Баллада о рыцаре маниакально-депрессивного образа. Рождение психоза

– Хорошо, хорошо, Санчо, будь по-твоему, я ведь тоже не Дон Кихот.

* * *

Я скрываюсь за размышлениями от пустоты – она еще здесь, – я приблизил размышление к самому моему лицу и теперь не вижу ее, и она не видит меня… Когда я держусь за мысль, я – это только разум.

* * *

Новый термин с пометкой «Для служебного пользования» (далее – ДСП). Итак, вот он: «Посткветиапиновый примитивизм».

* * *

– Это только ты мелкая и грязная личность, а мы чистые и добропорядочные. Это только у тебя есть крамольные мысли, чувства и фантазии, а у нас их нет и в помине. Это только ты ходишь в туалет, а мы не ходим. Ты видел хотя бы раз, чтобы мы ходили в туалет? Хотя бы по-маленькому? Не видел! Потому что этого нет. Мы не ходим. Не докажешь!

– Что ж, у меня действительно нет прямых доказательств. Если вы утверждаете, что у вас нет ни подсознания, ни пищеварительной системы, я не стану доказывать обратное.

* * *

Несколько лет назад он шел по Невскому проспекту. Было лето. В голове у него мелькнул образ: вот он сидит на тротуаре, прислонившись спиной к стене дома, а мимо проходят люди, смотрят на него, и он чувствует себя не в своей тарелке.

В те летние дни он захотел во что бы то ни стало стать раскрепощенным. Он сел на тротуар и прислонился спиной к стене дома. Некоторые прохожие действительно обратили на него внимание, и он действительно почувствовал себя не в своей тарелке.

– Почему? – спросило что-то внутри. – Из-за взглядов людей?

– Судя по всему, это так, – ответил он, к своему стыду, и долго сидел не шелохнувшись.

Теперь я отвечу за него. Он не хотел садиться на грязный тротуар, не хотел прислоняться к пыльной стене дома. Он поддался провокационному образу, который противоречил его желаниям. Он чувствовал себя не в своей тарелке, потому что получил то, чего не хотел, делая то, что не хотел. Он не смог отличить свое желание от злой шутки демона. Он слишком долго не слушал себя, и демон решил ему отомстить.

* * *

А вам как часто мстит демон?

* * *

Часть текста утрачена. В ней, если снять с нее шкуру и прочее, то есть пеструю мишуру высокопарных выражений, говорилось в основном о том, какой симпатяга герой сего произведения и какая гнусная сволочь его невидимый антагонист – дух толпы.

Я где-то уже писал о страницах, исчезающих в нужнике… они до сих пор продолжают там исчезать.

* * *

– Но чаще бывает наоборот, я не люблю тебя и всячески пытаюсь от тебя убежать.

– Да? Почему?

– А это очень просто, смотри. У тебя биполярное расстройство, ты вообще в курсе? Что тут непонятного? Ах, вот. Погоди. Забыл кое-что сказать. Ты – неинтеллигентен.

– Что? Я… я… да как ты смеешь!.. Я сейчас ударю тебя кулаком!

– Ну я же говорил… К тому же ты ударишь самого себя, дурень.

Падение с кресла. Какой-то шум, скрежет зубовный, крики и после всего душераздирающий вопль! Они сцепились, катаются по пыльному полу вагончика. По линолеуму! Один держит другого за волосы. Другой – тот, которого держат за волосы, – бьет первого в лицо кулаком правой руки. Несколько раз, с наслаждением. Рука, схватившая волосы, ослабевает. Еще несколько ударов кулаком правой руки. Левая рука прикасается к губам… она перепачкана кровью… он закрывает глаза, все закончилось.

* * *

– Зачем ты его не остановил? Ты ведь мог.

– Я не только не остановил, я его подначивал. Я почувствовал, что именно этого не должно произойти, именно это сегодня относится к невозможному. Мир запланирован, и тот, кто смотрит из будущего назад, прекрасно это понимает. Но я попытался нарушить ход истории таким образом.

И снова послышался звон шпор!

* * *

– Что такое гипомания?

– Гипомания – это когда я говорю о серьезных вещах шутовским тоном, прячу смысл в потоке слов, полагая, что читатель обязательно замедлит свое скольжение по поверхности текста, споткнется и посмотрит себе под ноги. Очень внимательно, словно бы под его ногами кошелек, до отказа набитый сияющими дублонами.

* * *

– Что такое мания?

– Мания – это когда он назначает тебя своим оруженосцем. Но и не только. Что-то еще, что-то, да-да, кое-что. Сам знаешь. Да-да! Что-то еще такое. Сам понимаешь… Возможно, еще и… Ах, я научу тебя бессмертию, и благодать снизойдет на тебя, отчаявшегося в душе и заплутавшего в мирских кознях, и воспрянешь духом тотчас же, нисколько не сомневайся!

* * *

– Что такое субдепрессия?

– Это когда просто тяжело… отвечать на вопросы. Нет сил на игры.

* * *

– Что такое депрессия?

Ответа не последовало. Он опускает глаза, пытается что-то сказать, но только беззвучно шевелит губами, он не может заставить себя говорить. А вокруг звенит тишина пустой комнаты. Он встает со стула, открывает дверь и уходит вдаль по коридору. И еще долго слышны его грустные шаги. Того же, кто наблюдает за ним, начинает подташнивать. Он вдруг сумел почувствовать!

* * *

– А что такое ремиссия?

– Да я и сам толком не знаю.

* * *

– Достоевский рассказал мне, что не стоит быть излишне скромным в высказываниях. Ницше рассказал мне, что не стоит быть излишне нескромным в высказываниях.

– И что ты сделал с этими знаниями?

– Я натравил их друг на друга.

* * *

Он приходит, начинаются игры.

Маслянистые глаза, на это обрати внимание.

Ему сам черт не брат. Он приходит ранним утром.

Знай, если он придет ранним утром, ты захочешь схлестнуться с толпой.

Захочешь напасть на самых подлых.

На тех, кто не оставит тебя в покое, даже когда он уйдет.

Загляни в зеркало. Сегодня держи руки в карманах.

Я спросил: как тебя звать, старик?

Он рявкнул: Мортидо!

* * *

– А кто твой читатель? – спросил голос.

– Мой – тот, кто хотя бы по-маленькому ходит в туалет, – ответил я спросонья.

– А кто точно не твой читатель? – спросил голос.

– Тот, кто, сидя в туалете, кричит сквозь дверь, что в туалет он никогда не ходит, – ответил я в тишину комнаты.

* * *

– Почему некоторые не вегетарианцы, сталкиваясь с вегетарианцами, проявляют пассивную агрессию?

– По моим наблюдениям, чаще из-за неосознаваемого чувства неполноценности и зародыша чувства вины.

– Почему некоторые не вегетарианцы, сталкиваясь с вегетарианцами, не проявляют пассивную агрессию?

– По моим наблюдениям, из-за отсутствия чувства неполноценности и зародыша чувства вины. Они не чувствуют, что убивать тех, кто менее развит, – жестоко.

– Почему первые некоторые не проявляют агрессию открыто?

– По моему мнению, из-за социального конформизма. Общество в целом не одобряет открытую агрессию.

– А если бы одобряло?

– Тогда – убийство не только тех, кто менее развит, но и тех, кто развит более.

* * *

В аудиторию входит молодой человек, молодой Жан-Пьер Лео. Он подходит к обшарпанной парте, за которой сидит преподаватель, садится напротив и, долго не раздумывая, начинает требовать Нобелевскую премию по литературе.

В преподавателе мы узнаем не то Сартра, не то Бунина, не то моего преподавателя по высшей математике.

Преподаватель грустно спрашивает:

– Зачем ты хочешь забрать мою Нобелевскую премию?

Молодой Жан-Пьер Лео отвечает:

– Она мне нужнее, ты все равно мертв!

– Да. Но она хранится у моей мамы…

– Да. Но она мне нужнее…

– Да. Но ты ее не достоин. Посмотри наверх, ты видишь у себя над головой стеклянный потолок? Пробить его можно лишь головой демона, и он оттого погибает. Ты готов пойти на такое?

Молодой Жан-Пьер Лео, который уже не Жан-Пьер Лео, а я в студенческие годы, раздраженно встает со стула и выходит из аудитории. Он недовольно качает головой, чувствует себя обманутым. Сегодня он впервые увидел стеклянный потолок.

– Никому об этом не рассказывай! – кричит ему вслед преподаватель.

* * *

– Джим, послушай. Если ты собираешься продолжать в том же духе, то я умываю руки. Ты же знаешь, что за этим последует. Джим, ты спишь?

– Нет, Олли. Я мысленно продолжаю в том же духе.

– Джим, послушай. Заставь его принять таблетки. Они в рюкзаке. Давай, на столе стакан воды, пусть запьет таблетку водой…

– Нет, Олли. Я лучше помедитирую на стакан воды.

Он закрыл глаза, представил стакан воды на столе возле окна. Но не тот, что в действительности стоял на столе, а куда более красивый стакан. И вот тут появились два человека в масках демонов. Это были японец Курт и японка Джейн. Они плясали и дурачились. Они утащили красивый стакан воды в японскую преисподнюю.

* * *

– Что такое дьявольское конфуцианство?

– Это когда кровожадные нормы морали и традиции сохраняются, а человеколюбивые – вытесняются.

– Где ты встречал дьявольское конфуцианство?

– В идее особого пути какого-либо народа.

* * *

– Хочешь выпить вина?

– Да, конечно.

– Посмотри там, в тумбочке справа от стола. Там, кажется, полбутылки осталось.

– Да, я помню, с приезда Тани.

– Кому ты морочишь голову? Ты что, поверил, что Таня действительно существует?

– Ну…

Долгое молчание. Звон в ушах.

– Вот как все было. Ты топал полтора часа в районный центр в магазин. Купил вино. Пошел назад. Пил его. Один.

– То есть она не вернется?

– Все может быть.

И вот он уже сам не свой. Снова.

* * *

– Нет, ну а ты думаешь, он не в курсе?

– В курсе, наверное.

– И ничего не делает. А доктор что сказала? «Я понимаю, тебе сейчас весело и кажется, что всё под контролем, но в какой-то момент самокритика притупляется и… Да и в конце концов это просто губительно для мозга». Вот, губительно! Ты слышал?

– Да ему только этого и надо, он только рад. Даже жаждет! Более чем жаждет погибели. Теперь он и одевается как Иэн Кертис.

* * *

Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Что? Кого? Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился… Нет. Я устал. Голову раздувает. Я пишу это, чтобы избавиться от слова «зациклился». Как только я положу ручку, оно вернется с бумаги ко мне в голову. Пока слово гуляет по клеткам блокнота, оно не замечает меня. Я теряю мысль. Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился…

* * *

– Посмотри на закат. Видишь? Почувствовал? Так. Не бойся. Ты знаешь, что это такое. Нужно только дать согласие, и ты попадешь в райский сад, не сходя с этого места. Все вокруг преобразится. Ты еще помнишь, как это бывало. Дай согласие, и страх перестанет существовать, и боль уйдет. Ты даже не вспомнишь, что дал согласие. Тебе покажется, что все произошло самом собой. Скажи: «Я хочу».

– Я…

– Давай. Это нетрудно, только два слова.

– Я… боюсь перестать бояться.

* * *

Я испугался, не дал своего согласия. Теперь последует наказание…

* * *

Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! А! А-а-а! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Блять! Что?! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Сколько еще?! А-а! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился…

* * *

Внезапный отлив… боль уходит… затаил дыхание… предвкушение… Теперь внезапный прилив, приятная дрожь по телу. В руках и ногах и далее… низ живота, грудь, шея, лицо, виски… По телу бегут мурашки, невидимые муравьи… они уносят с собой любую болезнь. Расчесанные, шелушащиеся икры заживают, больной желудок восстанавливается в считаные секунды, я чувствую уходящее из тела напряжение, зрение восстанавливается, с глаз спадает пелена…

Прилив лечит тело. Я наблюдаю за собой, я наслаждаюсь. Наслаждение пытается смыть наблюдающую часть меня отступающей волной… требуется усилие, чтобы удержаться. Затем новый прилив. Он лечит душу. Я чувствую, как муравьи бегут по моим воспоминаниям и развязывают узелки. Каждый узелок – что-то давно забытое, спрятанное глубоко внутри меня. Каждый узелок – пульсирующее напряжение, зажатость, с которой ты так свыкся, что обычно и не замечаешь ее… Образы из прошлого являются из темноты подсознания яркими вспышками. Я заново переживаю то, что чувствовал я пятилетний, десятилетний… двадцатилетний я… На мгновение я чувствую боль, а затем чувствую легкость освобождения. С каждым развязанным узелком я становлюсь легче. Улыбка разрывает мне рот. Мир прекрасен. «Мир прекрасен» – говорю я себе, и меня уносит волной…

* * *

В момент пробуждения я услышал: «Роскошь быть добрым, не теряя себя, может позволить себе лишь сильный человек. Слабому остается ненависть или самоотречение».

* * *

Интересно, до какого предела бесцеремонности можно дойти в разговоре с теми, кто изображен на картине?

* * *

– Эй ты, сластолюбец-чревоугодник! Я надаю тебе пощечин! Сколько тебе, девятнадцать или девяносто один? Лет или пощечин? Тебе здесь не рады…

– Что? Кто пустил его к блокноту?

– Виноват, сэр, я задремал, а он тихонько подкрался… Такого не повторится, сэр!

– Что-о? На гауптвахту! Обоих! В яму! К крокодилам!

– Проклятье! Все ты виноват…

Скажу одно. Он знает толк в самоистязаниях. В древней Индии и в средневековой Европе он бы нашел, чем себя занять.

* * *

Как работает чувство собственного достоинства? Как карма. Когда его нет, но есть в нем потребность, – плохо. Когда в нем есть потребность и оно есть, – хорошо.

Ничего нового. Просто следует истребить потребность и приблизиться к вечному блаженству.

* * *

– Истребить потребность – подумать только, что я слышу… И чем же тебя не устраивает благоразумное «хорошо»?

– Это ты так говоришь, поскольку никогда не приближался к вечному блаженству.

– А, понятно. Дурдом!

* * *

Вернулся в Санкт-Петербург.

* * *

Купить новых блокнотов.

* * *

В метро. На платформе. Девушка. Бледная кожа лица, черные волосы, каре, черный брючный костюм, лакированные туфли, красные губы. Ела зеленое яблоко. Рассвирепел, вырвал яблоко у нее из рук и швырнул об стену. Убежал без оглядки.

Забыл сказать ей, что мы не живем на самом деле. Всё вокруг – злобная шутка демона. Подозреваю, что мы еще встретимся с ней. Я встречаю ее всюду в разных обличьях. Она узнает меня сразу, а я некоторое время стою в растерянности… неужели снова она?

– Проказник! – улыбнулась старушка, которую я чуть не сбил с ног, убегая с платформы. Голова-одуванчик высунулась из-за колонны слишком неожиданно.

– Добрая старушка, – протараторил я, – простите меня сейчас же и передайте этот конверт той единственной…

Старушка коротко кивнула и убрала конверт в карман серой шерстяной жилетки на пуговицах. Я побежал дальше. Где-то вдалеке послышался звон шпор. Еле слышно, словно бы и не наяву.

* * *

В метро пассажиры, а я чешусь, когда мне жарко. Пассажиры смотрят, а я смотрю на них в ответ, облизывая пересохшие губы. Начинаю прищелкивать зубами от недовольства и вдруг улыбаюсь во всю ширь. Теперь недовольны они, отворачиваются. Смысл их жизней, о котором они не догадываются, – мучить меня.

* * *

Делать подобные записи в нашем прагматичном и насмешливом веке! Ну разве не Дон Кихот, живущий в моей душе, вдохновляет меня на это?!

* * *

Прошло много месяцев. Я вышел из супермаркета и дошел до скамейки неподалеку. Был осенний вечер. Желтые листья срывались с деревьев, летели мне под ноги. Я достал из рюкзака бутылку вина и внимательно посмотрел на нее. Долго не мог решиться купить, двадцать минут выбирал что-нибудь подешевле, но купил эту.

Я только моргнул… я схватил бутылку за горлышко и со всей своей ненавистью, с этой вялой надорванной ненавистью, швырнул ее об асфальт. Перепачкал кроссовки и брюки. Людей вокруг было мало, но они были… я только развел руками и улыбнулся: «Так уж вышло, понимаете…» Я этого хотел, но этого я не планировал…

* * *

Неловко и стыдливо, согнувшись пополам, качал головой из стороны в сторону, собирал стекла и бросал их в урну.

Купил еще одну. Такую же. Долго гулял в тот вечер по парку Александрино, и каждый глоток был мне в радость.

В кустах, мне показалось, притаился человек в полицейской форме…

* * *

– Когда рядом никого нет, я пинаю стены в метро, я тихо, но с надрывом кричу: «Несправедливость!» Слушай, а ты-то как протестуешь против бессмысленности существования?

– Ну…

– Стой! Он – скользкий лицемер, таких тебе банальностей наговорит про «наполнение своей жизни смыслом», что придется утирать блевотину с подбородка… салфеткой, на которой ты сейчас пишешь.

И вот. Послышалось бормотание… Действительно, зря я спросил.

– Что-нибудь еще будете заказывать?

– Да, буду, еще бутылку такого-то безалкогольного пива, пожалуйста.

* * *

Слово «буду» использовать редко, слово «стану» использовать взамен слова «буду», пока не перехватит дыхание.

* * *

Ночью. Наденешь маску для сна, а все равно чувствуешь их присутствие. Так только хуже. Тогда снимаешь. Тени людей в старинных плащах, тени забираются на стены, проплывают по ним… и соскальзывают, замыкая круг. Звон в ушах и неразборчивый шепот. Такой хоровод транквилизаторами не остановишь.

Маленькая птичка шуршит в углу комнаты, она выискивает что-то в книгах… своим клювом… А хоровод плащей захватывает меня все сильнее… Ладно, хорошо… Неожиданно для себя я прыгаю с кровати, пытаюсь схватить главного призрака за горло. Но я уже на полу. Плечо болит. Они кружатся надо мной. Я спрятал лицо в прикроватный коврик. Мне надоело. Нейролептиков я не хочу. Не хочу, это точно.

* * *

А ведь хочу. Не просто так я влез с этим своим «это точно».

* * *

Мне теперь очень больно. Все время. Я не могу смотреть в человеческие лица.

* * *

Биполярное аффективное расстройство. Нервная система – жутко представить! А как следствие – болезни тела. Боль в животе, боль в пояснице. Боль в любой части тела. Полдня болит мизинец на руке, полдня – шея. Утром болит ступня, а потом проходит. Болит ухо, в глазах давление. Колено болит месяцами, и я сильно хромаю. Мне тридцать один год, но как я устал!

* * *

Утром я поехал в загс, чтобы получить новое свидетельство о рождении взамен ветхого. По дороге я чуть не потерял сознание от недосыпания и тревоги. В моей голове вспыхивали образы: вот мне хамят в одном из этих проклятых кафкианских кабинетов, а я проглотил все слова, и свои, и чужие… Тело обмякло, ноги похолодели.

В кабинет я зашел уже в предобморочном состоянии… что-то спутанно пытался объяснить… но сотрудница была так терпелива, спокойна, доброжелательна, что в конце концов я успокоился и заполнил форму.

Я вышел со слезами на глазах от чувства и от мысли, что здесь, в этой стране оголенного нерва, когда-нибудь все сотрудницы и сотрудники могут стать такими.

* * *

Гневливая мания – непревзойденный критик, она подсвечивает каждое фальшивое слово. Если бы я сейчас находился в гневливой мании, то из-за слова «непревзойденный» мне пришлось бы разодрать себе кожу лица ногтями. И это еще при условии, что я сумел бы открыть блокнот и записать в него слово «непревзойденный».

* * *

– Ну, тут он мне и говорит: «Слово должно быть как звонкая пощечина! Запомни это и не обращай свое слово к пьяной скотине. Все равно не очнется».

– А ты что?

– А я задумался. Голос этот, конечно же, прав. Но прав лишь отчасти. Он, как и всегда, однобок и категоричен. Его интересует эстетика. Приторная, самодовольная. Впрочем, это ничего страшного.

* * *

У меня звенит в ушах. Два месяца, три месяца. Каждый день. А ночью особенно.

* * *

Боится всего на свете. Человеческой мимики, звуков с лестницы, лая собак. Он любит ураган. В детстве, летом. Выбегал на улицу и бежал вместе с ветром, и ветер толкал его в спину, сбивал с ног… Но он вставал, смеялся, глядя в почерневшие небеса, и бежал дальше. Однажды ветер швырнул перед ним вырванное с корнями дерево. Он был в тайном восторге. О такой жизни он и мечтал!

* * *

Удовольствие от страдания омрачается осознанием сути этого удовольствия. Кто же согласится стать рыцарем печального образа, четко осознавая, что это типичный жизненный сценарий миллионов людей. Соглашаются обычно по незнанию.

* * *

Описывать страдания на манер Бодлера или Томаса Де Квинси в наши дни, конечно же, можно. Красиво говорить о галлюцинациях – это тоже доставляет удовольствие. Но я бы все-таки добавил и про боль в заднице. То есть я хочу сказать: когда комната ходит ходуном, а голоса шепчутся у тебя за спиной, это не отменяет сопутствующей физической боли в специфических местах. Но! Сдается мне, что даже заявление про боль в яичках и спазмы в заднице не обладает достаточной силой для деромантизации ментальных расстройств.

И еще. Можно романтизировать брюшной тиф или дифтерию. Для этого нужно однобоко, как обычно и делают, с позиции эстетики изобразить душевные муки, возвышенные чувства и тайные надежды больного брюшным тифом или дифтерией. Но делать это нужно хоть и однобоко, а все-таки искренне.

* * *

Но я не сильно протестую против романтизации ментальных расстройств. Куда деваться, иной раз приятно почувствовать себя таинственным, необычным… А вот против стигматизации я протестую отчаянно… насколько хватает отчаянности. Это ты брось! Брось, тебе говорят!!

* * *

Проснувшись, я услышал их разговор. Они пили чай и курили индийские сигареты.

– Ментальный эксгибиционизм! – заявляю я. – Другого пути для современной литературы не вижу.

– Другой путь, конечно же, имеется – тут ты неправ, – вот только в ином случае есть риск, что слова «писатель» и «интеллектуал» окончательно разойдутся, каждый по своему пути.

– По-твоему, задача современного писателя – быть кем-то вроде психотерапевта для масс?

И тут он, разумеется, промолчал.

* * *

– Разве не следует после «и тут он» изобразить некое действие?

Он и тут промолчал.

* * *

Что такое мыслитель, ищущий и не находящий смысла своего существования? Это бездомный, говорю я вам. Он мерзнет, господа! Страдает от голода и отверженности.

А что такое мыслитель, живущий со смыслом жизни? О, этот, обитающий в таком уютном гнездышке! С бодрой красной мордой он лишь изредка, слегка приоткрыв дверцу своей натопленной избушки на курьих ножках, с пугливым интересом выглянет на мороз и смеет заявлять, что познал природу зимы! Нет, приятель, поживи-ка ты без смысла в то самое время, когда он тебе во как нужен!

* * *

Он всячески сопротивлялся наличию в жизни какого-либо смысла, считая его грубо расписанной ширмой для тех, кто боится бездны самопознания.

«Наивно было полагать, что, лишив себя воздуха, я смогу добраться до серьезных глубин», – думал он позднее.

С другой стороны, во времена «думал он позднее» он еще не знал настоящей мании, а ведь она-то как раз все и меняет. Это она может породить, а может и низвергнуть любые, даже высшие смыслы.

* * *

Как человек, не раз наслаждавшийся удачной маниакальной фазой, могу твердо стоять на том, что счастливая жизнь без высшего смысла не только возможна, но и куда приятнее жизни с иными высшими смыслами. Высший смысл необходим тем, кто не сумел примириться с конечностью существования и тревогой, вызываемой присутствием смерти в их жизни.

* * *

Как человек, не раз побывавший в депрессивной фазе, могу твердо стоять на том, что маниакальная фаза рано или поздно заканчивается. Вот в чем соль!

* * *

А как, по-вашему, рождаются шедевры, без мании, что ли? Да вы с ума спятили! Вы просто обделены божественным безумием!

Или вы тоже немножечко того? Тогда что ж, вот вам моя рука… приятно познакомиться, я тот, кто изображен на картине! И вы там тоже изображены… как говорится, дайте время…

* * *

За что я люблю образ: он проникает в сознание легче, чем самая стройная логика.

За что я не люблю образ: он легче, чем логика, обманывает сознание, когда выступает не как иллюстрация доказательства, а как само доказательство. Особенно когда сознание не прочь обмануться.

* * *

От этих голосов у меня началась изжога. Но я продолжаю записывать.

* * *

– В метро я крикнул: «Эй ты, кровожадный дух никчемной толпы, ты сам-то себе хоть веришь?!» и карикатурно помахал кулаком.

* * *

Андре Жид попытался доказать, что [а какой сейчас год?] для человека не аномалия, а вещь вполне естественная. Так это или не так, я не знаю, но я знаю, что зашел бы с другого конца. Учитывая количество видов и тот факт, что сознание – в самом простом и привычном смысле слова – есть только у человека, можно смело утверждать, что сознание есть аномалия, есть вещь противоестественная. Также можно утверждать, конечно, уже не так смело, что сознание – страшное извращение и преступление против природы. И тем не менее никто не спешит избавить себя от сознания.

* * *

Однако с последним утверждением можно поспорить. Как-то неловко вышло…

* * *

Обычно к природе апеллируют люди, не знакомые со значением слова «культура».