Дайте мне обезьяну
- -
- 100%
- +
– Друг мой! – Профессор Скворлыгин тряс меня за руку. – Поздравляю. Искренне поздравляю!
5Я не то чтобы затосковал по родному дому, не то чтобы мне уж совсем истерзала душу моя неприкаянность – или конкретно: достал майор со своими прихватами, хрен с ним и с ними, – но костюм при моем теперешнем положении в обществе мне бы не помешал. И я отправился за костюмом.
В нашей квартире приключился ремонт.
В моей – и еще раз: в моей! – в настоящей, напротив парка Победы.
Терпеть не могу ремонтов. В том, что ремонт, я уже их на лестнице заподозрил: ступеньки в мелу! Стоя за дверью, слышал вой пылесоса. Звонил и звонил.
Вняв звонку, Валера открыл наконец – на голове из газеты колпак-треуголка. Весь в мелу. Он глядел на меня, словно я был посланцем параллельного мира.
– Это ты? – спросил в изумлении.
– Не ждали?
Точно, не ждали.
Оклеили зачем-то стены в прихожей какими-то жуткими обоями с омерзительными разводами как бы под мрамор.
– Зачем?
– Красота спасет мир, – сострил Валера.
Меня передернуло.
– Могли бы и посоветоваться.
Он промолчал.
Так и есть: в моей комнате потолок белят. Вдвоем. Надежда разводит мел, а этот, значит, со стремянки спустился.
– Ребята, а вы, я смотрю, надолго обосновались.
– Но надо же делать что-то с квартирой, – Валера сказал. – Осторожно, не прислоняйся.
– Это как? – Я не понял про «надо». – Что надо делать?
– Жить надо по-человечески! – Валера воскликнул. – По-человечески, понимаешь?
– Каждый должен обустроить свой дом, – раздался голос Надежды.
– Так ли я понимаю, что вы свой дом обустраиваете?
Валера спросил:
– Ты разве против?
– Нет, я не против, просто я думал, что это все-таки мой дом.
– Разумеется, твой… В известном смысле твой… Но не только твой. И твоей жены тоже. И наш.
– Наш общий дом, – обобщила Надежда.
– Вот мы и ремонтируем, – сказал Валера.
– А он недоволен, – сказала Надежда Валере.
– Будь снисходительна, – Валера Надежде сказал.
– Стойте, стойте. А ну-ка, объясните мне, какое отношение к моей квартире имеете вы.
То бишь, сам того не желая, я поднял и заострил проклятый квартирный вопрос, из всех проклятых – самый мне ненавистный.
– Объясняю. Раз ты придираешься к словам, я тебе, во-первых, скажу: да, действительно, строго говоря, это неправильно, нельзя говорить «моя», «твоя», «наша», «ваша» об этой квартире. Эта квартира не совсем твоя и не совсем наша, если быть достаточно строгими. Что касается тебя, Олег, то ты в этой квартире всего лишь прописан, а изживший себя институт прописки, нравится тебе или нет, будет вот-вот ликвидирован, подобно другим институтам социального принуждения, скоро даже никто вообще не вспомнит, что это было такое – прописка… И лишь после приватизации… – это скучнейшее слово (в те дни жутко модное) Валера произнес особо отчетливо, – после приватизации можно будет говорить о данной квартире как о чьей-либо собственности. Не перебивай. Во-вторых… Ты спрашиваешь: какое мы имеем отношение к этой квартире? Вот какое: мы в ней живем. В-третьих, как видишь, мы ее ремонтируем. В-четвертых, Олег, если не мы, то кто? Может быть, ты? Может быть, ты способен пошевелиться чуть-чуть? пальцем о палец ударить?..
Нет, не способен. Не могу. Не хочу. Не люблю. Не воспринимаю. Не понял ни слова. Какой-то бред.
– Да ведь я вас просто впустил!.. Просто пожить впустил! – воскликнул.
– Ну впустил. Ну и что? Ты так говоришь, будто мы тебе плохого желаем.
А Надежда сказала:
– Я ведь знала, что он не оценит.
– Оценит, оценит. Поживет еще недельку с женой со своей, сразу оценит. Заживо съедят. Будет съеден.
С этим не спорил. Он прав.
– Говорят, – сказал я без злорадства, – породистой собаке отдельная площадь полагается. Вот кто раньше вас приватизирует.
– Не знаю, как насчет собак, но я ведь тоже могу рассчитывать на привилегии.
– Ты?
– Как защитник Белого дома, – невозмутимо ответил Валера.
– Да ведь ты же в Питере был.
– Мы защищали Петросовет, – сказала Надежда, – это приравнивается к защите Белого дома.
– На него никто ж не нападал, на ваш Петросовет.
– Потому и не нападали, что были защитники.
Брошен взгляд на Надежду: каково сказано? Точная фраза. Умная фраза.
– С другой стороны, – рассуждает Валера, прохаживаясь по комнате (что непросто: ремонт), – и с твоей неоднозначной женой можно при наличии доброй воли поладить вполне. Она не подарок, это да… Но… практичная женщина, с хваткой… Мы находим общий язык.
– Я рад за вас.
– Мы вместе отделали ее комнату.
– Молодцы, – сказал я, ничуть не удивившись.
– Они уехали на время отделки, она и ее.
– С Эльвирой, – сказал я, – уехали.
– Нет, Эльвиру оставили нам.
– Какое доверие!
– Спит на кухне. Подожди, Олег, есть еще один вариант. Только не горячись. Ничего особенного. Я женюсь – фиктивно – на твоей жене.
– Поздравляю.
– С этим не поздравляют. Фиктивно.
Я и спрашивать не стал, зачем он женится, – я только сказал:
– Неплохо было бы посоветоваться с формальным мужем, есть такой.
– Ты, что ли? Да мы тебя даже тревожить не собирались. Без тебя меньше хлопот.
– Меньше хлопот жениться на моей жене?
– Конечно. Сейчас это оформляется в течение часа. Лишь бы деньги были и свой человек. Знаешь, сколько стоит свидетельство о смерти?
– Тебе надо свидетельство о браке.
– О смерти.
– Чьей смерти?
– Твоей.
Мне показалось, что я ослышался.
– Не пугай человека, – сказала Надежда. – Смотри, побледнел.
– Без проблем. У меня знакомая в ЗАГСе, вместе на баррикадах были. Оформляем тебя как усопшего – фиктивно! Твоя жена, вернее, вдова фиктивно вступает в брак. Со мной. Она – ответственный квартиросъемщик, я ее муж. Приватизируем. Сдаем или продаем. Тебе часть прибыли. А нам с Надюхой процент за хлопоты, нам много не надо.
– Если шутишь, – сказал я, – то очень глупо.
– Ну а ты умный, вот и дождешься, твоя жена без нас все оформит – без нас и тебя. Ты же палец, умный, о палец еще не ударил, чтобы оформить развод своевременно!
– Я не желаю обсуждать этот бред.
– Как будто кто-то твоей смерти хочет!.. Никто не хочет, не бойся. Или чтобы я домогался твоей жены?.. Может быть, ты ревнуешь?.. Так ты не ревнуй… Ты что думаешь, я действительно домогаюсь твоей жены?
– Он не домогается, нет, – обняла Надежда Валеру. – Он мой. Правда, Валерочка?
– Я бы мог и не говорить ничего, – сказал Валера, освобождаясь от объятий. – Ты бы ничего и не узнал бы. Подумаешь, бумажка!
– Бред, бред, бред!..
– В чем же ты бред усматриваешь?
– Во всем! Зачем тебе фиктивно жениться?.. Зачем мне фиктивно умирать?.. Чушь какая-то, идиотизм!
– Нет, дорогой, идиотизм – это не воспользоваться моментом, возможностями, ситуацией, вот что такое идиотизм! В стране чудеса происходят!.. сейчас такое придумать можно… все, что захочешь!.. любую бумажку достать!.. А через месяц-другой ты в лепешку разобьешься, ни за какие деньги уже не дадут!.. ни о рождении, ни о смерти твоей, ни о чем не дадут!.. вспомнишь меня, так и будет!
– Да зачем мне бумажка твоя?! И потом, – возопил я, – я так и буду спать на антресолях?
– Можешь спать внизу, – спокойно ответила Надежда.
– С твоей тетей, да?
– У нее, кроме кровати, диван есть.
– У нее еще и любовник есть! Появился!
Надежда не поверила:
– Врешь.
– Отставной майор! Пьяница!
– Мы все не без греха, – примирительно произнес Валера.
– Но она ведь не гонит тебя на улицу, – вступилась Надежда за тетю.
– Здорово будет, когда погонит! Скоро погонит! Я сам уйду!
– Куда? – испугался Валера. – Живи, где живешь!
Я открыл шкаф. Упала газета.
– Осторожно, запачкаешь!
Платья висели.
– Где мой костюм?
– В кухне! На вешалке!
Я в кухню пошел. Точно, мой костюм висел на вешалке, они перетащили вешалку из прихожей.
На меня зарычала Эльвира.
– Сидеть!
Приступ неизъяснимой мнительности овладел мною.
– Ты носишь мой костюм? – грозно спросил я Валеру.
– С ума сошел! Вот что я ношу! (Он был в рабочей одежде, перепачканной мелом.)
– А на улицу ты выходишь в моем костюме?
– Ну знаешь, у меня есть в чем выходить на улицу.
– В моем свадебном костюме!
– Олег! Ты снесешь его на барахолку! Ты опустился, Олег! Тебя видели на Сенной, ты продавал кактусы.
– Это было давно. Где галстук?
– Зачем тебе галстук?
– Галстук отдай!
– Да возьми ты свой галстук! Если хочешь торговать, вот, смотри. Нам нужны распространители. Можно без галстука. Потрогай. – Он протянул мне пачку обоев, именно пачку, а не рулон; то были прямоугольные листы ватмана с голубовато-серыми разводами, стилизация под мраморные плиты. – Я прихожую ими оклеил. И еще здесь оклею.
– Пачкаются, – сказал я.
– Ничего не пачкаются. Сами делаем. В ванну бензин наливаешь, сверху масляную краску жирным слоем. Бросаешь листы, чтобы плавали на поверхности… Краска впитывается, достаешь, сушишь. Проветриваешь…
– Ты наливаешь бензин в мою ванну?
– Мы их делаем у себя в институте!
Направляясь к двери и неся костюм, я спросил с горечью:
– Как твоя аспирантура, Валерий Игнатьевич?
– Какая аспирантура, Олег Николаевич? Ты же видишь, время какое!.. Какая, к черту, аспирантура!
Глава 5
Разденьтесь и лягте
1Генерал взял лимон, выжимал сок на ломтики картофеля. Андрей Иваныч насмелел и спросил:
– А зачем же, ваше превосходительство, лимон?
Видимо, пронзило генерала такое невежество…
– Ка-ак зачем? Да без этого ерунда выйдет, профанация! А покропи, а сухо-насухо вытри, а поджарь во фритюре… Ну, куда-а вам! Сокровище, перл, Рафаэль!..
Е. ЗамятинКАРТОФЕЛЬ ВО ФРИТЮРЕ
Следуя совету генерала, возьмем лимон, 800 г картофеля… … … … … … … (все по той же «Кулинарии»).. … … … … … … … … … … …
… … … … … … … Приятного аппетита!
– Блестяще! – восхитился Долмат Фомич. – Здорово сказано! У меня просто слюнки текут, как здорово!.. Ну вы молоток, молоток!
– Это, знаете ли, Замятин написал, «На куличках». Я ни при чем.
– Нет, Олег Николаевич, Замятин дело прошлое, а вы наш сегодняшний день. Вы – наша главная удача, а не Замятин, я вами очень доволен.
– Смеетесь?
– Зачем же смеяться? Поощряю, а не смеюсь. «Поощрение необходимо таланту»… как что?
– «Как канифоль для смычка».
– Вот видите!
– Но при чем тут я?
– При том же. Вы умеете работать с чужим текстом, с цитатами… Знаете, это какая редкость сегодня! Найти, оживить, сопоставить!.. реанимировать!.. не перетянуть одеяло на себя, извините за выражение!.. Для этого нужен талант, определенный талант. Кто, ответьте мне, сегодня умеет работать с цитатами?
Мы вышли из-за стола после фаршированных баклажанов в соусе со сливками, – прогуливались по банкетному залу вдвоем. В банкетном зале стоял ровный гул: библиофилы обсуждали книжные новости. Сегодняшний доклад был посвящен специфическим вопросам старения бумаги и книжного клея.
– Долмат Фомич, не подумайте, что я настолько честолюбив, что жду не дождусь, когда все это в печати появится, но, пожалуйста, разгадайте загадку, удовлетворите мое любопытство, как же так… зачем?.. Мне вы уже пятый гонорар платите, и немалый, но как же газета? Ни один номер еще не вышел…
– Не торопите события, Олег Николаевич. Газета есть не когда она вышла или не вышла, а когда она есть. «Общий друг» еще не вышел, вы правы, но он есть. Он вошел в наш обиход в ранге идеи. Кто же скажет, что нет? Есть, есть.
– Есть надо, тщательно пережевывая пищу, – сказал, проходя мимо, Семен Семенович.
Подошел профессор Скворлыгин:
– Над чем работаете, Олег Николаевич? У вас удачный дебют.
Я отвечал в тон разговора:
– Над хлебобулочными изделиями. Хочу рассказать читателям «Общего друга» о галушках из ячменной муки. В повести Николая Васильевича Гоголя «Ночь перед Рождеством» есть классический эпизод…
– С галушками… – не удержался Долмат Фомич. – С галушками! Это просто сил нет как здорово! С галушками!..
– Не забудьте, – сказал профессор Скворлыгин, – галушки очень хороши с кислым молоком.
– Со свежим тоже неплохо, – мягко уточнил Долмат Фомич. – Лично я бы предпочел со свежим.
– А вы больше любите как? – мечтательно спросил профессор Скворлыгин. – Как самостоятельное блюдо или как дополнение к мясному?
– К мясному? – переспросил Долмат Фомич и почему-то погрозил профессору пальцем. – Нет, увольте. Разумеется, как самостоятельное. А вы?
– И я тоже, – ответил Скворлыгин.
Оба излучали радость неописуемую, аппетит отражался в глазах; оба так на меня смотрели, словно я сам был галушкой.
– Там ведь речь еще шла о варениках, – вспомнил профессор.
– В нашем случае, – сказал я, – это будут вареники со свежими яблоками. Кроме того, я расскажу о пельменях в омлете.
– А помните, как писал Белинский? – неожиданно спросил Долмат Фомич. – «Поэтические грезы господина Гоголя». Вот где поэзия. Ведь это в самом деле поэзия!
– И какая поэзия! – вздохнул профессор Скворлыгин. – Подождите, Долмат Фомич, у вас же есть, не дайте соврать, прижизненное издание «Вечеров»!
– Ну, это преувеличение, – скромно произнес Долмат Фомич. – Всего лишь титульный лист и не более. Титульный лист со второго издания, сохранность очень хорошая… На нем стоит печать Союза рабочих крахмально-паточной и пивоваренной промышленности, украшение моей коллекции. Это восемьсот тридцать четвертого года издание, Гоголем переработанное.
– Но вышло оно, – заметил профессор, – в одна тысяча восемьсот тридцать шестом году.
– Да, но цензурное разрешение – тридцать четвертого года. Ноябрь месяц. Десятое ноября.
– И все-таки хотелось бы побольше стихов, настоящих стихов… Ямб… Хорей…
– Амфибрахий, – кивнул Долмат Фомич.
– Вот, например, в поэме Некрасова «Современники» упомянут салат. Чем не повод поговорить о холодных закусках?.. «Буду новую сосиску каждый день изобретать, буду мнение без риску о салате подавать»… Помните, Олег Николаевич?
Я не помнил.
– Ну как же… Конец первой части.
Нет, я не помнил. И даже не знал.
– Рекомендую.
– Фантастика!
«Фантастика» – это воскликнул Долмат Фомич – хлопнув себя ладонью по сердцу: он явно вспомнил о чем-то (только не по сердцу, а по месту пиджака, где внутренний карман):
– Фантастика! Вы удивитесь, друзья, но эта поэма… о которой вы только что упомянули, профессор… эта поэма – вот! – и, словно заправский иллюзионист, выразительно щелкнув пальцами, достал Долмат Фомич из внутреннего кармана небольшой томик Некрасова: Н. А. Некрасов. Последние песни. М.: «Наука», 1974 (эту книгу я потом изучил основательно, от корки до корки). – Каково? – спросил Долмат Фомич, торжествуя.
– Невероятное совпадение, – выдохнул профессор Скворлыгин.
– Да тут и закладочка, – обрадовался Долмат Фомич еще большему совпадению, – как раз на этом месте!
– Быть не может! – не поверил профессор Скворлыгин.
Долмат Фомич продекламировал:
Слышен голос – и знакомый —Ананас – не огурец!– Оно!
– Ну, это судьба, Олег Николаевич, это просто судьба! Берите, берите скорее, – Долмат Фомич сунул книгу в руку мне, молчаливо недоумевающему. – Многое вам придется обдумать, осмыслить… Это судьба!
Зазвенел колокольчик. Всех приглашали снова к столу.
Зоя Константиновна, которая села было за пианино, внезапно залилась громким неподражаемым смехом; радость переполняла ее.
– Я специалист по костям, – обратился профессор Скворлыгин ко всем присутствующим. – Я бы мог вам рассказать о костях. Только это не к столу. В другой раз.
Парфе клубничное подавалось на сладкое.
2Вздорные вздорили, непримиримые не примирялись. Местом всплесков и выплесков был общественный транспорт, особенно трамваи и троллейбусы, особенно в час пик. Многие боялись в те дни заводил – энергетических вампиров, правду о которых, говорят, замалчивали коммунисты. Теперь об этих писали в газетах. Была и по телевизору смелая передача, уже не столь смело, вполголоса мне ее пересказывала Екатерина Львовна. Она напрасно боялась, я с ними не связан. Помню поучительный совет писателя В. Прохватилова перебинтовываться – мысленно перебинтовываться с ног до головы, лишь заподозришь приближение заводилы. И ни в коем случае не вступать с ним в спор, не отвечать, пусть себе кипятится. А я отвечал. Иногда. И не перебинтовывался.
Крайне неприятное зрелище. Опять старуха. Она выкрикивала ругательства, как сумасшедшая. Она и была, скорее всего, сумасшедшей – тощая, в полинялом пальто. Начала с ГКЧП, потом перешла на присутствующих. Пассажиры, обзываемые «козлами» и «идиотами», благоразумно молчали, перебинтованные. Доставалось не только попутчикам и путчистам, но и натурально сильным мира сего: тогдашнему Бушу (был такой в США) и Ельцину с Горбачевым (это уже наши товарищи). Буш-Ельцин-Горбачев, чудище трехглавое, казалось, вместе с нами в троллейбусе ехало, так зримо обвешивалось оно и обмазывалось, ну да ладно с ним, а нас-то за что? Нас – троллейбусных младороссов, чей меняется менталитет?.. Не хочу. Не люблю, когда дергают. Мне бы промолчать по-хорошему ввиду явной клиники, ан нет, самого за язык потянуло. И все потому, что обращалась она не куда-нибудь в пустоту, а к вполне конкретному лицу, вернее, к спине того лица, поскольку, собственно лицом к окну отвернувшись, она (чье лицо) туда и смотрела. Незнакомка, и пока так и буду ее называть: незнакомка. В красном шарфе. А не та сумасшедшая. Та – ругалась.
Иными словами, я решил заступиться. Иначе: вклиниться, встрять. Не желая никого обижать и на оригинальность не претендуя, я, неперебинтованный, громко сказал: «Тише, бабуся, кругом шпионы!» – И все. Весь мой поступок… А что по-оракульски вышло, того и сам не хотел. Все как будто вздрогнули в нашем троллейбусе. И та замолчала. Зловеще.
Незнакомка в красном шарфе повернулась на мой голос, она посмотрела не меня, хотел бы я думать, с благодарностью, но, если оставаться реалистом, пожалуй, все же с иронией (а то и насмешкой). И произнесла «здравствуйте», чем очень меня удивила. Странная девушка, подумал я, но хорошая. Несомненно, кроме красного шарфа, она обладала еще и природными отличиями, именно: глазами, носом, губами. И волосами еще, но тогда волосы были спрятаны под капюшон (красный шарф был повязан поверх капюшона). Ну и шеей (скажу, забегая вперед).
– Очень тонко замечено, – отвлек меня пассажир, очутившийся рядом. – Кругом шпионы. В правительстве и везде. Шпионы и предатели. Кругом измена.
Он стал перечислять высокопоставленных изменников и шпионов, загибая пальцы.
– Откуда вы знаете? – спросил я.
– Есть свидетельства, есть доказательства.
– Вы, – вспомнил я, – вы депутат Скоторезов!
Пассажир дернулся, словно его ударили в бок, и немедленно вышел (была остановка).
Высадка-посадка произошла в полном безмолвствии. Но как только троллейбус тронулся дальше, на меня как горох посыпались «козел», «пустозвон», «придурок», «идиот» – и чем дальше, тем больше, чем дальше, тем хуже (к изумлению вновь появившихся). «Сука, зараза, – выкрикивала ненормальная, – выблядок, паразит! Ты еще попрыгаешь, вспомнишь меня!.. Чтоб тебя живьем съели, гадину!.. Мудака такого!.. Блядину…» – «Не обращайте внимания, – сказала незнакомка. – Бывает. Бывает». Приблизясь ко мне, громко поносимому, она спросила негромко: «А вы куда едете?» Я не сразу ответил: «Домой», но, ответив, тоже спросил: «А вы?» – «Я еду к подруге».
Остановились. Водитель объявил, что «машина не пойдет дальше, а пойдет назад, по семнадцатому». (Владимирская площадь – вот куда мы приехали.) Пассажиры оставляли троллейбус, одни ворча, но большинство безропотно. Старуха теперь поносила водителя, он же, покинув кабину, пытался уговорить ее выйти по-доброму. «Убей – не пойду!.. Убей, убей!» Сидела на месте. Не вышла. Водитель повез ее, единственную пассажирку, куда-то «по семнадцатому» – не то в парк, не то убивать.
Мелкий дождик накрапывал. Мы стояли около дома Дельвига, похожего на больной зуб.
– Что-то много, – сказал я, – сумасшедших в городе.
Она ответила:
– Выпускают. Денег нет.
Она не уходила, и я не уходил. Мне казалось, что это уже было когда-то со мною – может, здесь, на троллейбусной остановке. Представился:
– Меня зовут Олег.
– Неужели?
– Что «неужели»? – Я сам из-за этого «неужели» на долю секунды засомневался, тот ли я есть, кем представился, неужели Олег? – Вам не нравится имя Олег?
– Нравится, – сказала, смеясь. – В таком случае меня зовут Юлия.
– Юлия?
– Юлия.
– Елки зеленые! – вот и все, что я смог произнести вразумительного.
Юлия. Наш курьер из «Общего друга». Она. Это было чудовищно. Во плоти и не узнанная. Мною не узнанная. Она.
Я даже сконфузиться не сумел по-человечески, ошеломленный своим беспамятством, замямлил, глуповато оправдываясь, о новой прическе, вовсе, как тут же и выяснилось, не новой, к тому же под капюшон спрятанной. Но ведь было же, было в ней крайне новое что-то, чем все старое, если я не тронут умом, в нем затмилось, в уме, – вот насколько. О боже. Язык, мой язык…
– Не комплексуйте. Бывает. Мы только раз виделись.
Да ведь этого даже теоретически быть не должно! – «Раз виделись»!.. Ведь образ ее, той – ее – однажды виденной Юлии, мной овладел как-никак, а точнее, весьма и весьма овладел – раз она мне приснилась. Раз виделись раз. Она мне ж присниться успела. Был сон, говорю.
– Я еще позавчера к вам приходила, вас дома не было, – как бы за меня извинялась и опять же передо мной таки Юлия (впрочем, взяв еще более насмешливый тон). – Соседка дала.
Ей соседка дала мои кулинарные наброски о жаренной (сырые наброски) с томат-пастой салаке и раках вареных. Соседка лучше меня разбирается, где мое плохо лежит и что именно. В ту же ночь – в ночь на вчера с позавчера – словно в компенсацию того, что мы разминулись, мне она и приснилась, Юлия, да так дерзко, что здесь которая, эта – за ту – могла бы и не. Я сказал тем не менее:
– Юлия, вы мне приснились.
– Что-нибудь непристойное, – заключила саркастически Юлия и была недалеко от истины. Хотя – смотря что считать непристойным.
– Смотря что считать непристойным.
– Я многим снюсь. Бывает.
Разволновался. Разволновался, честно скажу. Как бы я ни старался подстроиться под Юлин тон спокойно-насмешливый, внутри-то меня поклокатывало. Внутри меня внутренностями моими несамоощущаемыми, самонеощущаемыми, само по себе ощущаемо, ощутимо – овладевало, страшно сказать, неясное предощущение не случая, но судьбы. И то, что забыл (теперь уже в зачет зачитываемое), и то, что вообще пришла (при всей несолидности миссии, прямо скажем), и то, что вот наконец – всему венец – троллейбусная старуха беспричинной бранью своей нас так по-сумасшедшему облучила и обручила, – во всем увиделся знак.
– Много совпадений, – сказал я, – много совпадений в последнее время.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.