Правила игры: Исцели меня

«Я не мог дышать без тебя, но каждый вдох сжигал мои лёгкие»

Плейлист:

Dutch Melrose –Runrunrun

Sombr – We never dated

Dutch Melrose –Runrunrun

Примечание.

Данная книга является продолжением диологии “Правила игра”. Перед началом рекомендуются прочитать первую часть. Но также можно читать и как одиночку.

Перед началом хочу тебя предупредить: книга содержит сцены пыток и насилия, если твоя психика не стабильна, рекомендую воздержаться от прочтения. Также в книги упоминается торговля людьми, наркотическими веществами и сцены убийств.

Напоминание: любое насилие, в любом виде ужасно.

Если ты до сих пор здесь, желаю приятного прочтения .

Глава 1.

Изнанка обмана.

Я никогда не искал света. Свет это иллюзия, ловушка для тех, кто слишком слаб, чтобы принять истину, запертую в густой, удушливой тьме. Моя жизнь была выстроена на этом постулате, кирпичик за кирпичиком, с раннего детства, и каждый камень был пропитан отцовской доктриной.

Сейчас, стоя у окна, где за стеклом плещется холодный, безразличный дождь, я чувствую, как прошлое поднимается со дна, как муть из потревоженного омута. Оно не просится наружу, оно просто есть, оно составляет основу моей кости и сухожилий. И я не могу отмахнуться от него, потому что то, что я есть, выковано в горниле тех лет.

Любовь это слабость, Доминик. Смертельная слабость.

Голос отца был низким, как раскат грома перед бурей, и его слова всегда несли в себе необратимость приговора. Он говорил это нам, мне и Брайану, еще до того, как мы научились связывать буквы в слова, а чувства в осмысленные эмоции. Для него наши детские руки, тянувшиеся за лаской, были лишь потенциальными петлями на шее.

Мы сидели в его кабинете, пропахшем сигарным дымом и старой кожей, слушая его уроки. Это были не сказки на ночь. Это были правила выживания.

– Посмотри на мир, мальчики. Что ты видишь? Ты видишь справедливость? Нет. Ты видишь сострадание? Ничтожное, бесполезное мерцание. Ты видишь только силу и голод. И ты либо ешь, либо тебя едят. Если ты позволишь ей – любви, сочувствию, привязанности, пустить корни, ты превратишься в мягкую мишень. Ты будешь обузой. Ты станешь БЕЗЖАЛОСТНЫМ, или ты станешь НИКЕМ.

Брайан, мой младший брат, всегда воспринимал это как аксиому, которую нужно было вызубрить и исполнить без вопросов. В его глазах я видел послушную, почти животную готовность подчиниться. Но я не подчинялся. Я впитывал.

Я знал, что отец прав в одном: этот мир это чистая, дистиллированная боль. Боль от предательства, боль от провала, боль от осознания собственной ничтожности в огромной, холодной вселенной. И эта боль была моим учителем, моим оружием, моим щитом.

Отец научил нас не избегать боли, а принимать ее, брать под контроль.

– Боль это валюта, Доминик. Ты можешь тратить ее, истекая кровью и жалуясь, или можешь копить. Накопи ее достаточно, и она принесет тебе плоды. Силу. Власть. Над другими. Над собой.

Я воспринял эту философию буквально. Я замуровал свое сердце. Я не просто подавил эмоции, я истребил саму их возможность. Каждая мысль о нежности, каждый намек на уязвимость был пойман, допрошен и казнен в темной камере моего разума. Я стал машиной, идеально настроенной на получение результата, где человеческий фактор был исключен как критическая ошибка. Жестокость не была для меня весельем, как для некоторых наших людей, это была просто самая эффективная методика.

Именно так я жил, уверенный в нерушимости своего внутреннего режима. Ничто не могло пробиться сквозь стальную броню, которую я сам себе выковал.

Пока он не объявил об этом.

Это произошло год назад, в тот же период, когда за окном выл осенний ветер, сбивая листья с вековых дубов. Отец сидел за столом, в его руках позвякивал виски со льдом, а в глазах играл холодный, расчетливый блеск.

– Маркус Рид, – произнес он, будто называл цену, – Решил, что его драгоценная девочка слишком много себе позволяет. Слишком неуправляемая.

Брайан поднял вопросительный взгляд. Я даже не моргнул.

– Маркус считает, что она не готова к тому, чтобы унаследовать его империю. Ее нужно перевоспитать. И он решил, что нет лучше места, чем здесь, в нашем доме, и нет лучших учителей, чем мы.

Меня пронзила волна отвращения. Наш дом это не школа благородных девиц. Наш дом это лаборатория, где мы очищали себя от всякой эмоциональной скверны. Зачем ему это?

– Она пробудет с нами год, Доминик, – уточнил отец, не отводя от меня взгляда.

Он всегда понимал, что я ключевой элемент его схемы.

– Тебе и Брайану поручено сломать ее. Сделать из нее достойного наследника. Маркус готов платить за этот сервис. И плата велика.

Сломать. Само слово было мерзким, но я понимал его механику. Применить давление, выявить слабые места, обрушить конструкцию. Легко. Это была всего лишь очередная работа, очередной тест на то, насколько хорошо я усвоил доктрину боли. Я кивнул. Я не допустил и мысли о том, что эта Маркусова дочь может стать чем-то большим, чем просто очередной объект для препарирования.

Любовь слабость. Боль сила. И точка.

Спустя сутки она приехала. День был серый, небо давило низко, и даже осенний воздух казался тяжелым от предчувствия. Наш отец, Николас, встречал ее у дверей, в то время как черный внедорожник, сбросивший ее у ворот, быстро удалялся, будто машина боялась оставаться на этой земле дольше необходимого.

Я не спустился. Я не хотел быть там, в первых рядах. Мое место было наверху, в тени, где я мог наблюдать, не становясь частью спектакля.

Она стояла в холле: Мэдисон Рид.

На ней был мотоциклетный костюм. Ее волосы были белыми, как и мои, а в руках она сжимала небольшую кожаную сумку. Она выглядела маленькой, потерянной, и да, неуправляемой.

Она огляделась. Ее взгляд скользнул по стенам, покрытым темными деревянными панелями, по холодным мраморным полам, и, наконец, остановился на лестнице. На той самой лестнице, за углом которой, спрятанный в полумраке, стоял я.

В ее глазах не было ни страха, ни бунта, ни истерики. Была только глубокая, невыразимая усталость. И невероятная, почти физически ощутимая, хрупкость.

Я смотрел на Маркусову дочь, и что-то внутри меня, что-то древнее и давно похороненное, дернулось. Я быстро подавил это ощущение, как гасишь сигарету каблуком. Но факт оставался: Мэдисон Рид прибыла, и моя идеально контролируемая, безжалостная жизнь только что приняла в свои стены нечто непредсказуемое.

Я наблюдал издалека, как она прошла мимо. И впервые за много лет я почувствовал не силу контроля, а жгучий интерес.

Я чувствовал, как слабеет моя хватка. Не над ней, а над собой. Мэдисон не была похожа на всех остальных; в ее глазах, устремленных на заколоченное окно в библиотеке, горело что-то дикое, несломленное. И каждый раз, когда я ловил этот взгляд, что-то внутри меня сжималось, трескалось, намекая на тошнотворную, непростительную слабость. Желание утешить ее, объяснить, что все, что я делаю, это во имя контроля, который я не мог позволить себе потерять. Желание быть ближе, понять.

Понять. Это слово стало моим личным приговором. Понимание равно сочувствию. Сочувствие равно поражению. В этом доме, в этой жизни, которую я создал, не было места для сочувствия.

Именно тогда, в тот самый вечер, когда я поймал себя на размышлениях о том, какой бы была ее улыбка без тени страха, я понял: Доминик не мог этого допустить. Доминик был властью, правилами, границами. Доминик был тем, кто лишит ее свободы. Чтобы приблизиться, нужно было умереть и родиться заново.

Я провел остаток ночи в своем кабинете. Было легко. Так же легко, как придумать новый замок или новую камеру наблюдения. Я создал Ника.

Ник был человеком в маске, не устрашающей, как у палача, а простой, бесцветной, скрывающей черты, стирающей личность. Маска должна была сделать меня невидимым, но при этом присутствующим. Призраком, шепчущим тишину.

Я хотел, чтобы она боялась меня, чтобы ненавидела, возлагала на меня ответственность за боль и изоляцию. Ник же был другим. Ник был тенью, которая наблюдала из глубины коридора, которая, возможно, двигала стул ближе к камину, пока она спала, или оставляла чистую, свежую книгу на прикроватном столике. Не защитник, нет. Защитник это слабость. Ник был наблюдателем, который не осуждал. И именно это отсутствие осуждения могло стать мостом к тому пониманию, которое Доминик себе запретил.

План вошел в действие незамедлительно. Я научился переключаться между ними, как между двумя каналами сознания.

В образе Доминика я был резок, педантичен, требовал соблюдения графика и правил. Я сеял зерно страха, необходимое для поддержания структуры.

А затем, когда Доминик удалялся, в доме оставался только Ник. Я надевал маску и просто бродил. Я знал, где она находится, слышал ее тихое дыхание за дверью. Я изучал ее привычки, как она отворачивается от света, как скрещивает руки, когда напугана. И я приближался к ней в манере, которую Доминик никогда бы не позволил.

Она продолжала пытаться сбежать. Всегда. Это было предсказуемо, раздражающе и, в извращенном смысле, обнадеживающе. Это доказывало, что ее дух жив, и я мог продолжать свою игру.

Когда она впервые попыталась сбежать, в игру вступала третья фигура – мой брат Брайан.

Я не мог наказывать ее сам. Это был бы удар по той хрупкой, негласной договоренности, которую я выстраивал с ее подсознанием в образе Ника. Мое наказание сломало бы ее полностью, и я потерял бы свой объект изучения. Поэтому я поручал это Брайану.

– Она нарушила правило, Брайан, – говорил я, голос был холодным и отстраненным, – Ты знаешь процедуру.

Брайан, с его тупым, равнодушным послушанием, был идеальным инструментом. Он не задавал вопросов, не проявлял эмоций. Он был чистым воплощением последствий. Когда его шаги гремели по лестнице, я уже сидел, закутанный в мантию Ника, в соседнем крыле дома.

Я слушал, как она кричит, как плачет от боли и бессилия, которую наносил ей Брайан. В этот момент Доминик торжествовал, его структура была сохранена, его авторитет незыблем.

Но Ник, прижавшись к холодной стене, чувствовал каждый ее вздох, каждый удар сердца. Когда Брайан уходил, я ждал, пока не наступит мертвая тишина. Затем, медленно, бесшумно, Ник проникал в ее комнату.

Она лежала, дрожа, в своих влажных простынях. Ник никогда не разговаривал. Он не касался ее. Он просто стоял в углу, пока не убеждался, что дыхание ее выровнялось, что она провалилась в тяжелый, измученный сон. Иногда я оставлял рядом с ее кроватью стакан воды или чистое полотенце. Маленькие, незначительные, бессмысленные жесты, которые Ник мог себе позволить. Доминик мог бы это списать на чужую ошибку.

Я, разделенный надвое, наконец-то чувствовал ту близость, которую так жаждал. Доминик держал ее в плену, а Ник был единственной вещью, которая удерживала ее от полного падения в отчаяние. Она боялась одного и, возможно, подсознательно ждала присутствия другого. Я был и палачом, и призрачным утешителем.

И в этом бесконечном, мрачном цикле контроля, страха и тайного покровительства, я наконец-то чувствовал себя цельным.

Я всегда любил этот момент – поздний вечер, приглушенный свет, когда мир вокруг нас становился податливым, а наша реальность единственно истинной. Мэдисон лежала, уткнувшись мне в плечо, и её дыхание было ровным и тихим. В эти часы, в этой постели, не было Доминика Пирса, хищника, которого она ненавидела и, что более важно, боялась. Был только Ник. Ник, чьи руки были мягкими, чьи слова утешали, и чья улыбка – фальшивка, которую она так жадно пила, потому что она обещала ей безопасность.

И это был идеальный план.

Построить её тюрьму вокруг любви, а не страха. Сплести паутину из привязанности, чтобы она осталась со мной, даже если я, Доминик, исчезну. Я наблюдал за её уязвимостью, за тем, как быстро ломались её стены, когда Ник был рядом. Мэдисон ненавидела монстра, но она влюблялась в призрака, которого я создал. И, о да, это было прекрасно. Это было лучше, чем любой шедевр, который я когда-либо создавал, потому что я лепил не глину, а душу.

Именно в этот момент, когда я, довольный собой, уже почти поверил, что фасад стал реальностью, мир взорвался.

Звук был не просто громким. Это был звук, нарушающий саму структуру ночи: хруст разлетающегося дерева, сталь, режущая плоть двери, и грубые, незнакомые голоса.

Холод. Вот что я почувствовал. Не прилив адреналина, а ледяное спокойствие, омывающее сознание. Я знал этот почерк. Никакой осторожности, никакой попытки вести переговоры. Прямое, открытое, агрессивное нападение. Это мог быть только Эйден.

Я рывком поднялся, мозг уже работал на скорости сверхзвукового истребителя. Я знал Эйдена. Когда-то давно он был другом – матери Мэдисон. И я, разумеется, знал, зачем он пришел. Прошлое всегда требовало своего, и старые долги, которые я считал погребенными, оказались лишь ждущими своего часа.

Секунда. Мне нужна была всего секунда. Пока они ломали вторую дверь, я вытащил из-под матраса сумку, которую всегда держал наготове. В ней было всё: несколько паспортов, наличные, ключи от одного из моих убежищ и мой единственный, верный друг с глушителем.

Наши спальни всегда имели два выхода. Один – парадный, ведущий в ловушку, и второй – тщательно скрытый, за книжной полкой, которая вела в вентиляционную шахту и далее, в старый, заброшенный туннель под городом.

У нас не было времени на прощания, не было времени объяснять, что "Ник" только что спас её от настоящего, живого монстра – которым, по иронии, был её же спаситель.

Сжав зубы, я нырнул в спасительную темноту. Схема рухнула. Но я – нет.

Игра окончена. Началась охота. И в этой охоте не было места Нику. Только Доминик Пирс, и он знал, как исчезать. И как убивать тех, кто осмелился испортить его идеальный план.

Глава 2.

Кровь на руках и бетонный привкус.

Времени думать не было. Эта мысль была единственным, что имело хоть какой-то вес, пока мы с Брайаном, задыхаясь от адреналина и пыли, проваливались сквозь люк в одно из старых убежищ. Воздух здесь был густым, как старое вино, пахнущим сыростью, бетоном и запечатанной, омертвевшей историей. Сквозь толстую стальную дверь доносился приглушенный, но настойчивый гул города – сирены, крики, хаос, который мы так долго контролировали, наконец-то вырвался на свободу.

Брайан, с его практичным, военным умом, сразу же начал анализировать ситуацию. Он чертил пальцем по пыльному столу, перечисляя варианты отхода, контакты, которые еще не были скомпрометированы, и, конечно, их.

– Это недолго продлится, Доминик. Нам нужно.

Я не слушал. Его голос был просто фоном, раздражающим жужжанием, которое не могло пробиться сквозь монотонный, лихорадочный ритм, что стучал у меня в висках: Мэдисон. Мэдисон. Мэдисон.

Я обхватил голову руками, откидываясь на холодную стену. Меня не волновала рушащаяся империя, построенная на мешках с наркотиками и тенях. Меня не волновал Николас, мой отец, который вцепился в этот трон, пока он не взорвался у него под задницей. Меня не волновал Эйден, который, я был уверен, уже придумывал, как извлечь выгоду из этого хаоса. Все это было лишь декорациями для одной-единственной женщины.

Моя ошибка заключалась в слепой, эгоистичной вере. Я создал для нее Ника – обаятельного, немного меланхоличного, но глубоко влюбленного бизнесмена. Я надеялся, что любовь к этой иллюзии, которую я так тщательно выстраивал, окажется сильнее ненависти, которую она могла бы почувствовать к Доминику – к настоящему мне, с кровью на руках и тьмой в душе.

Я ошибся. Ошибся катастрофически.

Мобильный телефон в моих руках завибрировал, вспыхнул. Я знал, что увижу. Брайан замолчал, его глаза, полные тревоги, устремились на экран.

Это был новостной заголовок, транслируемый по всем каналам. И там была она. Моя Мэдисон. Неподвижная, чертовски идеальная, стоящая под слепящими огнями камер, ее голос звучал холодно и чисто, как осколок льда, брошенный в огонь.

– Я жена Доминика Пирса, и я знаю, чем занималась его семья. Их империя построена на наркотиках и убийствах, и я готова предоставить доказательства.

Она не просто сбежала. Она не просто уничтожила меня. Она сделала это, взглянув прямо в камеру, объявляя миру, что я чудовище, с которым она когда-то спала. Она разрушала мою репутацию, нет, мое существование, медленно, безжалостно, публично.

Это было не предательство. Это было изгнание.

Холодная ярость, которая поднялась во мне, была настолько чистой и всепоглощающей, что вытеснила страх. Это был не страх перед тюрьмой или потерей денег. Это был экзистенциальный ужас от того, что женщина, которую я боготворил, выбрала мою смерть.

Я не мог этого вынести. Я не мог позволить ей контролировать повествование, использовать мою тьму как свой щит, пока я прячусь в этой проклятой коробке из-под бетона.

Я выскользнул из комнаты, оставив Брайана с его картами и расчетами. Я нашел старый, запыленный телефон с кнопочной клавиатурой в углу, который оставался здесь с незапамятных времен. Дрожащими пальцами я набрал номер одного из последних лояльных мне редакторов.

– Мне нужна пресс-конференция. Сейчас, – прохрипел я, едва узнавая свой голос.

– Говорите, что Мэдисон… она не стабильна. Что эти заявления плод ее воображения. Скажите, что наш сложный бракоразводный процесс, который сильно ударил по ее психике, вынудил ее пойти на такую ложь. Ей нужна помощь. Скажите им, что я делаю это, чтобы защитить ее.

Ложь была горькой, но она была острой и эффективной. Она била в самое слабое место: женщину, которая эмоциональна и нестабильна из-за мужчины, который ее бросает. Я знал, как легко люди в это поверят.

Это была грязная, подлая игра. Но она дала мне время. Не для того, чтобы убежать или восстановить империю.

Мне нужно было время, чтобы найти ее. Мне нужно было время, чтобы убедить ее, что она ошиблась. Что она принадлежит мне. И что цена за то, чтобы стать женой Доминика Пирса, только что резко возросла.

Публичное заявление о разводе было глотком отравленного воздуха, который я жадно вдохнул и тут же выдохнул. Оно дало мне время. Несколько дней, когда пресса отступила, когда на лицах, которые я видел в городе, наконец-то проступило нечто иное, чем голодная, осуждающая жалость. Это был мой официальный выход из клетки, созданной Мэдисон, но, парадоксально, это был и шаг обратно в ее лабиринт.

Мне нужно было больше, чем просто перевести дух. Мне нужна была она.

Моя одержимость Мэдисон не была похожа на любовь, по крайней мере, в том виде, в каком ее воспевают поэты. Это была необходимость, глубокая и черная, как та вода, что затопила подвал в старом доме. Мои дни были пустыми, мои ночи холодными, и единственное, что давало мне чувство цели, было это лихорадочное, жгучее желание вернуть ее. Неважно, что она хладнокровно убрала моего отца, разрушив фундамент, на котором, как мне казалось, стоял мой мир. Неважно, что моя мать, эта напуганная и хрупкая женщина, поспешно сбежала из страны сразу после того, как Мэдисон отпустила ее.

Все это было шумом.

Мэдисон была моей высшей справедливостью, моим единственным смыслом, и я не мог позволить ей просто исчезнуть в небытие, получив свободу, которую она не заслужила. Я знал, что она не вернется по доброй воле. Она никогда не делала ничего по доброй воле, если это не приносило хаоса и разрушения. Ее свобода была моим унижением. Ее отсутствие было моей смертью.

Мне нужен был план, простой, но неотразимый крючок, который заставил бы ее выйти из тени.

Первым шагом был старый фамильный дом. Он стоял в горах, пропахший воспоминаниями, которые я предпочитал не трогать. Я убедил себя, что еду за документами, за какой-то давно забытой закладной, которая, возможно, пригодится в грядущих судебных разбирательствах. Лгал, конечно. На самом деле, я просто нуждался в воздухе, который она когда-то осквернила своим присутствием.

Я вошел в дом с ощущением, будто пересекаю границу между реальностью и психозом. Мрачная тишина, глотающая все звуки, была оглушительной. Солнце пробивалось сквозь грязные окна, освещая вихри пыли, похожие на призраков. Я поднялся на второй этаж, ища ключ в рабочем кабинете отца, когда услышал звук.

Тихий, нерешительный скрип. Не пыль, не ветер. Человек.

Я замер, прислушиваясь. В конце коридора, у двери в пустую гостевую комнату, стоял Эйден. Он был один, его тело казалось тоньше, чем я помнил, а глаза, когда он повернулся и увидел меня, мгновенно наполнились ужасом и покорностью. Он был ошеломлен, застигнут врасплох, видимо, приехал сюда по какой-то своей, незначительной причине.

Эйден.

Это был не просто шанс. Это было божественное вмешательство. Это был тот самый, идеальный, незапланированный бонус.

Он не успел вскрикнуть, не успел убежать. Мой разум работал с холодной, отточенной точностью. Я преодолел расстояние между нами за два шага, и моя рука, сильная и внезапная, сомкнулась на его горле. Я не давал ему задохнуться, просто лишал голоса. Эйден не сопротивлялся, его тело обмякло от шока и страха. Он был как пустая, податливая оболочка.

Взять его в заложники было до абсурда легко.

Я тащил его по коридору, вверх по лестнице, в темноту комнату, где пахло сыростью и гнилью. Я привязал его к тяжелой старой трубе. Эйден только всхлипывал, его глаза умоляли, но не вызывали во мне ничего, кроме отстраненной удовлетворённости. Он был моим трофеем. Моим рычагом.

Я взглянул на часы. Мне нужно было всего несколько часов, чтобы настроить сцену, прежде чем я сделаю первый звонок.

Мэдисон, моя ненаглядная. Ты, должно быть, думала, что сбежала. Но покой это роскошь, которую я никогда тебе не позволю. Теперь у меня есть то, что для тебя ценно. И теперь ты встретишься со мной вновь.

Телефон в руке казался холодным и невесомым, словно осколок льда, но я ощущал его вес, вес неминуемого конца, который он должен был принести. Не для меня, конечно. Для мира, который осмелился построить вокруг Мэдисон свои собственные стены, пытаясь отгородить ее от меня. Какая наивность.

Я сидел в темноте, свет единственной лампы, запертой в соседней комнате, тонкой полосой просачивался под дверью. Там, в этом крохотном, временном аду, ждал Эйден. Он не был целью, всего лишь рычагом, очень тонким и острым инструментом, который я должен был использовать с предельной точностью. Я не питал к нему ненависти, только безразличие, смешанное с лёгкой досадой. Его существование было ошибкой в моем уравнении, переменной, которую требовалось обнулить или, что еще лучше, обратить в мою пользу.