Падальщик

Манника медленно опустила взгляд вниз, провела пальцами по запястью, будто только сейчас почувствовала боль.

Голос, когда она наконец заговорила, оказался хриплым.

— Что же вы такого написали? — спросила она. — В заявке. Про меня.

Асмадею вдруг стало трудно произнести вслух то, что ещё недавно казалось просто несколькими строками в служебном документе.

— Написал, что ты опасна для окружающих. Галлюцинации. Психоз.

— Но ведь это все неправда.

— Я знаю.

Манника подняла на него глаза. Асмадей не увидел в них ни прежнего страха, ни злости. Только усталость. И что-то ещё, чего он не сразу смог назвать. Она смотрела на него так, будто пыталась понять: как можно спокойно писать такие вещи, зная, что именно из-за них должны были убить человека.

— Вы не только трус, — произнесла она. — Вы ещё и лжец.

Она неловко наклонилась за сползшим на пол одеялом. Боль в плече заставила её тут же остановиться. Манника поморщилась, перехватила одеяло здоровой рукой и только со второй попытки подняла его.

С трудом выпрямившись, Манника сделала шаг к койке и тяжело опустилась на край — ноги, кажется, отказывались её держать. Здоровой рукой она подтянула одеяло к себе и плотно закуталась в грубую ткань. Затылок коснулся холодной стены. Её глаза закрылись.

— Прости, — тихо сказал Асмадей.

Манника не ответила. Она не открыла глаз и не шевельнулась. Асмадей подождал ещё немного. Ответа не было. Он развернулся и пошёл к двери.

***

Она слышала, как Асмадей стоит у койки. Слишком долго стоит. Переминается. Чего-то ждёт. Чего? Благодарности? Наверное, чтобы она сказала, что всё в порядке, — и ему стало легче.

Легче ему она делать не собиралась. Всё остальное он мог взять сам: свободу, тело, жизнь. А это нет. Это можно было только дать. Наконец Асмадей ушел. Дверь с шипением отъехала в сторону и встала на место.

Манника сидела, привалившись к холодной переборке, и считала шаги в коридоре. Сама не зная зачем. На пятнадцатом стало тихо.

Тогда она открыла глаза. Тело сделалось невыносимо тяжёлым. Манника зарылась в колючее одеяло, подтянула колени к подбородку — и уже не смогла бы подняться, даже если бы за дверью снова застучали офицерские сапоги. Остро, до тошноты заныло вывернутое солдатом плечо. Фантомный ошейник, казалось, всё ещё сжимал шею. Там, где он оставил красный след, кожу саднило.

— Семь-два-один-девять, — сказала Манника в пустоту.

Рука сама нашла шнурок на шее. Камень был тёплым — он всегда был тёплым, даже здесь, в этом холоде. Манника сжала его в кулаке так, что грани впились в ладонь.

— Мони́к, — прошептала она. — Меня зовут Мони́к.

По щеке скатилась слеза. Манника смахнула её резким, злым движением. Но следом покатилась вторая, потом третья.

Прекрати. Ну прекрати же.

Она вытирала снова и снова — ладонью, костяшками пальцев, рукавом, — а слёзы все текли и текли.

Тогда она сдалась. Уткнулась лицом в колени и разрыдалась. Беззвучно, вздрагивая всем телом.

Она ненавидела этот корабль, его вечный гул, звёзды за бортом, которых даже не видела из своей каморки. И человека по ту сторону переборки — сначала подписавшего ей смертный приговор, а потом подарившего жизнь и, кажется, посчитавшего это милосердием.

Её спасла одна фраза. Одна фраза, брошенная в спину офицеру перед самой смертью. Она ведь могла промолчать. Почти промолчала. Даже не думала, что это способно хоть что-то изменить. Просто отдала даром знание, способное помочь мёртвой женщине. И этого хватило. Подумай она в ту минуту о себе — была бы уже мертва.

— Живая… — прошептала она. — Господи… Живая. Из-за мамочки. Из-за его мёртвой мамочки… Абсурд… Полный, мать его, абсурд.

За переборкой было тихо. Потом послышались шаги — Асмадей ходил по своей каюте, из угла в угол. Манника подняла голову и уставилась на дверь.

— Да пошёл ты со своим прости, — сказала она громче, чем собиралась. — Чуть не умерла… из-за твоего фальшивого рапорта. Мамочка видите ли у него… трусливый ублюдок. Даже убить сам не смог…

Она вытерла нос тыльной стороной ладони.

— Жалкий… какой же ты жалкий…

Манника опустила голову.

Скоро дадут утренний свет и начнётся обычный день. Обычный день рабыни. Будто ничего и не было. Она встанет, умоется, соберёт волосы. Выйдет к нему, опустит глаза и будет ждать распоряжений.

А ночью он позовёт её к себе. Не сегодня, так завтра, не завтра, так послезавтра. И она придёт, потому что отказаться нельзя, придет и будет лежать, глядя в потолок, и ждать, когда все закончится.

А однажды она снова сделает что-нибудь не так. Скажет лишнее. Или промолчит, когда надо было ответить. Или всё сделает правильно, а у господина будет просто плохое настроение — так тоже бывает. И тогда её будут бить: за дело и без дела. Или наденут ошейник. Или придумают что-нибудь новое — у них всегда хорошо получалось придумывать новое.

И никто не назовёт это насилием. Потому что бить её — не насилие. Это распоряжение имуществом.

А на следующий день после этого она будет вставать. Умываться. Собирать волосы. И идти к нему. И так будет завтра, и послезавтра, и через год и через десять лет, если она столько протянет. Всю оставшуюся жизнь — сколько её там осталось…

Вот и всё, что ей сегодня так великодушно подарили.

— Как же я устала, — сказала Манника в темноту. — Боже. Как я от этого устала. Лучше бы убили…

Манника подняла голову и посмотрела в угол каюты. Прошлой ночью оттуда появилась женщина. Высокая прозрачная фигура, окруженная мягким серебристым светом, которого почему-то не хватало, чтобы осветить хоть что-нибудь вокруг.

Манника решила, что сходит с ума. А потом перестала думать вообще, потому что женщина заговорила с ней.

«Мой сын». Так она назвала офицера, которому отдали Маннику.

У господ не бывает матерей.

Манника чуть не сказала это вслух. Это было первое, что пришло ей в голову — и это была ложь, конечно. Матери у них были.

Просто проще было думать, что господа заводятся сами, как тараканы. Появляются на свет уже такими, какие есть, — ублюдками в форме, у которых нет ни родины, ни семьи, ни прошлого. Так их было проще ненавидеть. А у этого была мать, и мать говорила о нём тем самым голосом, каким говорят о своих детях, что бы те ни натворили.

Потом гостья рассказала о себе, и Манника вдруг поняла, что слушает историю, повторяющую ее собственную. Та же война. Тот же плен. Манника сидела, затаив дыхание, и слушала не столько слова, сколько сам голос: тёплый, спокойный. С ней давно никто так не говорил. Так давно, что она успела забыть, каково это.

Но пока мать была здесь, её сын сидел по ту сторону переборки и писал заявку на утилизацию. В одно и то же время.

Знала ли женщина об этом?

Если знала — почему не сказала? Одно слово. Одно предупреждение, и Манника хотя бы успела... что? Убежать с корабля посреди пустоты? У нее не было даже права выйти за пределы отсека без разрешения. Нет. Знать заранее было бы только хуже. Она провела бы последнюю ночь не в тёплом разговоре, а глядя в потолок и считая часы.

Может, женщина это понимала. Потому и пришла — не спасать, а просто побыть рядом. А возможно, ей самой было невыносимо одиноко в этом железном гробу, и она просто захотела с кем-то поговорить. Или всё-таки собиралась спасти...

Манника не знала, что из этого правда.

— Кто бы ты ни была, — прошептала Манника в темноту, — приходи ещё.

Мать молчала…

Из вентиляционной решётки над койкой потянуло тёплым.