любви». Иностранные вывески появились на Невском. С энтузиазмом играют у Елисеевского. В основном то, что волнует национальные чувства проходящих мимо американцев. Но туристов немного. Не сезон. И потом, еще не оправились после путча. Боятся. Около Гостиного Двора – сумасшедший карлик с выпученными глазами и с гитарой – истошно орет. Он бьет по струнам без всяких аккордов и что-то выкрикивает невразумительное, подпрыгивая и подергиваясь. Вокруг толпа. Одни смеются, другие совсем не смеются.
Нет листьев на Мойке. Липы спилены. Пилили липы пилой. Конечно, это были липы, а не тополя. Я хорошо помню. Просто мы когда-то по какой-то весне из клейких липовых листочков придумали салат со сметаной – экстравагантную закуску на тридцатилетие художника Б. Он отмечал юбилей в огромной мастерской у Синего моста, которую арендовал в складчину с тремя другими художниками. – Б. писал горы, вулканы и лунные ночи. Ему подарили набор из тридцати граненых стаканов и будильник, облагороженный гравировкой: «Не спи, не спи, художник, не предавайся сну». Костя-примитивист блевал в Мойку клейкими липовыми листочками. Зато много на Введенском канале. Тополиных. Мокрые, чавкают, когда ступаешь. Канала нет. Давно закопан. Есть только улица, носящая имя Введенский канал. От невзрачной стены Военно-медицинской академии оттопыривается пивной ларек, похожий на огромную бородавку. В розлив. А не в разлив. И с подогревом. Функционирует до полуночи. Иные спать укладываются в кучу мокрой листвы. Холодает. Зачем не забираете пьяных, замерзнут! – возмущалась Екатерина Львовна, сама подшофе. Пьяненькие лежали повсюду.
В остальном Екатерину Львовну власти вполне устраивали. Ее бутербродное дело заметно расширилось. Она нашла компаньона – спившегося майора в отставке, с которым можно было поговорить о политике, благо продажа имущества остановилась на телевизоре.
Они смотрели новости и заинтересованно их обсуждали.
На телевизоре лежала кулинарная книга из библиотеки покойного Всеволода Ивановича Терентьева, столь крупнообъемному предмету не нашлось места у меня на антресолях. Строгостью и обстоятельностью веяло от этой книги. Я сначала боялся, что и она окажется на сенной барахолке, но, почувствовав отношение к ней Екатерины Львовны – ревностно-почтительное, ревностно-благоговейное, – перестал беспокоиться.
Книга-намек. Книга-иносказание.
Ни в себе самом, ни вне себя самого я не искал смысла никакого особого, просто не хотел задумываться о нем, не находил нужным, а тут – увесистый труд, фундаментальность которого так и лезла в глаза, на века переплетенный в Образцовой типографии имени Жданова, лежал себе преспокойно на телевизоре, намекаючи как бы на устойчивость мира, на простоту неких мировых констант, когда мир-то наш на глазах расползался.
Странное дело, именно в те смутные дни, когда из магазинов исчезли продукты и даже по талонам не купить было сахар, подсолнечное масло, обыкновенный чай и крупу, резко возрос неожиданный спрос на – нет, не на поэзию, как в эпоху военного коммунизма – на кулинарную литературу! Издаваемая фрагментами Молоховец продавалась в киосках вместе с газетами и шла нарасхват, не говоря уже о разных там «Крепких напитках», «Диетической стратегии молодоженов» или «Занимательном сыроедении». Пережившему искус маргинального библиофильства и кулинаробесия, мне сейчас легко вспоминать, но тогда, глядя на экран хозяйкиного телевизора, радостно возвещавшего об очередном крахе очередной «структуры последней империи», я смутно переживал близость сталинской «Кулинарии», тяжело нависающей над головой подслеповатого журналиста.
Когда Екатерина Львовна положила ее на телевизионный ящик, она мне так сказала: «Ты стал много думать. А ведь ты не любишь собак. Нехорошо. Ты становишься злым».
Вот что ей во мне не понравилось: я терял интерес к Сенной площади. Я не пошел к ней в компаньоны. Я не захотел пить портвейн с ее отставным майором. Не читал «Известий». Моя связь, мнимая, ею же придуманная, с ее предприимчивой, поселившейся в моей квартире племянницей, я знаю, сильно беспокоила Екатерину Львовну, потому что ей ничего не было понятно, – связанный словом с той стороной, я не рассказывал правды. Она присматривалась ко мне, подзуживаемая майором. Я был для нее подозрительный подпольщик (пускай и на антресолях), возможно, страшно сказать, коммунофашист (как тогда обзывали всех, кто не с нами), потому что не смотрел телевизор и не рвался в атаку.
А она постоянно левела. Или правела. Потому что левое было правым тогда, а правое – левым. Она защищала от меня священную идею демократии, персонифицированную в одутловатом лице первого президента России, да так истово, словно я хотел навязать ей любовь к олигархии. И конечно, защищала собак.
– При чем тут, скажи, демократия? – слышал я сквозь сон, как она возмущалась среди ночи внизу. – Разве собаки до путча не гадили?
– Еще как гадили, – соглашался майор, уже изрядно подвыпивший.
– А он говорит, что не так. Что только сейчас… А ведь путч был когда?.. В конце лета был путч. А собак вывозят на лето. Вот и не гадили… Собаки на дачах летом живут… В отпусках… Их после путча уже привезли… вот и гадят… а он…
– Срут, – сказал компаньон.
Я не понимал этого. Я не понимал, почему Екатерина Львовна так уверена, что я ненавижу домашних животных? Потому что я всего лишь рассказал ей сон про Эльвиру? Как хотел ее зарубить топором?.. Болван. Нашел кому рассказывать!.. Я рассказывал сны ей зачем-то… Зачем?
– Он сочиняет стихи.
Ложь! Тебе не понять!.. Ты залезла в мои записи, глупая женщина! Записи, – верно, – мои, да стихи – не мои! «Морозной пылью серебрится его бобровый воротник…» Нам так с вами не написать, Екатерина Львовна!
Вошел: и пробка в потолок!Вина кометы брызнул ток,Пред ним roast-beef окровавленный,И трюфли, роскошь юных лет,Французской кухни лучший цвет,И Страсбурга пирог нетленныйМеж сыром ламбургским живымИ ананасом золотым!Восклицательный знак – уже от меня, не удержался поставить…
И ананасом золотым!После иронической фразы о принципах выбора мяса в условиях отсутствия выбора приводился нехитрый, адаптированный к обстоятельствам времени рецепт ростбифа.
2В среду пришла Юлия.
Я еще спал. Самые нелепые сны снятся почему-то под утро. Я ходил на ходулях по Летнему саду, по скользким листьям опавшим. Подо мной прогибались ходули, они были какие-то гибкие, не деревянные. Никогда не ходил на ходулях. Некто в свисток свистел. Свист в звонок превращался.
Уже наяву, застегиваясь, дооблачаясь и думая, что все-таки не ко мне, шел, спотыкаясь, к двери.
Нет, стояла девушка в светлом плаще с приподнятым воротником.
– Здравствуйте. Олег Николаевич – вы?
– Я, – сказал я.
– Я курьер. Меня зовут Юлия.
– Здравствуйте, Юля.
– Юлия, – поправила гостья. – Я курьер.
То, что курьер, только сбило меня. От жены, я подумал. Повестка, наверное, в суд.
Хотя – какая повестка? С курьером…
Она видела, что не врубаюсь.
– Долмат Фомич просил забрать материал для газеты. Знаете такого?
Я обрадовался:
– Ну конечно, а как же? Вы проходите. Что же вы не проходите?
В общем, впустил.
– Готов материал?
– Да какой материал!.. Тоже мне материал!.. Два материала… (Ворчу.) Я бы сам занес. Не тот случай.
– У них еще нет офиса. Адрес редактора никто не знает.
– Но вы-то знаете?
– Я знаю… И потом, за меня не беспокойтесь, я не перетрудилась. Вы у меня за все время первый… – она запнулась, – не клиент, а как это?.. Адресат?
– Сослуживец, – предположил я.
– Хотя бы, – согласилась курьер.
Я поинтересовался:
– А давно вы работаете?
– Два месяца.
– И что же, за два месяца ни с кем не… сообщались?
– Ни с кем. К вам первому.
– То есть числитесь просто?
– Нет, почему же, просто работы не было… большой.
– А сейчас появилась… большая?
– Как видите. Ну так где ваш труд?
– Раздевайтесь, – сказал я, спохватившись. – Я сейчас принесу.
– В другой раз, – сказала она. – Мне некогда.
«Некогда, некогда», – постукивало у меня в голове, когда поднимался к себе по лесенке. Там, на матрасе, записей не было. И под матрасом не было. Я сосредоточивался, вспоминал, не к месту и не ко времени заторможенный. Вспомнил. Вложено в «Кулинарию».
Вниз спустился, подошел к телевизору. Так и есть: между вклейкой «Телятина» и вклейкой «Свинина»… Но почерк ужасный какой!.. Какие каракули!.. Фу ты, как нехорошо, как некрасиво!.. Да о чем же я думал, когда это все выписывал?..
Я вернулся к Юлии.
– Знаете, я, пожалуй, перепишу. А то жуть какая-то…
– Сойдет, – сказала курьер и, свернув мои бумажки в трубочку, засунула в карман плаща.
Работа, конечно, невесть какая, но можно было бы и поаккуратнее.
– Это черновик. Я переделаю. Перепишу.
– Я вам сама перепечатаю. Не беспокойтесь.
– Еще чего не хватало. – Я попытался вынуть торчащую из кармана трубочку. – Вы же курьер!
– Драться будем? – насмешливо спросила Юлия, резко от меня отстраняясь.
Ах вот ты какая… Ну что ж, я, в конце концов, к вам не напрашивался. Пускай.
– Газета. Выйдет. Когда.
То был мой вопрос.
– Не знаю. Ее давно выпускают. Все не выпускается…
– Но деньги платят.
– У нас богатые спонсоры.
– Тогда мне вот что скажите, Юлия… Который час? У меня часы не заведены. (Тю-тю.)
– Двенадцатый. Долго спите, Олег Николаевич.
– Разве заметно, что спал?
– Заметно, что еще не проснулись.
– Ну уж нет, – сказал я и замотал головой, мол, проснулся. – Проснулся.
– Приходите в пятницу на заседание.
– Куда?
– Туда же, в Дубовую гостиную. Кстати, Долмат Фомич просил передать, что вы записаны в писательскую библиотеку. Для работы. Счастливо.
Я закрыл за ней дверь.
3Итак, это называется «для работы». Не знаю, догадывался ли Долмат Фомич, но книг у меня при моих обстоятельствах в самом деле не было ни одной – кроме той терентьевской «Кулинарии». За тем же, допустим, «Онегиным» надо куда-то пойти, и вот я иду не куда-то туда, а туда, куда велено: в читальный зал, шутка ли сказать, писательской библиотеки (знать, и на эти сферы распространилось влияние моего покровителя).
Был принят ласково.
– Ах, так это вы? Вы из Общества библиофилов?
Миловидная женщина достала мой формуляр, он уже был заполнен, оставалось только поставить подпись. Больше вопросов не задавала. Тогда я сам полюбопытствовал:
– А что, вы всех членов Общества записываете в библиотеку?
– Нет, конечно. Вы же не члены Союза писателей. Только три места на все ваше Общество.
Какая честь, подумал я, неужели я третий?
– Вы второй, – сказала библиотекарша.
– А кто первый? Долмат Фомич, наверное?
– Нет, другой.
– Профессор Скворлыгин?
– Нет, вы не знаете его.
– Его или ее? Зоя Константиновна, да?
– Нет. Терентьев Всеволод Иванович.
– Так ведь он же умер.
– Умер, – согласилась библиотекарша. – В таком случае вы не второй, а первый. Еще две вакансии… Вообще-то, это нас не касается. Союз писателей сам по себе, а ваше Общество само по себе. Что будем читать?
Я попросил хрестоматию для восьмого класса.
– Ну что ж, – сказала библиотекарша, – можно и хрестоматию.
Она принесла хрестоматию.
Я сидел за круглым столом красного дерева – один, в тишине – в уютной дворцовой комнате со старинной мебелью и резным потолком, окруженный Брокгаузом и Ефроном, Сытиным и Сувориным, всем «Всем Петербургом», всей-всей «Живописной Россией» – сотнями томов в роскошных издательских переплетах, и листал, листал, перелистывал обыкновенную школьную хрестоматию. Я был как тот алкоголик, подшитый – примеряющий к себе рюмку запретной водки. Примирялся как будто с печатным текстом. Несмело. То был брак по расчету. Мне деньги платили. Я помнил.
Я тем себя успокаивал, перелистывая хрестоматию, что помнил: деньги платили – за это.
Я сдал всего Достоевского в «Старую книгу». Не зря.
У Достоевского мало едят. Пьют чай.
Или чай пить. Или миру пропасть.
Ни чая не надо, ни мира.
Вспоминал о еде.
Генерал у Замятина (вспомнил) готовил самозабвенно картофель фри (во фритюре) – у себя «на куличках».
О куличах. Калачах. Кренделях.
Заболоцкий.
Из-под пера выходило – чужое.
4– Взгляните, – сказал Долмат Фомич, передавая профессору Скворлыгину две машинописные странички.
– Ну-кась, ну-кась, – профессор Скворлыгин искал нетерпеливо очки по карманам; нашел; нацепил на нос; причмокнул губами, сглотнул слюну; сказал: – Мм-э-э. – И углубился в чтение.
ТРАКТИР «ВСЯКАЯ ВКУСНЯТИНА»«В волшебном царстве калачей…»
В волшебном царстве калачей,Где дым струится над пекарней,Железный крендель, друг ночей,Светил небесных светозарней.Внизу под кренделем – содом.Там тесто, выскочив из квашен,Встает подобьем белых башенИ рвется в битву напролом.Вперед! Настало время боя!Ломая тысячи преград,Оно ползет, урча и воя,И не желает лезть назад.Трещат столы, трясутся стены,С высоких балок льет вода.Но вот, подняв фонарь военный,В чугун ударил тамада, —И хлебопеки сквозь туман,Как будто идолы в тиарах,Летят, играя на цимбалахКастрюль неведомый канкан.Н. Заболоцкий. Столбцы«Деньги дороги, да калачи дешевы». Ну-ну. В наше время как раз наоборот. Да все равно «жива душа калачика просит». Что ж, попробуем:
КАЛАЧ ФИЛИППОВСКИЙВозьмите 8 стаканов муки, 2,5 стакана молока (это уже по тексту «Кулинарии»), 1,5 пачки маргарина, 1,5 стакана сахарного песка, 5 штук яиц, 1 чайную ложку соли, 0,5 палочки дрожжей.
Дрожжи и половину нормы муки растворить в подогретом молоке. Опару хорошенько вымесить и поставить на.. … … … … … … … … … … … … …
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
… … … … … … … … … … Готовые калачи посыпать сахарной пудрой.
КРЕНДЕЛЬКрендель – род калача. Отличается особой формой и добавками: миндаль – 0,5 стакана, изюм – 1 стакан, корица молотая – 1 столовая ложка.
Если же вам не хватает талонов для этого теста, рекомендуем
САМЫЙ ДЕШЕВЫЙ ТОРТВозьмите 1 стакан муки, 1 стакан песка, 1 стакан кефира, 1 яйцо, 0,5 чайной ложки соды – погасить уксусом, 2–3 столовых ложки какао.. … … … … … …
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
… … … … … … … … … Добавьте в тесто 1 ложечку меда. И приятного аппетита.
– По-моему, великолепно, – сказал профессор Скворлыгин. – Даже пословицу подобрал, каков молодец!.. А как изящна концовка!.. «И приятного аппетита»!.. Казалось бы, простые слова, но насколько точны, выразительны и уместны!..
– А мне нравится «и», – сказал Долмат Фомич. – Обратите внимание, не просто «приятного аппетита», а «и»! – «И приятного аппетита»!.. Такое непринужденное интонирование… Нет, молодец, молодец… Лучший материал в номере, как ни крутите!..