Баллада о рыцаре маниакально-депрессивного образа. Рождение психоза

© Новиков В., текст, 2026

© «Геликон Плюс», макет, 2026

Эрику Бернстайну, Монтгомери Бернсу и Чеславу Тателю

Читатель, мы с тобой как два шулера, севшие за один карточный стол. Карты сдаю я, но и у тебя, без сомнения, найдется свой туз в рукаве. И это еще большой вопрос, кто кого одурачит, ведь я о тебе знаю даже меньше, чем ты обо мне.

Эта книга предназначена для узкого круга читателей. У нас тут свой язык, по большей части только нам и понятный. Если книга попала к тебе, чуждый и незнакомый мне человек, неведомо какими путями, то хорошенько подумай, читать тебе ее или нет. На твоем месте, увидев подобное предупреждение, я бы с раздражением отбросил книгу…

у меня в том есть своя выгода.

Эта книга есть пощечина тем, кто считает, что книга или автор кому-то что-то должны. Эта книга есть пощечина даже тем, кто считает, что «книга или автор кому-то что-то должны, если…» Пусть тот, кто имеет устоявшееся представление о том, какой должна быть книга, оставит эту книгу нетронутой. А читателю с открытым умом и широким взглядом – добро пожаловать. Надеюсь, мои голоса станут тебе хорошими собеседниками. Они мало чем отличаются от персонажей художественной литературы. Здесь ты можешь увидеть, как рождаются герои. Конечно, если мне с тобой повезло.

– Это грязная и глупая книга! – возмущается голос в фуражке.

– Остынь, папаша, я изо всех сил пытаюсь сделать ее честной. И сделать это ой как непросто.

Каждый раз, читатель, когда он будет тебя оскорблять, мысленно присовокупляй: «Извините, я не хотел! Это не я, не тот я!.. Падаль! Дважды падаль! Какой еще, еб твоего крота, Мортидо?! Кто? Мортидо? Да, он самый!»

Не забывайте, пожалуйста, кто за этим стоит. Его и будем во всем винить. Я, автор сих мрачных записок, лишь скромный стенографист. Запомни это, будь так любезен. А эти голоса и некоторые, как бы так сказать… угрозы! вводят меня в конфуз не меньше вашего. И…

и постарайся представить его лицо… с добрым, как бы лукавым, как бы старческим таким прищуром. А также истощенное страданием лицо молодого еще человека. Или так: «Это не про тебя, читатель, а про другого, про некоего дурно пахнущего осла. А ты, это, смело становись на мою сторону, и вместе мы живо проучим этого подлеца!..

Погоди, или ты и есть тот подлец?..» С этим мы разберемся позже. А дальше будет эпиграф. И не один.

Вы, скрывающие свои лица, по всей вероятности, потому, что у вас нечиста совесть! Слушайте внимательно то, что я вам сейчас скажу.

Алонсо Кихано

Всем тем, кто, поддавшись бездушной моде, использует философскую, психологическую, психиатрическую и проч. терминологию там, где без нее легко можно обойтись

А, да пошел он в задницу! – воскликнул Пантагрюэль. – Что этот сумасшедший городит? Мне сдается, что он нарочно придумал какой-то дьявольский язык и хочет нас обморочить.

Пантагрюэль

В человеческой природе есть некоторая порочность, которая в конце концов, как и все исходящее из природы, должна содержать в себе задатки к добрым целям; я говорю о склонности человека скрывать свои настоящие чувства и выставлять напоказ другие, считающиеся благородными и похвальными. Без сомнения, благодаря этой склонности скрывать свою природу и придавать себе лучший вид люди не только цивилизовались, но и постепенно в известной степени морализировались, так как, не будучи в состоянии сорвать маску благопристойности, честности и благонравия, всякий находил для себя школу для совершенствования в мнимых примерах добра, которые он видел среди окружающих. Однако эта склонность показывать себя лучше, чем на самом деле, и высказывать убеждения, которых в действительности нет, служит только предварительно для того, чтобы вывести человека из грубости и заставить его сначала по крайней мере усвоить манеры добра, известного ему, а затем, когда правильные основоположения уже развились и вошли в образ мышления, эта лживость должна быть постепенно искоренена, потому что иначе она развращает душу и не дает добрым чувствам подняться из-под сорной травы красивой внешности.

Кант

Антонен Арто как-то раз искал иероглиф, а другой человек тем временем науськивал своих субличностей нашептывать вашим. Человек был одет в тренерскую нейлоновую курточку фирмы Vans. Во что был одет и был ли вообще одет Антонен Арто – этого мы пока не знаем. Разумеется, я имею в виду не то, что сказал.

Эдгар Помогай

Кто со мной – тот герой, кто без меня – тот паршивая свинья.

Димон, арх. реб.

И, читатель, будь осторожен, здесь тебе всячески станут проповедовать здравомыслие. Иногда путями иезуитскими, а иной раз просто и беззатейливо, как бы грецкий орех, брошенный тебе прямо в лоб. Представляешь свое выражение лица, когда тебе в лоб прилетает грецкий орех в скорлупе, притом неизвестно откуда? По моим наблюдениям и в соответствии с моими записями, многие люди боятся и ненавидят здравомыслие, когда оно к ним незаметно подкрадывается, но еще больше они ненавидят, когда здравомыслие заводится вдруг у их ближнего. Почему я говорю «заводится», как будто речь идет о насекомых? А потому что если здравомыслие вдруг вас посетило и вы от него в тот же миг не отмахнулись, как обычно с вами бывает, то впоследствии от него крайне трудно избавиться. Оно требует от тебя все больше и больше, и вот ты уже другой человек.

Есть много уважаемых мыслителей, вероятно, считавших себя здравомыслящими. Я с ними не соглашусь. Например, Шопенгауэр, тот, что написал «Мысли» (именно тот, поймите меня правильно и не перевирайте мои слова), потерял здравомыслие во гневе. Отыскал ли он его впоследствии? Этого я не знаю.

Читатель, ты можешь усомниться: «Как! Человек с ментальным расстройством будет учить меня здравомыслию?!» Усомниться ты, само собой, разумеется и конечно же, можешь, но вот что я в таком случае тебе отвечу.

Во-первых, да, будет. Здравомыслия много не бывает, нам всегда есть чему поучиться.

Во-вторых, откуда ты, балда, знаешь, что у тебя нет ментального расстройства? Пока я не оказался в кабинете у психиатра, я понятия не имел, что страдаю не от несовершенства самого худшего из всех возможных миров, а от эндогенного психического расстройства.

В-третьих, где твое чувство такта? Или ты думаешь, если мы перешли на «ты», теперь все дозволено?

В-четвертых, нет моей вины в том, что люди с ментальными расстройствами нередко более склонны к анализу своих чувств и своего мышления.

В-пятых, учить-то я, конечно же, буду, но вот учиться тебя никто не обязывает. Предпочитаешь ходить дурак дураком – пожалуйста. Можешь хоть назло маме отморозить уши, никто тебя здесь не осудит. У нас свободная страна, не так ли?.. Или какой сейчас год… ну и так далее.

«В-шестых» я пока не придумал, поскольку у меня разболелась голова и усилилось жжение в эпигастрии.

Для чего я говорю все это в самом начале книги? Зачем эти провокации? Отвечу следующим образом. Я не люблю людей раздражительных, не желающих знать, откуда в них берется это самое раздражение и как лично их касается то, что его вызывает. Также потому что я еще больше не люблю людей, понимающих нелепость этого раздражения и оттого стыдливо скрывающих его, вместо того чтобы рассмотреть его и с ним совладать. У них оно все равно вылезает то тут, то там, да еще и в таких извращенных формах, как морализация. Лучше иметь мало читателей, но чтобы тебе за них не было стыдно.

Кто-то, как одна из моих субличностей – та, что лишена чувства юмора, – может заявить, что это выглядит как хорошая иллюстрация работы защитных механизмов психики. А я ему тут же и отвечу, что он совершенно не понимает интонации, с которой написаны все предупреждения. И я бы не расстроился, если бы книга целиком состояла из одних только предупреждений. А для полноты картины добавлю, что, оказывается, когда у меня есть настроение, я могу танцевать как Игги Поп в клипе Cry For Love. Раньше подобных способностей я у себя не замечал. Теперь, надеюсь, тебе ясна интонация?

Скажу кое-что важное. ВНИМАНИЕ! Все происходящее на этих страницах происходит строго в пределах далекой страны Оссиании, и нигде более. Все заявления, сделанные здесь, действительны в пределах вышеуказанной волшебной страны. Все обращения к читателю адресованы ВООБРАЖАЕМОМУ ЧИТАТЕЛЮ, а не тебе, читающий это, кто бы ты ни был. И если твой ум заподозрил неладное – что мне до сего.

Михаил Лермонтов рассказал нам, что нужно делать, и мы давно, уже многие тысячи лет, пытаемся это сделать, хоть и не всегда в письменном виде. Итак, разумные слова безумца ушедших лет: «История души человеческой, хотя бы самой мелкой души, едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого народа, особенно когда она – следствие наблюдений ума зрелого над самим собою и когда она писана без тщеславного желания возбудить участие или удивление».

Помни, читатель: многое из сказанного здесь есть слова внутреннего демона. А если забудешь, грош тебе цена как читателю! (Слова демона. – Прим. автора.) Достаточно я разжевал, или ты так и не понял, как нужно читать нижеприведенный текст до самого последнего слова?

И если ты все же удивлен, милый друг, что от случая к случаю тебя будут поносить на этих страницах, то перечитай, пожалуйста, старого хитреца Алькофрибаса и более не удивляйся. А умный читатель, вероятно, ответит: «Не беспокойтесь, многоуважаемый автор, мы еще от ругани мэтра не оправились, так что ваши выкрутасы покажутся нам не более чем легким похлопыванием по заду, в назидательных целях, разумеется. Дерзайте же, нам оно только в радость!»

Я говорю вам это прямиком из маниакальной фазы биполярного аффективного расстройства. Все блокноты, случайные листки и салфетки с записями уже собраны. На горизонте возникает слово «зачем» и знак вопроса, вросший в него еще в незапамятные времена. Ответим на этот вопрос, удовлетворим нездоровый интерес этого ожившего для меня слова… И тут он… тут он нашептывает мне, что не привык обманывать читателя больше, чем того требует материнская любовь и отеческая забота к этой нерадивой, но все-таки своей, такой родной и нужной __________. Пропущенное слово, пожалуйста, придумайте сами. Можете использовать синие чернила и механизм проекции…

И еще: я хотел начать весело. А дальше, как того требуют особенность стиля и темперамент автора, мы вернемся в прошлое. Дальше некоторое, уже по традиции, количество страниц мало кому интересного введения. Кто же еще, как не я, должен отпугнуть тебя? Мой соавтор, вышеупомянутый внутренний демон, не желает иначе.

Итак, как я уже объявил, возвращаемся в прошлое. И не забывайте про оскорбления и нестыковки… противоречия… Я еще не определился, кто ты мне такой, называть мне тебя «ты», или вас – «вы».

Глубоко вдохни, читатель, мы возвращаемся в прошлое, а оно почти всегда безопаснее настоящего. И в этом его главное преимущество!

Нет, постойте, я вынужден сообщить вот еще что. Мне не хочется сбивать тебя, читатель, с настроя, который я сам же и пытаюсь тебе задать, но без этого, похоже, не обойтись. Сейчас, когда текст подготовлен к изданию, мне вдруг сообщают, что все предупреждения, сделанные выше, читателем моментально забываются, и он уже на следующей же странице не помнит про «Многое из сказанного здесь есть слова внутреннего демона» и «У нас тут свой язык, по большей части только нам и понятный». И теперь я, признаться, смущен. Я, честное слово, смущен, но притом даже не могу сказать об этом простым языком (без некоторой, сами понимаете, витиеватости, кхе-кхе, простите… изысканности словесной или же нарочитого косноязычия), поскольку все еще нахожусь в маниакальном состоянии и считаю себя кем-то вроде гомункула Достоевского – Рабле. Что ж, я скажу так, как умею сейчас. Иные главки были услышаны мной (они прозвучали в моей голове не моим голосом) и не подвергались сознательной обработке; с многими из них я согласен лишь отчасти, с другими же не согласен совершенно. Главная цель сего повествования заключалась не в том, чтобы научить кого-либо уму-разуму в главках-мудрствованиях, написанных в маниакальном состоянии «всезнания», а в том лишь, чтобы показать, что такое внутренняя жизнь конкретного человека, живущего с конкретным ментальным расстройством. Дабы это было нагляднее, внешней жизнью этого человека я решил почти полностью пренебречь, оставив лишь самые необходимые вводные данные в некоторых местах этих блокнотных записей.

Мне почти с самого начала стало ясно, что главной цели я ни в коем случае не достигну, но мне было уже все равно, мне было уже интересно пообщаться с тобой, воображаемый читатель. И вот тогда я подумал: а быть может, и тебе, читатель из реального мира, где бы ты это ни читал и какой бы сейчас ни была твоя мимика и пантомимика, будет интересно пообщаться с воображаемым мной, то есть вот с этой вот проекцией меня реального на листе бумаги, которую ты, вероятно, сам того не осознавая, доработаешь в соответствии со своим жизненным опытом и представишь самому себе в том виде, который тебе сейчас актуален. И ведь я никогда не смогу в точности узнать, читатель, какой я в твоем представлении. Не услышу своего голоса в твоей голове и не пойму твоих чувств… а жаль.

Там, читатель, где ты увидишь море пафоса и океан самодовольства, – знай: я таким образом сообщаю тебе, как выглядит мания / гипомания во внутренней жизни, которую ты не отыщешь в учебной литературе… Там, где преобладают косноязычие и бедность слога, – ты наблюдаешь депрессию / субдепрессию. Бывают еще и смешанные состояния, но меня больше не впечатляют эти слова, и я не хочу без надобности загонять себя в рамки, так что ожидать стройности и методичности от представленных записок строго не рекомендуется.

Перечитывая написанное, я по временам морщился от неудовольствия, стыдясь той части себя, которая была мной, когда писались те строки, но ведь я как будто бы знал, на что иду, а потому и не прошу сочувствия, я лишь прошу понимания.

Вероятно, подобные предупреждения выглядят жалко, выглядят как попытка отказаться от своих же собственных слов, но это не совсем так, я от своих слов не отказываюсь, а только хочу заметить еще раз, что нет никакого статичного монолитного «я» и быть не может, но есть многомерная психическая реальность, которая у иных, вероятно, существует не в таком болезненном разладе с собой, а у нас, людей с ментальными особенностями, – в таком.

Вот еще кое-что. Я, разумеется, понимаю, что говорить «шутка», после того как ты пошутил, – как-то вроде бы глупо, то есть объяснять в самом начале, где есть мания, а где депрессия, – страх как нехудожественно, вроде бы сам текст должен дать это понять, но! биполярное расстройство, хоть оно и на слуху сейчас, – вещь все-таки темная и неясная широкому кругу читателей, а я, хоть и написал, что «книга предназначена для узкого круга читателей», все же тайно надеюсь, что читать ее будут не только люди, страдающие от биполярного расстройства и подозревающие его у себя, но и вообще все те, кому интересен другой человек.

Еще один раз. Вспомни, читатель, когда тебе захочется швырнуть книгу в стену или в мусорное ведро, вспомни, что и я сам не раз хотел это сделать, перечитывая написанное. Такая у меня внутренняя жизнь. Ты в любой момент можешь остановиться и забыть об этом произведении и его «голосах-героях», а мне с собой все-таки жить. Так что по возможности не руби с плеча. Крепко целую и обнимаю, твой добрый друг, один из голосов маниакального эпизода.

Написано в маниакальном состоянии одним весенним днем.

Часть I. Моя борьба с депрессией

Месяц без лекарств. Плохо сплю. Просыпаюсь по двадцать раз за ночь. Из стен вылезают тени, по комнате проплывают фигуры людей, в углах скребутся мыши, резкие высокие звуки раздаются в предбаннике вагончика. Меня это не трогает. За год на таблетках я перестал чувствовать. Только редкие вспышки, которые гаснут быстрее, чем успеваешь осознать, что ты что-то почувствовал.

Сейчас апрель. Я уехал в деревню, чтобы не видеть людей и не иметь доступа в Интернет. В Интернете ведь тоже люди. Даже живее. На них, как ни крути, везде натыкаешься. А здесь – восемь домов, и все пустые.

В деревянном вагончике, где я живу, сейчас еще очень холодно. Ночью сплю в раскладном кресле, а днем сижу за столом и смотрю в окно. Метрах в ста виднеется старая конюшня. Она уже вся развалилась, до нее нужно идти по высокой траве, и я все-таки опасаюсь клещей. Тревога всегда остается еле заметным фоном, даже когда ничего больше не чувствуешь.

Два года назад, когда я приезжал сюда, чтобы дописать «Соломенную собачку», я на всякий случай выискивал деревце понадежнее и клещей не боялся… слюнки текли, как хотелось затянуть у себя на шее петлю, что я не раз делал дома, но всегда в последний момент выбирался. С немалым трудом и долей сожаления…

Тогда я был здесь после первой по-настоящему восхитительной мании, которая внезапно ушла от меня. Она оставила меня в глубокой депрессии, в растерянности и в ожидании ее возвращения.

А тогда, в мании, было иначе… Тогда я возлюбил и понял весь мир, всех живых существ и вообще всё, что только есть в этом мире. Я решил, что стал бодхисаттвой и что мне вот столечко осталось до того, чтобы уйти в нирвану, если я сам того пожелаю. Это было ясно как день, хоть я и на всякий случай об этом помалкивал.

В нирвану я так и не ушел, а психиатр впоследствии объяснила мне, что в маниакальной фазе такое случается. Я возразил: «А может быть, бодхисаттвы и будды с того и начинали, с маниакального эпизода то есть, а потом научились контролировать манию и никогда ее не терять. А если еще припомнить Новый Завет…» Но дальше было лечение: нормотимики, нейролептики, антидепрессанты, транквилизаторы… Лечению я был рад, ведь к тому моменту, когда я сидел в кабинете у психиатра, чистой и восхитительной мании, когда ты в постоянной эйфории, а иногда и в экстатических состояниях, каких и от оргазма не случается, такой мании у меня уже давно не было… Теперь было по-другому. Я был взвинчен, не мог спать из-за иллюзий и галлюцинаций, и все было мне ненавистно. Хотелось отрезать себе пальцы и выжечь сигаретой глаза. Чтобы не лишиться зрения, мне приходилось тушить хабарики о запястье. Это помогало прийти в себя.

Теперь я не пью таблетки. Надоело. Теперь о другом. По вечерам, на закате, в голове возникает образ, как ко мне приходит мой психиатр. Она примерно моего возраста, лет, может быть, тридцать… она приходит ко мне, и тогда я предаюсь сладостным грезам, нежно и неторопливо… а потом приходится топать через весь огород в дом, где есть умывальник. Я мог бы жить и в самом доме – Матвей на этом почти настаивал, когда отдавал ключи, – но тусклая ностальгия по тому печально-романтическому времени, когда я жил в этой десятиметровой деревяшке в прошлый раз, не позволила мне согласиться. Я надеялся на страдание. Мне хотелось хотеть плакать, биться об стены, кричать. Хотелось сильных чувств: любви, обиды, ненависти… чего угодно, только не пустоты. Но – тишина. В ней только тревога звенит время от времени, когда я обращаю свой взгляд внутрь себя.

Еще до того как я начал принимать нейролептики, по своей самонадеянности я задумал описать внутреннюю жизнь человека настолько искренне и без штукатурки, что кто-нибудь и в самом деле мог бы задохнуться от смрада, как нас и предупреждал один злобный призрак, вышедший из головы Достоевского. Да только теперь у меня нет внутренней жизни, одни обрывки да корочки. Я пытаюсь ее сымитировать, так сказать, привлечь ее таким образом, но что-то все не выходит… Подождем. Вы готовы подождать вместе со мной, любезный попутчик? Конечно нет, нетерпеливый ты дармоед и кровопийца! Только бы поразвлечься за чужой счет!

Хорошо, тогда я сам… За дверью словно бы послышался звон шпор.

А! Заметил? Внутренняя жизнь просочилась. Брызнула! Разве стал бы я называть тебя дармоедом и кровопийцей? Разумеется, нет. А вот та часть личности, которую я зову «демон», всегда рада выкрикнуть что-нибудь такое да что-нибудь этакое. Она мне все время гадит, пытается запороть любые начинания. Она же подбрасывает мне самые постыдные образы в голову, в самый неподходящий момент. Демону нравится наблюдать чувство стыда и мою растерянность. Он смеется безумным смехом, он хватается за животик и дрыгает ножками… А потом его хитрожопый кореш «добрый полицейский» нашептывает: «Был паршивый день, приятель, ты заслужил, прими бензодиазепиновый транквилизатор… на одну таблетку больше, чем обычно… выпей вина… встань с кровати, давай еще полбутылочки, прямо из горлышка… посмотри порно, сожри целый торт…» А? Старый трюк. У них неплохо получается. И как только «добрый полицейский» заканчивает свою работу, появляется его злой двойник, чтобы возмутиться и пристыдить… Но это хороший знак. Возможно, благодаря этому я еще напишу книгу о внутренней жизни человека. Без штукатурки.

Вчера ночью ко мне не приходил мой психиатр. Я пытался вызвать ее всеми силами, а вместо этого ко мне приходила она… В детстве она так отвратительно и с такой пугающей страстью наваливалась на меня, чтобы облизать и искусать мне уши, что я прямо сейчас трясусь от отвращения. Не будь она так изуродована алкоголем, все могло быть иначе…

Я пишу, чтобы откопать в себе тоску или боль.

Мне нравятся тридцатилетние, ведущие себя как молодежь. Я не люблю молодежь, которая ведет себя как молодежь, – они фальшивят.

Равнодушие с примесью отвращения часто принимают за тонкое чувство юмора.

Солнечный день. Я бродил по деревне голым, было так тихо и светло в голове, что хотелось дойти и до речки у соседней деревни. Мне помешала мысль о клещах и о том, что в соседней деревне есть живые люди…

В предбаннике притаились Эмиль Чоран и Рюноскэ Акутагава. Они хотели обругать меня за форму, в которой изложены вышеприведенные умозаключения, когда я пойду в дом за чаем.

Не тут-то было, меня спас Конфуций. Он вовремя предупредил их, что с демоном лучше не связываться.

Я смеялся на весь вагончик. Хорошо, друзья мои! Я снова учусь смеяться… «Ну-ка!» – мысленно я погрозил пальчиком Чорану и Акутагаве. И снова стал смеяться.

Возможно, мне показалось, но за дверью словно бы послышался звон шпор…

Однажды я читал в метро «Взгляни на дом свой, ангел» Томаса Вулфа. В какой-то момент я настолько растрогался, что у меня потекли слезы. Я оторвал взгляд от книги и увидел, что на меня смотрят некоторые пассажиры. Я вытер слезы бумажным платком и нахмурил брови.

Весь день мне было стыдно, что я нахмурил брови.

Однажды я читал в метро «Дневник вора» Жана Жене. В какой-то момент пассажир, периодически заглядывавший ко мне в книгу, фыркнул с отвращением и демонстративно резко отошел в сторону.

Фу, ну и тупица. Как же ему не стыдно?!

Сегодня я смотрел в окно на заходящее солнце. Я сидел на стуле в вагончике и видел маленький теплый круг на горизонте, но в то же время и на том же месте я увидел гигантский раскаленный шар посреди космоса… Ощущение несущественности и кратковременности моего существования и существования человечества в целом заставило меня рыдать от восторга. Я снова мог ощутить всю ничтожность человеческой жизни. И от этого она показалась мне такой прекрасной и ценной, что захотелось жить вечно… А потом все равно пришлось идти через весь огород в дом, чтобы умыть лицо. Самые прекрасные моменты моей жизни заканчиваются у умывальника.

Пока заваривался чай, я рылся в библиотеке в доме. Там была книга Лим Чже «Мышь под судом». Я так увлекся, что прочитал ее в один присест.

Мне стало жаль мышку. Чичиковых, запрещающих ввоз иностранных медикаментов, я бы жалеть не стал…

Интересно, диагноз уберег бы меня от тюрьмы? Я, как и почти любой оссианец, с юных лет приучен бояться тюрьмы. Психиатрической больницы я боюсь не так сильно. Изнасилования там, насколько мне известно, случаются реже.

В литературе обычно избегают изображения физиологических потребностей, удовлетворяемых в одиночестве. Иногда в литературе ими эпатируют. Как бы, не избегая и не эпатируя, заявить, что я записываю это, сидя в деревенском сортире? Рядом со мной жужжат две мухи. Мне грустно.

Опять, что ли, не получилось?

В детстве, когда она приползала домой пьяная и лезла ко мне со своей омерзительной нежностью, я мысленно желал ей смерти и тут же плевал через левое плечо… она ведь и в самом деле могла однажды не проснуться, а я все же боялся накликать беду.

С тех пор у меня голова поворачивается в левую сторону легче, чем в правую, и я не могу спать на животе, повернув голову направо, а налево – могу.