Падальщик

Глава 1.

Мать молчала... Она всегда молчала, когда Асмадей убивал. Безмолвно наблюдала, как исчезают города, как рушатся судьбы и погибают планеты. Она видела всё глазами того, кто был частью тени, нависшей над миром, — глазами Асмадея. Мать и сама давно стала частью того же мрака, что и сын. Растворилась в нём, слилась с этой бездной.

Мать молчала... Ведь слова были бессмысленны. В мире Асмадея они не могли ничего изменить. Здесь правила только сила. Сила, что не знала пощады. Сила, что сметала всё на своем пути, не оставляя ни надежды, ни памяти.

Мать молчала… Ибо мертвые не судят — они лишь смотрят из теней.

Гигантский чёрный корабль неподвижно висел над городом. Он будто притянул к себе тучи, которые, как тёмная вуаль, скрывали его силуэт. Казалось, эта чёрная грома́дина впитывала в себя всё: свет, тепло, жизнь. Миру не нравилось его присутствие. Мир сопротивлялся. Тучи хмурились всё сильнее и сильнее, пока не разразились проливным дождём. Он начался внезапно — вначале мелкий и несмелый, а затем небо обрушило на землю всю свою мощь. Ливень хлестал город, превращая улицы в реки, а небо — в бездну. Дождь не принёс его жителям ни облегчения, ни надежды. Он был тяжёлым и холодным, но дождь прибил к земле пепел.

Асмадей сидел в полумраке каюты, поглощённый видом. Вечере́ло, и город внизу замерцал редкими огнями. Где-то там, под ливнем, люди молились богам. Зря. Боги уже никого не спасут. Боги покинули эту планету. Людям внизу было страшно. Когда-то этот страх обжигал Асмадею душу. Когда-то.

У города внизу всё ещё было имя. Непозволительно долго. Он носил его тысячи лет. Старый-старый город. Ему было о чём рассказать Асмадею. Но имя больше не имело значения, ведь мир был обречён. Через пару дней никто и никогда не вспомнит об Эридане — городе небесной реки.

Сквозь тучи проглядывало мертве́нное серебристое сияние купола. Сотни чёрных кораблей захватчиков замкнули небо в силовое кольцо. После орбитальной блокады с планеты не сбежать и не позвать на помощь. Ни один сигнал не прорвётся наружу, ни один корабль не покинет этот обречённый мир. Отныне планета Талеон — тюрьма. Камера смертников. Но внизу в порту, толпились те, кто ещё верил в бегство. Они верили напрасно.

Люди внизу проиграли. Их не спасли ни древние знания, ни военная мощь, ни технологии. Обгорелые рёбра крейсеров теперь торчали из плоти планеты. Обломки боевых кораблей стали воинскими надгробиями. Жаль. Асмадей мечтал о поражении тех, кого называл сослуживцами. Кого называл падальщиками.

Дождь рисовал на иллюминаторе призрачные леса. Асмадей провёл пальцем по холодному стеклу, следуя за каплей, которая, извиваясь, стекала вниз. Её путь прервался, столкнувшись с другой, — две капли слились в одну, чтобы исчезнуть в пустоте. Он вздохнул. Нет, дождь рисовал лишь безымянные руины.

— Прости, мама. Не сегодня, — прошептал Асмадей, почти не слыша собственного голоса. — Опять ничего не вышло. Глупо было верить словам рабыни.

Он помолчал.

— Может, в следующий раз... — Горькая усмешка тронула губы. — Нет. Кого я обманываю.

Дверь каюты приоткрылась, впуская полосу света. В проёме мелькнула тень, и мгновенье спустя внутрь скользнула хрупкая женская фигурка. Она была похожа на сломанный механизм, небрежно собранный заново: худая, угловатая, будто сделана из несовпадающих деталей. Кожа бледная, почти прозрачная. Глаза выцветшие и печальные. Волосы совсем седые стянуты в тугой узел на затылке. Босые ступни её касались холодного пола ровно в такт биению двигателя, словно шаги встраивались в ритм корабля.

Затаив дыхание, она остановилась рядом с Асмадеем. Прислушалась. За бортом раздавались глухие удары, похожие на раскаты грома.

Асмадей не обернулся. Он сидел, напряжённо вглядываясь в небо. По тучам бежали волны ря́би.

— Видишь? Стреляют по куполу, — его голос прозвучал неожиданно, заставив девушку вздрогнуть.

Она ответила не сразу. Взгляд метнулся к иллюминатору, как будто она ожидала увидеть падение купола — но там было только серое небо. Медленно, словно силы покидали её, опустилась на пол. Прижала колени к груди, ссутулилась. Долго сидела молча, прежде чем заговорила:

— Им его не пробить, да?

— Да.

— Неужели во всей вселенной не найдётся никого, кто бы мог победить?

Асмадей промолчал.

— Мне казалось, Талеон сильнее остальных… — девушка опустила голову и добавила почти шёпотом: — Прости. Я не хотела обнадёживать тебя зря.

— Ты не виновата.

За иллюминатором снова вспыхнуло. Секунду купол был почти белым, словно в него ударила молния, потом свет погас. Купол остался цел.

— Жаль их. Тратят драгоценные минуты своей жизни на бессмысленную надежду. Лучше бы попрощались. Я бы выбрала проститься…

Снова удар. На этот раз ближе и сильнее. Корабль застонал будто от боли. Девушка отшатнулась от иллюминатора.

— Я просил не приходить, Манника, — глухо сказал Асмадей. — Мы не можем им помочь. Скоро все будет кончено. Тебе не надо на это смотреть. Иди обратно в отсек.

На несколько мгновений её лицо стало совершенно неподвижным. Только глаза изменились — в них погас последний отблеск надежды, и на его месте осталось что-то тихое и безысходное.

— Асмадей… — неуверенно произнесла она, будто сомневалась, сто́ит ли вообще говорить то, что собралась. — Я пришла сюда не для того, чтобы увидеть, как погибает очередной мир. Я пришла за тобой.

Пальцы её сжались на зелёном камне. Казалось, говорить ей было мучительно трудно.

— Ты помнишь, что обещал?

Асмадей медленно повернулся. Очередная вспышка за иллюминатором на мгновение осветила его лицо — неестественно бледное, напряженное.

— Мне жаль… — едва слышно пробормотала Манника.

Асмадей посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на иллюминатор, на дождь, на город внизу, на чёрные корабли, неподвижно застывшие в небе, и закрыл глаза. В груди что-то болезненно сжалось.

Обещал…

Когда-то это обещание казалось правильным. Если Талеон падёт, он позволит Маннике уйти. Позволит умереть свободной. Тогда это виделось единственным милосердием, на которое он был способен. Но теперь... Асмадей стиснул челюсти. Он больше не хотел её отпускать.

Ты обещал…

Слово, данное рабыне, не должно было ничего значить, но почему-то значило.

Мони́к Сёрре́н. Так её звали до плена. Красивое имя из безвозвратно погибшего мира. Но на корабле никому не нужны человеческие имена. Хозяевам было лень запоминать их. Они небрежно коверкали слова, превращая в унизительные прозвища, словно стирая связь с прежней жизнью. Постепенно вместе с именем исчезла и сама Мони́к. Она растворилась среди тысяч забытых пленниц. Осталась лишь тихая девушка с белыми волосами и рабская кличка — Манника.

Манника появилась в жизни Асмадея после гибели офицера Иллара Марта́ха. Тот исчез во время взятия Са́ксиса, планеты на краю галактики. Тело Иллара так и не нашли и объявили погибшим. По протоколу, если офицер умирает, все его вещи переходят к другим офицерам. Даже если это не совсем вещи. В списке имущества Иллара Манника была помечена как «биологическая единица». Без деталей и пояснений. Даже имя её начиналось с маленькой буквы.

Маннику доставили в его сектор спустя пару часов после того, как он подписал документ. Она вошла в каюту, как заходят обреченные. Остановилась в паре шагов от Асмадея, не смея поднять головы́, и протянула сложенную бумагу — сопроводительное письмо. Такой документ был у каждой рабыни. В нём не было ничего человеческого — только сухие параметры, как в описи оружия, техники или животного. Возраст. Происхождение. Физическое состояние. Поведение. Уровень угрозы. Несколько строк, призванных объяснить новому владельцу не кто перед ним, а что именно ему передали.

Асмадей лениво взял бумагу, развернул. Его взгляд скользнул по первым строкам, но остановился.

«Происхождение: планета Земля».

Он перечитал ещё раз. Земля… надо же какая редкость. Земляне считались экзотической роскошью и обычно принадлежали офицерам высших рангов. Чем же он заслужил такой подарок? Логика подсказывала единственное объяснение: рабыня была с изъяном. Асмадей с любопытством посмотрел на свое новое имущество.

Перед ним стояла молодая женщина. Слишком молодая для тех совершенно седых волос, которые серебрились у неё на голове. На шее висел на шнурке зеленый камень в форме листика. Странно. Рабов обычно лишали всего и украшений в первую очередь. Почему этот камень всё ещё при ней?

Рабыня стояла неподвижно, опустив голову и сложив руки перед собой. Ничего необычного. Скорее хрупкая, чем красивая. Слишком тихая, слишком незаметная. Она не шевелилась. Даже дышала так осторожно, словно боялась привлечь к себе внимание.

Не такой представлялась ему землянка. Асмадей ожидал что-то особенное — яркое и запоминающееся. А перед ним оказалась самая обыкновенная рабыня.

— Значит Манника… — негромко произнёс он наконец. — Посмотри на меня.

Девушка медленно подняла голову. Серые, почти бесцветные глаза встретились с его глазами. Во взгляде не было ничего, кроме осторожности и усталости.

Асмадей неопределённо хмыкнул. Решив продолжить странный ритуал знакомства, он опустился в кресло, не спеша закинул ногу на ногу и жестом велел рабыне подойти ближе.

— Что ж, — произнёс он, снова разворачивая сложенный лист бумаги, — посмотрим, что ты такое, Манника.

Асмадей принялся читать.

Раса: человек

Происхождение: планета Земля

Класс редкости: высокий

Закреплённое обращение: «манника». Использование довоенного имени не рекомендуется в связи с повышенной эмоциональной реактивностью.

Владельцев двое

Дальше шли физические показатели — сухие цифры, которые Асмадей пробежал глазами почти не глядя: рост, вес, состояние. Эти данные ничего не говорили о рабыне. Кроме того, что её плохо кормили — впрочем, как и всех остальных на корабле.

Волосяной покров: аномальное изменение пигментации; причина не установлена

Ах да. Волосы. Асмадей попытался представить, от чего девчонка так поседела. Ничего хорошего в голову не приходило.

Внешние повреждения: множественные рубцы (дисциплинарная мера воздействия; нанесены предыдущими владельцами) — не влияют на функциональность. Локализация: запястья, предплечья, спина

Асмадей задержался на этом пункте дольше, чем на остальных. Он ощутил лёгкий укол чего-то, чему не сразу подобрал название. Не жалость, скорее раздражение. Раздражение не на рабыню — в этом он был уверен. И даже не на прежнего владельца. Раздражала сама формулировка: «не влияют на функциональность».

Он посмотрел на девушку, стоящую перед ним. Широкие рукава почти полностью скрывали запястья.

— Покажи руки, — сказал Асмадей, и голос вышел глуше, чем он рассчитывал.

Манника на мгновение замерла, потом вытянула руки вперед.

— Закатай рукава.

Она снова помедлила, затем потянула ткань вверх, и Асмадей увидел то, что документ описал как не влияющее на функциональность. Рубцов было много. Манника стояла и не шевелилась. Она просто ждала, когда Асмадей закончит смотреть — так, как ждут окончания медицинского осмотра.

— Можешь опустить, — сказал он наконец.

Асмадей нашёл взглядом строку, на которой остановился. Бумага чуть смялась в том месте, где он держал её — пальцы, оказывается, сжали лист сильнее, чем следовало. Он расправил край. Дальше шёл раздел способности.

Дар: категория VII — воздействие на материю

Класс силы: высокий

Проявленные эффекты: дистанционное воздействие на физические объекты; изменение траектории и скорости их перемещения; кратковременное воздействие на энергетические поля.

Степень контроля: не установлена.

Предел мощности: не установлен. Полноценное тестирование не проводилось.

Именно таких, как Манника, обычно и брали в наложницы высшие чины: редкое происхождение, сильный дар, всё, что могло тешить тщеславие владельца. Одним нравились слёзы и страх. Другим — красота, которой можно было хвастаться перед сослуживцами. Но Манника не подходила ни тем, ни другим. Слишком тихая, чтобы из её покорности сделать зрелище. Слишком невзрачная, чтобы ею хвастаться.

Дар подавлен.

Метод подавления: ментальная печать

Исполнитель: телепат, ранг и имя не подлежат разглашению

Дата наложения: при пленении

Текущее состояние печати: устойчива

Рекомендации по снятию: не рекомендуется. Риск непредсказуемой реакции носителя — высокий.

Странно. Телепаты не занимались печатями. Свита стояла неизмеримо выше этой рутины. Их сила расходовалась на то, что требовало настоящего масштаба. Если телепат снизошёл до того, чтобы лично заняться одной рабыней — значит…

— Значит, ты не просто редкость, — произнёс Асмадей. — Ты ещё и опасная редкость, если верить документу. Ты правда опасна, рабыня?

Манника вздрогнула при этих словах, но не подняла головы.

— Нет, господин.

Асмадей хмыкнул и вернулся к документу.

Поведенческий профиль

Уровень подчинения: высокий, устойчивый.

Социальные контакты: избегает. Предпочитает изоляцию при отсутствии прямых распоряжений.

Эмоциональные проявления: минимальны, внешне не выражены. При необходимости — легко приводится в требуемое состояние стандартными методами воздействия.

Рекомендации по использованию

Использование в качестве личной прислуги: допустимо.

Участие в программе селекции: рекомендовано. Основание: высокий класс дара носителя. Вероятность наследования псионических показателей потомством — выше среднего по категории.

Сначала печать от телепата, чтобы не натворила бед, потом досье с рекомендацией к разведению, как будто дар, который в ней заперли, единственная ценность этой рабыни. Похоже так оно и было.

Привлечение к тяжёлому физическому труду: не рекомендуется (истощение, риск потери репродуктивной функции).

Ритуальное использование: допустимо, реакция стабильна, не создаёт помех при проведении обрядов.

Ожидаемый срок эксплуатации 40–60 лет при соблюдении норм содержания (см. приложение «Стандарты содержания биологических единиц земного происхождения»).

Сорок-шестьдесят лет. На деле жизнь этой рабыни могла закончиться в любой момент, задолго до истечения расчётного срока, и следующая строка не оставляла в этом сомнений.

Утилизация при снижении трудовой пригодности ниже установленного норматива; при потере репродуктивной функции; по усмотрению владельца, вне зависимости от вышеуказанных показателей.

Асмадей перечитал последнюю часть строки. «По усмотрению владельца, вне зависимости от вышеуказанных показателей». Не система решала, жить ей или нет. Решал он. Прямо сейчас, сидя в этом кресле, с этим самым листом в руках.

Для уничтожения направить в отдел утилизации согласно стандартной процедуре. Специального разрешения не требуется.

Особые пометки: сохранён личный предмет (не опасен, не представляет ценности, ношение рекомендовано первым владельцем)

Асмадей отложил сопроводительное письмо на подлокотник кресла.

— И что мне теперь с тобой делать? — сказал он, не столько спрашивая, сколько размышляя вслух.

— Что пожелаете, господин.

Асмадей поймал себя на мысли, что мог бы и не спрашивать вовсе: ответ был предсказуем.

Его взгляд зацепился за шнурок на её шее.

— Что это за камень? — спросил он.

Манника потянулась к шнурку, будто пытаясь прикрыть камень, но остановилась.

— Это? — переспросила она, и на мгновение в голосе мелькнуло что-то похожее на настоящую растерянность. — Это моё наказание.

Глава 2

В первую ночь на новом месте Манника не плакала и не жаловалась. Просто лежала на узкой койке — тихая, невыносимо одинокая на чужом корабле, в чужом мире, в чужой жизни, которой не просила.

Ей выделили комнату рядом с каютой Асмадея. Когда-то здесь хранили инвентарь. Вдоль одной стены остались крепления для полок, на другой — так и не снятая табличка с маркировкой вентиляционного узла. Теперь тут была откидная койка, вмонтированная прямо в переборку, и больше ничего.

Стены голые, необшитые, с проступающими рёбрами каркаса и толстыми жгутами кабелей, убегающими куда-то в потолок.

Иллюминатора тоже не было. Только вентиляционная решётка над койкой, из которой тянуло холодом, и одна тусклая лампа у входа, слишком слабая, чтобы разогнать тьму по углам.

Дверь — простая, без замка изнутри, разумеется. В отсеке было холодно. Тепло из основной каюты сюда почти не доходило — то ли вентиляция была настроена так специально, то ли просто забыли подумать о том, что здесь кому-то придётся спать. Манника свернулась калачиком, поджав колени к груди и спрятав ладони под мышками.

По другую сторону переборки, в каюте, Асмадей сидел в кресле, глядя на тлеющую в чаше трубки серебристую пыль. Дым поднимался медленными сизыми нитями, собираясь под потолком. В дыму было легче не думать. Но сегодня это не помогало.

Хозяин. Слово всплыло в мыслях. Мерзкое, отвратительное слово. Асмадея передёрнуло, будто он невольно попробовал его на вкус и ощутил горечь.

Хозяин. Так называли себя те, кто спускался на планеты и брал то, что хотел. Он слышал это слово сотни раз — за столом в офицерской кают-компании, в докладах, в пьяных хвастливых разговорах после удачного захвата. Сослуживцы произносили его с гордостью, будто титул. Как будто чужая сломанная жизнь была наградой, а не преступлением.

Асмадей ненавидел это слово всю жизнь. Ненавидел так же, как ненавидел падальщиков, спускавшихся вниз за трофеями, пока сам он оставался наверху, среди звёзд и расчётов, — якобы чистый, якобы непричастный. Математика не пачкает руки. Координаты не насилуют. Так он говорил себе годами, и годами это работало.

Раньше это слово касалось других. Теперь же у него была своя рабыня. И разница между ним и теми, кого он презирал, вдруг показалась до отвращения тонкой. Теперь он тот, кому принадлежит чужая жизнь целиком — от первого вдоха до последнего, от имени до тела, от того, спать ей или бодрствовать, есть или голодать, жить или отправиться в утилизацию по одному его слову.

Асмадей сделал ещё одну затяжку, задержал дыхание до тех пор, пока легкие не начало жечь. Комната поплыла. Стены изогнулись. Тени в углах каюты зашевелились, начали густеть, сплетаясь в единое темное пятно. Оно росло, вытягивалось, обретая форму женской фигуры.

— Здравствуй, мама, — произнёс Асмадей.

Он не обернулся. Да и не нужно было — Асмадей всегда чувствовал её раньше, чем видел. Не было ни звука шагов, ни стука двери — только внезапная уверенность, что в каюте теперь два человека. Задолго до того, как она появлялась, приходила тишина. Гул двигателей вдруг отступал куда-то на задний план, будто кто-то приглушал звук целого корабля.

Асмадей никогда не мог объяснить, что именно чувствовал рядом с матерью. Не любовь в привычном смысле — слишком простое слово для того, что творилось внутри при её появлении. Скорее благоговение перед чем-то безусловно большим чем он сам.

— Здравствуй, Аси, — голос, теплый, низкий и чуждый этому миру, раздался прежде, чем силуэт обрёл законченные очертания.

Будто две вселенные соприкоснулись, и на долю секунды стало возможным то, чего быть не должно: мёртвая пересекла черту, за которой начинался мир живых. Она вошла так, как переступают порог собственного дома — с полным правом быть там, куда пришла. Тень перестала быть тенью. Мать стояла перед Асмадеем — высокая призрачная фигура от которой исходил мягкий, серебристый свет.

Асмадей не знал, что она такое. Не знал, откуда берётся. Была ли мать видением, порождённым болезнью его собственного разума или действительно нашла способ пересечь черту, которая не должна была пересекаться никем и никогда. Если мать бред — значит, он безумен. Если реальна — тогда чем она заплатила за право быть здесь? Асмадей не понимал, как это работает. Не понимал, какая сила нужна, чтобы разорвать законы смерти ради ребёнка.

— Ты чем-то расстроен?

— Расстроен? — переспросил Асмадей и неприятно усмехнулся. — Нет, я не расстроен, мама. Я зол. Мне подарили собственную рабыню. Можешь меня поздравить. Видимо это моя награда за разрушение Катана. Теперь я хозяин какой-то забитой девчонки.

— Награда… — повторила мать.

В этом единственном слове Асмадей впервые за долгое время услышал не нежность, а горечь.

— Когда-то и я была наградой, Аси. Меня отдали твоему отцу в день гибели моей планеты. В тот самый день…

Она замолчала на мгновение. Прозрачные края её фигуры дрогнули — так дрожит пламя свечи от сквозняка.

— Кто-то решил, что девушка с Кхона с даром — достойный подарок перспективному молодому офицеру.

Асмадей молчал. Трубка в его пальцах погасла.

— Поэтому цену таких подарков я знаю лучше, чем кто бы то ни было, — продолжила мать.

— Я её не просил, — глухо сказал Асмадей. — Мне не нужно это.

— Знаю. Ты злишься не потому, что тебе дали рабыню. Ты злишься потому, что тебе дали именно то, что было у твоего отца.

Асмадей отвёл взгляд.

— Ты боишься стать похожим на него, — закончила мать.

— Да... Чем я лучше падальщиков теперь, мама? Скажи мне.

— Аси, — тихо сказала она. — Я не стану убеждать тебя в том, что ты не похож на своего отца. Кто ты такой и кем ты можешь быть — решать только тебе. Ты можешь стать тем хозяином, каким был твой отец. А можешь кем-то другим. Выбирай.

Асмадей долго молчал. Он смотрел на погасшую трубку в своих руках. Пальцы медленно сжались на мундштуке.

— Расскажи мне о ней, — попросила мать, и голос её смягчился, будто она дала сыну возможность подумать в тишине — позже, когда он останется один.

Перед Асмадеем снова возникли серые глаза. Худые плечи и руки, которые рабыня так старательно прятала в рукавах.

— Нечего особо рассказывать. Землянка. Очень тихая. Молчит, смотрит в пол, отвечает «да, господин» и «нет, господин». Делает всё, что скажешь, раньше, чем успеваешь договорить. Ждёт удара даже тогда, когда никто не собирается ее бить. Молодая еще, а седая, как старуха. На руках у неё шрамы. Много... И знаешь… Ей будто уже всё равно, что с ней делают.

— Так ты жалеешь её…

В глазах матери мелькнуло облегчение.

— Возможно это действительно подарок, — сказала она тихо, — только не тебе, а ей.

Мать приблизилась. Осторожно коснулась его щеки. Её прикосновение почти не ощущалось. Но он всё равно закрыл глаза.

Мать погладила его по волосам, а затем наклонилась и поцеловала в лоб. Поцелуй был невесомым, как дуновение ветра, но оставил после себя волну тепла, которая прошла по всему телу.

Асмадей медленно выдохнул.

— Мой мальчик, — тихо сказала она. — я всегда буду любить тебя, Аси.

Он усмехнулся, не открывая глаз.

— Уже давно не мальчик.

— Для матери это ничего не меняет.

Асмадей открыл глаза. Что-то предательски защипало в них, и он отвёл взгляд.

Когда он снова поднял голову в каюте уже никого не было.

— До встречи, мама.

Ответа не последовало.

Он опустил взгляд на погасшую трубку в своей руке. Несколько секунд сидел неподвижно, а потом пошел к рабыне.

Асмадей сам не понимал, почему его потянуло в отсек. Он шёл туда почти машинально. После наркотика голова была тяжёлой, мысли — вязкими. Коридор то становился слишком длинным, то вдруг сжимался, металлические стены едва заметно плыли перед глазами. Он мог бы вернуться в каюту. Должен был вернуться. Но почему-то оказался здесь. Асмадей остановился перед дверью Манники. Несколько секунд смотрел на неё, словно пытался вспомнить, зачем пришёл. Потом открыл.

Манника не спала. Она сидела на койке, прижавшись спиной к стене, колени подтянуты к груди, взгляд устремлён в темноту перед собой. Когда дверь отъехала в сторону, Манника медленно повернула голову. Посмотрела на Асмадея настороженно и молча, будто пыталась понять, что именно он от неё хочет.

В этом скудном, дрожащем свете Манника казалась ещё более хрупкой. Седые волосы растрепались и падали бесцветными прядями на плечи. Она мелко дрожала, стиснув зубы. В отсеке было не просто прохладно — холод пробирал даже через одежду.

Асмадей молчал ещё несколько секунд, глядя на то, как девчонка безуспешно пытается унять дрожь. Потом коротко бросил: