Цена твоего дыхания

Боль была понятной. Страсть была разрушительной. Но самым страшным стало то мгновение, когда я перестала отличать его грубые прикосновения от акта милосердия. Он стал моим палачом, моим Богом и моей единственной дозой реальности.

Примечание

Эта книга не о прекрасных принцах и не о здоровой любви. Это история, рожденная в темноте, где грань между жестокостью, местью и страстью стерта окончательно. Если вы ищете романтичную сказку со спасением — закройте эту вкладку. Здесь будет больно, грязно и откровенно. Герои совершают чудовищные ошибки, их связь токсична, а интимные сцены граничат с безумием и насилием.

Автор ни в коем случае не романтизирует насилие в реальной жизни. Все описанное является художественным вымыслом. Берегите свою ментальную стабильность.

Читайте на свой страх и риск. Добро пожаловать в ад Айрис и Джейса.

Плейлист:

drive you insane – daniel di angelo

aaryan shah - renegade

melting point – tilman wenzl

mount everest – labrinth

love the way you lie (feat. rihanna) –eminem

a little bit harder now – she wants revenge

Глава 1.

Айрис

Белый цвет не лечит. Он просто стирает.

Каждое утро в психиатрической клинике Гринвуд начинается с того, что в мою комнату вползает стерильный, безвкусный свет. Он скользит по кафельному полу, упирается в глухое окно без ручки и высвечивает мою главную проблему, меня саму.

— Хант, подъем. Время даров, — голос медсестры Марты звучит буднично, как у кассира в супермаркете.

Дары это две маленькие таблетки на крошечном пластиковом блюдце. Одна нежно-розовая, другая грязно-желтая. Мой ежедневный рацион на протяжении последних шести месяцев. Я знаю, что произойдет, когда я их проглочу. Через сорок минут мир вокруг потеряет остроту. Стены станут мягкими, как поролон, мои собственные мысли вязкими, будто овсянка, а время превратится в серый, удушающий кисель.

Полгода. Триста шестьдесят доз нейролептиков, призванных выжечь из меня всё, чем я была.

Я покорно кладу таблетки на язык, демонстрируя Марте пустой рот, и послушно сглатываю. Она кивает и покровительственно хлопает меня по плечу. Для неё я просто послушный овощ с диагнозом латентная шизофрения, отягощенная маниакальным синдромом.

Какая ирония. Этот диагноз мне подарил человек, которого я когда-то обязана была называть отчимом.

Ричард. Когда мама была жива, он казался идеальным. Безупречные костюмы, мягкий голос, правильные манеры. Но когда её не стало, маска сползла так быстро, что я едва успела закричать. Моя глубокая, разрывающая грудь скорбь по маме была использована им как идеальное оружие. Мои слезы он назвал неадекватной эмоциональной реакцией. Мою бессонницу параноидальным бредом. Мое нежелание отдавать ему мамины документы и долю в бизнесе агрессивной манией.

Он уничтожил мою жизнь технично, как заправский хирург. Пара нужных звонков, щедрые пожертвования фонду Гринвуд, парафированные консилиумы врачей, которые смотрели не на меня, а в свои чековые книжки. И вот я здесь. В месте, где твой крик о помощи это лишь подтверждение твоего безумия.

Когда Марта уходит, запирая за собой тяжелую дверь, я бросаюсь к раковине.

Пальцы в рот. Глубоко. До судорог в желудке.

Меня выворачивает. На дно раковины с тихим стуком падают едва успевшие раствориться крупицы розового и желтого яда. Я включаю ледяную воду, смывая следы своего ежедневного преступления, и тяжело дышу, упершись лбом в холодный фаянс.

Я обманываю их уже два месяца. Но даже той малости лекарств, что успевает впитаться, пока я жду ухода медсестры, хватает, чтобы разрушать меня изнутри. Мой мозг это поле боя, где каждый день туман отвоёвывает новые территории. Я чувствую, как с каждым днем грань между реальностью и безумием истончается. Проведи здесь еще пару месяцев и настоящая шизофрения действительно сожрет меня, услужливо подтвердив диагноз Ричарда.

У меня осталась всего одна линия обороны. Моя единственная фиксация. Мой якорь.

Я подхожу к мутному, засиженному мухами зеркалу над раковиной и впиваюсь взглядом в собственное отражение. Из стекла на меня смотрит бледное привидение с темными кругами под глазами и искусанными губами.

— Тебя зовут Айрис Хант, — шепчу я, едва шевеля губами, чтобы звук не вылетел в коридор, — Тебе двадцать пять. Твоего отчима зовут Ричард, и он тварь.

Я закрываю глаза и мысленно тянусь к самому дорогому, что у меня осталось. К маме.

В этом стерильном аду лица любимых стираются первыми. Лекарства бьют по зрительной памяти, превращая воспоминания в размытые акварельные пятна. Но я отчаянно, до боли в висках, собираю её образ заново. Каждое утро.

Тёплые карие глаза с золотистыми крапинками вокруг зрачка. Родинка чуть выше левой брови. Запах лавандового крема для рук и едва уловимый шлейф её любимого крепкого кофе. Мягкая улыбка, от которой на щеках появлялись ямочки.

— Я не забуду тебя, мам, — обещаю я темноте за закрытыми веками, — И себя не отдам.

Сердце стучит в груди, как пойманная птица. Туман от недомытых таблеток начинает медленно заползать в затылок, убаюкивая, лишая воли. Стены палаты словно сдвигаются, пытаясь раздавить меня своей безликой белизной.

Но я продолжаю стоять у зеркала, вцепившись пальцами в края раковины так, что белеют суставы. Меня зовут Айрис Хант. И пока я помню это имя, я всё еще жива.

За дверью раздается скрежет, это тяжелая тележка с обедом скребет колесами по линолеуму коридора. Полдень. Мой внутренний хронометр почти сломался, но этот звук всегда точен.

Я заставляю себя отойти от зеркала, сажусь на кровать и прячу дрожащие руки между коленями. Нужно дышать ровно. Если дежурный санитар заметит, что у меня расширены зрачки или дыхание слишком частое, в палату вернется Марта. Только уже не с таблетками, а с успокоительным уколом, после которого я двое суток буду пускать слюну в подушку, не в силах пошевелить даже пальцем.

Дверной засов щелкает. На пороге появляется Томас, огромный, пахнущий дешевым табаком санитар с безразличными глазами мясника. Он ставит на тумбочку пластиковый поднос. Рядом с тарелкой серой жижи, гордо именуемой супом, лежит небольшая белая карточка.

— Хант, к тебе посетитель через час, — бурчит он, даже не глядя на меня, — Приведи себя в порядок. Чтобы без фокусов.

Мое сердце пропускает удар, а затем начинает колотиться о ребра с утроенной силой.

Посетитель.

У меня нет здесь друзей. Мои немногочисленные родственники со стороны матери живут на другом конце страны и, судя по всему, свято поверили в официальную версию Ричарда о моем внезапном и тяжелом психозе. Значит, это он. Мой личный палач решил навестить свою жертву, чтобы проверить, насколько глубоко яд Гринвуда въелся в мой мозг.

Когда Томас уходит, я бросаюсь к подносу. Суп отправляется в унитаз, аппетита нет, к тому же еду здесь часто сдабривают легкими седативными. Я судорожно включаю кран и начинаю тереть лицо ледяной водой. Кожу щиплет, но это помогает. Мне нужна абсолютная, ледяная ясность.

Через час я стою перед дверью в комнату для свиданий. Внутри всё сжимается от первобытного страха, но я заталкиваю его поглубже в горло. Я не покажу ему свою слабость.

Медсестра толкает дверь, и я переступаю порог.

За пластиковым столом, посреди абсолютно пустой комнаты с мягкими стенами, сидит мужчина. Безупречный темно серый костюм тройка. Идеально уложенные волосы с легкой, благородной сединой на висках. На столе перед ним лежит дорогое кашемировое пальто и золотые часы.

Ричард.

Он поднимает голову, и на его лице тут же проступает выражение глубокой, почти осязаемой скорби. Эта маска отточена годами, на неё покупались все, от маминых подруг до судейских чиновников.

— Айрис, дорогая, — его голос звучит тихо, с надрывом.

Он поднимается, протягивая ко мне руки, словно хочет обнять. Я инстинктивно делаю шаг назад, едва не врезаясь в застывшего у двери санитара.

— Не подходи ко мне, — мой голос хрипит от долгого молчания, но в нем нет страха. Только чистая, концентрированная ненависть.

Ричард тяжело вздыхает и качает головой, опуская руки. В его глазах на долю секунды вспыхивает холодное торжество, но он тут же прячет его за фальшивой жалостью. Он садится обратно.

— Всё еще бредишь, бедная моя девочка. Врачи говорили мне, что прогресс идет медленно, но я до последнего надеялся. Доктора уверяют, что это защитная реакция твоей психики. Ты винишь меня в смерти матери, потому что твой разум не способна принять реальность.

— Хватит разыгрывать этот спектакль, Ричард, — я сажусь напротив, сжимая кулаки под столом, чтобы он не видел, как ходуном ходят мои пальцы, — Здесь нет камер. Нет твоих адвокатов. Зачем ты пришел?

Отчим наклоняется вперед. Расстояние между нами сокращается, и его маска скорбящего вдовца мгновенно осыпается, обнажая истинное лицо, расчетливое, жестокое и абсолютно равнодушное.

— Я пришел подписать последние бумаги, Айрис, — шепчет он, и его голос становится похож на шелест змеи в сухой траве, — Твоя доля в маминой компании. Перепиши её на мой фонд, и, обещаю, я переведу тебя в заведение с более мягким режимом. Где-нибудь в Швейцарии. Ты сможешь гулять по саду. Настоящему саду, а не этому бетонному загону.

— Никогда, — выплевываю я ему в лицо, — Мама строила этот бизнес не для того, чтобы он достался тебе. Ты ничего не получишь.

Ричард не злится. Он лишь снисходительно улыбается, и от этой улыбки у меня по спине пробегает мороз. Он медленно тянется к карману пиджака, достает оттуда дорогую ручку и пачку документов, аккуратно пододвигая их ко мне.

— Ты не понимаешь своего положения, дорогая. Ты думаешь, что борешься, но ты уже проиграла. Посмотри на себя. Ты бледная, истощенная, твоя медкарта разбухла от записей о твоих вспышках агрессии. Если ты не подпишешь бумаги сейчас, главврач просто увеличит дозу. Месяц. Может, два. И ты сама подмахнешь любой документ, даже не понимая, как тебя зовут.

Каждое его слово бьет наотмашь, потому что я знаю, что он прав. Моя партизанская война с таблетками не может длиться вечно. Рано или поздно меня поймают. Или мой организм просто сдастся.

— У тебя есть неделя, Айрис, — Ричард поднимается, плавно надевая пальто, — В следующий четверг я приеду снова. Надеюсь, к тому времени туман в твоей голове немного рассеется, и ты примешь правильное решение. Ради своего же блага.

Он разворачивается и идет к выходу. У самой двери он останавливается и, не оборачиваясь, бросает.

— Кстати. Вчера я избавился от её вещей. Выбросил этот дурацкий лавандовый крем и сжег фотографии. Прошлое нужно уметь отпускать.

Дверь за ним захлопывается с глухим, окончательным стуком.

В комнате повисает мертвая тишина. Слова Ричарда о маминых вещах отзываются в груди физической, режущей болью. Он пытается уничтожить её след не только в моем разуме, но и в физическом мире. Хочет, чтобы от неё ничего не осталось.

Санитар грубо берет меня за локоть, заставляя подняться.

— Пошли, Хант. Свидание окончено.

Я иду по длинному белому коридору обратно в свою камеру, но внутри меня что-то безвозвратно меняется. Страх, который сковывал меня последние полгода, сгорает, оставляя после себя только ледяную, звенящую ярость.

У меня есть всего одна неделя. Семь дней до того, как Ричард вернется и превратит меня в овощ. Ждать помощи бессмысленно, никто не придет. Безопасно играть в послушную пациентку больше нельзя, это тупик.

Значит, у меня остается только один путь. путь, который раньше казался мне безумием.

Мне нужно бежать из Гринвуда. И плевать, чего мне это будет стоить.

Глава 2.

Джейс

Запах гари это то, что невозможно вытравить из памяти. Ни дорогим одеколоном, ни ароматом столетней выдержки виски, ни стерильной свежестью пентхауса на пятидесятом этаже. Он въелся под мою кожу двадцать лет назад, когда мне было всего восемь, и остался там навсегда. Стоит мне закрыть глаза, как я снова оказываюсь в том дождливом октябрьском вечере.

Складской док на окраине промышленной зоны. Огромные, уходящие в темноту железные ангары, принадлежавшие логистической компании моего отца. Потолок, который внезапно превратился в ревущее, багровое море огня. Помню, как плавился пластик, как с треском рушились деревянные поддоны, отрезая пути к спасению. Но страшнее всего был звук. Не гул бушующего пламени, а крики. Крик моего отца, который до последнего пытался вытащить из задымленного ада задохнувшихся рабочих. И сирены. Бесконечные, воющие сирены, которые приехали слишком поздно.

Мой отец, честный, до тошноты правильный человек, не просто потерял в ту ночь всё дело своей жизни. Его сделали виновным. Технично, грязно, безжалостно. Все улики указали на умышленный поджог с целью получения страховки. Настоящий поджигатель, тот, кто подкупил охрану и подлил бензин в распределительный щит, остался в тени. Он получил контракт всей своей жизни, забрав освободившийся рынок, а мой отец получил тюремный срок и клеймо преступника.

Я помню нашу последнюю встречу в камере предварительного заключения. Его серые, осунувшиеся щеки, руки в синяках и кашляющий, надорванный дымом голос.

— Джейс, это был Хант. Это Дэмиан Хант подстроил. Пообещай мне, пообещай, что выживешь.

Отец повесился в камере через три недели. Не выдержал позора. А нас с матерью выбросило на самую обочину жизни. Нищета отличный учитель. Она не оставляет места для жалости, иллюзий или слабости. Когда у тебя на ужин только пустой бульон из кубика, а крыша над головой протекает от любого дождя, ты очень быстро учишься ненавидеть.

Я засыпал на дырявом матрасе, прижимаясь к ледяной стене нашего подвального жилья, и шептал одну и ту же клятву. Клятву стереть с лица земли каждого, в чьих венах течет кровь Хант. Каждого, кто причастен к нашей гибели. Кто пил шампанское на костях моего отца. Дэмиан Хант сдох несколько лет назад, так и не узнав, что мальчик из подвала вырос. Но у него осталась семья. Осталось наследие. И осталась дочь.

— Мистер Уэст, документы готовы. Мистер Ройс ожидает вас в малой переговорной, — тихий, вышколенный голос моей секретарши Элен возвращает меня в реальность.

Я открываю глаза. Никакого дыма. Никакого подвала. Под моими ладонями поверхность стола из дуба. За панорамным окном залитый неоновым светом деловой центр города. Моя империя. Мое оружие, которое я ковал долгие, мучительные двадцать лет, шаг за шагом поднимаясь из грязи, переступая через конкурентов, скупая долги и уничтожая чужие жизни с той же легкостью, с какой когда-то уничтожили мою.

— Пусть войдет, — коротко бросаю я, поправляя манжеты безупречной белоснежной рубашки.

Дверь открывается, и в кабинет входит Ричард Ройс. Отчим Айрис Хант. Человек, который удачно женился на вдове Дэмиана Ханта, а после её подозрительно скорой кончины прибрал к рукам контрольный пакет акций.

Почти прибрал. Если бы не девчонка.

Ричард выглядит именно так, как выглядят все мелкие хищники, дорвавшиеся до больших денег. Слишком дорогой костюм, который сидит на нем слегка неестественно, суетливые движения, бегающий взгляд. Он отчаянно пытается казаться равным мне, но его выдает тяжелое, нервное дыхание.

Он погряз в долгах. Пытаясь удержать на плаву логистическую империю Ханта, Ройс совершил массу ошибок, и теперь его со всех сторон поджимают кредиторы. Единственный его шанс выжить мои инвестиции. Пятьдесят миллионов долларов, которые я готов влить в его фонд в обмен на одну маленькую, формальную услугу.

— Джейс, рад видеть, — Ричард фальшиво улыбается, протягивая руку. Я игнорирую его жест, просто указывая подбородком на кресло напротив.

Он проглатывает обиду, садится и кладет на стол кожаную папку.

— Я принес всё, о чем мы договаривались, — говорит он, понизив голос, — Заключение независимой медицинской экспертизы, решение суда о признании Айрис Хант недееспособной и документы на передачу опеки. Полной, безоговорочной опеки над ней.

Я беру бумаги. Строгие юридические формулировки. Печати. Подписи врачей из клиники Гринвуд.

Латентная шизофрения, склонность к суициду, нуждается в постоянном изоляционном уходе и контроле законного представителя.

Какая мерзость. Этот ублюдок сдал собственную падчерицу в дурдом, чтобы она не смогла оспорить завещание матери и забрать свою долю. Он пичкал её нейролептиками полгода, разрушая её разум, лишь бы сохранить за собой кресло руководителя.

Впрочем, мне плевать на его моральный облик. Его жадность и трусость мой главный инструмент. Если бы Айрис Хант осталась в Гринвуде, она бы просто превратилась в овощ и сдохла там через пару лет. Но мне не нужна её смерть. Мне нужно, чтобы она заплатила за грехи своего отца лично мне. Каждым своим вздохом. Каждой каплей своих слез.

— Вы уверены, что с ней не возникнет проблем, Ричард? — я медленно перелистываю страницы, фиксируя взглядом подпись Ройса, — Девчонка не попытается заявить на вас?

Ройс пренебрежительно машет рукой, хотя в его глазах на миг проскальзывает тень страха.

— Исключено. Она на таких препаратах, что едва соображает, как её зовут. Иногда у неё случаются вспышки агрессии, она бредит, обвиняет меня во всех смертных грехах. Типичный психоз на почве тяжелой утраты. Доктора поработали на совесть. К тому же, юридически она теперь никто. Бумажная пыль. Вы забираете её на домашнее лечение в закрытое поместье. Для прессы и проверяющих органов она просто тяжелобольная сирота, которой вы, как щедрый меценат, обеспечиваете лучший уход.

— Отлично, — я достаю ручку и ставлю свою размашистую подпись на инвестиционном соглашении, — Деньги поступят на счет вашего фонда в течение двух часов. С этого момента компания фактически принадлежит моему консорциуму. А Айрис Хант принадлежит мне.

Ричард Ройс расплывается в довольной, облегченной улыбке. Он готов продать душу дьяволу, лишь бы спасти свою шкуру, и даже не понимает, что дьявол уже сидит перед ним. Он избавляется от девчонки, которая могла разрушить его благополучие, думая, что совершил идеальную сделку.

— Приятно иметь с вами дело, Джейс, — он забирает свой экземпляр контракта, едва ли не светясь от счастья, — С девчонкой можете делать всё, что посчитаете нужным. Для меня её больше не существует.

О да, Ричард. Для тебя точно.

Спустя три часа мой представительский майбах мягко шуршит шинами по гравию подъездной дорожки психиатрической клиники Гринвуд. Это место выглядит удручающе, серые бетонные стены, колючая проволока по периметру, решетки на узких окнах. Настоящая тюрьма для тех, чья вина лишь в том, что они стали неудобны своим близким. Главврач клиники, доктор Корн, лично провожает меня до черного входа. Он кланяется мне чуть ли не в пояс, еще бы, Ройс предупредил его, кто именно забирает пациентку, а мои адвокаты уже перевели клинике солидный благотворительный взнос за молчание и быстрое оформление документов.

— Мистер Уэст, должен вас предупредить, — заискивающе говорит Корн, поправляя очки, — Пациентка Хант в последнее время демонстрировала крайнюю нестабильность. Буквально сегодня утром у неё был тяжелый срыв после визита мистера Ройса. Нам пришлось применить усиленный седативный комплекс, чтобы подготовить её к транспортировке. Сейчас она без сознания. Ей потребуется жесткий контроль.

— Я справлюсь, доктор, — холодно отрезаю я, останавливаясь у машины, — Мой персонал обучен работе с трудными случаями.

Двое санитаров выкатывают кресло-каталку через массивные двери. На нем, бессильно откинув голову назад, сидит Айрис Хант. Я впервые вижу её так близко. На фотографиях из частных архивов, которые собирали мои ищейки, она выглядела совсем иначе. Яркая, улыбающаяся, с живыми глазами, уверенная в себе наследница огромного состояния. Сейчас от этой девушки не осталось почти ничего. Она выглядит пугающе хрупкой, почти прозрачной в этой мешковатой, больничной серой одежде. Лицо бледное, как больничный кафель, под глазами залегли глубокие, синеватые тени, губы искусаны до крови. Темные волосы спутанными прядями падают на лицо. Её руки, лежащие на подлокотниках, кажутся совсем тонкими, а на запястьях видны багровые следы от ремней фиксации.

Они ломали её. Ломали методично и жестоко.

Санитары аккуратно пересаживают её на заднее сиденье моего автомобиля. Она не издает ни звука, её тело обмякло, голова безвольно падает на кожаную обивку кресла. Она полностью во власти химического тумана, которым её накачали по приказу отчима.

— Документы, мистер Уэст, — доктор Корн протягивает мне медицинскую карту, — Здесь график приема препаратов. Если прервать курс, симптомы могут вернуться в более острой форме.

Я беру карту, даже не глядя в неё, и швыряю на переднее сиденье.

— Свободны, доктор.

Я сажусь в машину рядом с Айрис, и тяжелая дверь майбаха захлопывается, отрезая нас от убогого мира клиники Гринвуд. Перегородка, отделяющая нас от водителя, поднимается. В салоне воцаряется абсолютная, глухая тишина. Автомобиль плавно трогается с места, увозя нас прочь из этого ада в мое загородное поместье, место, которое станет для неё новой, куда более строгой клеткой.

Я поворачиваю голову и в упор смотрю на спящую девушку. Ее дыхание слабое, едва заметное. Грудь под серой тканью вздымается редко и прерывисто. Временами её ресницы вздрагивают, а тонкие пальцы судорожно сжимаются, словно даже в этом химическом сне она пытается за что-то удержаться. За какую-то последнюю иллюзию. За свое ускользающее я.

Я протягиваю руку, подцепляю пальцами её подбородок и заставляю её лицо повернуться ко мне. Кожа холодная, почти ледяная. На щеке свежая царапина, видимо, след сегодняшней утренней борьбы с санитарами.

Внутри меня нет жалости. Ни капли. Когда я смотрю на неё, я вижу не беззащитную жертву человеческой жестокости. Я вижу кровь Дэмиана Ханта. Человека, который разрушил мою семью, который обрек мою мать на медленную смерть от нищеты и болезней, а моего отца на петлю в грязной камере. Дэмиан Хант забрал у меня детство, имя, будущее. Он заставил меня пройти через ад. И теперь его дочь пройдет через этот ад вместе со мной.

Её отчим думает, что избавился от проблемы. Она сама, возможно, надеялась, что побег или перевод из клиники принесет ей спасение. Но она еще не знает, что попала в руки к настоящему чудовищу. Я не собираюсь лечить её. И я не собираюсь давать ей таблетки, которые делают из неё овощ, мне нужен её ясный, функционирующий разум, чтобы она в полной мере осознавала каждый день своего падения.

Она будет жить в моем доме, подчиняться моим приказам, зависеть от каждого моего слова. Я заберу у неё всё, что у неё осталось. Свободу, гордость, волю.

Я наклоняюсь к самому её уху, чувствуя едва уловимый, чуждый этому роскошному автомобилю запах лекарств и больничной сырости. Мой голос звучит тихо, зловеще, заполняя всё пространство между нами.

— Твой отец забрал у меня всё, Айрис, — шепчу я, и мои пальцы сильнее сжимают её подбородок, оставляя на бледной коже красные пятна, — Он превратил мою жизнь в пепел. Теперь я заберу твою жизнь. Добро пожаловать в твой личный ад, Айрис Хант.

Машина набирает скорость, унося нас в темноту наступающей ночи, где для неё больше не будет рассветов. Только моя воля. Только моя месть.

Загородная трасса встречает нас глухой стеной многовекового леса. Высокие сосны мелькают за тонированным стеклом, превращаясь в бесконечный забор, отрезающий нас от остального мира. Фары майбаха выхватывают из темноты лишь ровное полотно асфальта, уходящее вперед, туда, где за коваными воротами скрывается мое родовое гнездо, старое поместье Уэстов. То самое, которое мне пришлось выкупать обратно за бешеные деньги, цент за центом, у чужих людей, когда я наконец встал на ноги.

Я опускаю руку. Кожа на подбородке Айрис мгновенно белеет там, где секунду назад оставались следы моих пальцев. Ее голова снова безвольно клонится набок, упираясь в мягкий подголовник. Она дышит тяжело, со свистом, словно даже во сне пытается прорваться сквозь вязкий туман вколотых ей препаратов.

Усиленный седативный комплекс, как выразился доктор Корн. Какое красивое название для обычного химического кляпа.