Операция «Жили-были»

Лизе. Которая двадцать лет терпит мои выдумки

Предисловие

О том, почему сначала мы идём не туда

Дорогой читатель!

Ты держишь в руках довольно странный предмет. Это книга-путешествие, книга-эксперимент и, если верить умным людям из отдела маркетинга, «бестселлер с элементами учебного пособия».

Возможно, ты уже слышал о книге «Как написать сказку». Или даже читал её. Там наши герои – профессор Школьников, Петька, Колька и великие сказочники – сидят в уютной студии, пьют чай и рассуждают о том, как строить сюжеты. Там они – мэтры. Эксперты. Владельцы истины.

Но в жизни, мой друг, так не бывает. Никто не рождается с мелом в руке и истиной в кармане. Прежде чем стать экспертом по драконам, нужно хотя бы раз убежать от одного из них, подпалив штаны. Прежде чем учить волшебству, нужно самому удивиться тому, что кролик вылез из шляпы, а не укусил вас за палец.

Эта книга – приквел. Слово это звучит как название редкой тропической болезни, но на самом деле означает простую вещь: это история о том, что было «до». До того, как всё стало понятно.

Здесь наши герои – в поиске ответов. Здесь они ошибаются. Здесь они лезут в черновики, тонут в сюжетных дырах и спорят с персонажами, которые отказываются жить по правилам. Эта книга – полевой дневник. Это та самая «кухня», на которой готовилось блюдо, подаваемое в следующей книге.

Зачем читать это сейчас? Чтобы понять главное: мастерство – это не подарок феи-крёстной. Это путь. И этот путь, честно говоря, куда интереснее, чем подпорченный птицами пьедестал в финале.

А в конце этого пути вас ждёт подарок. Бонус, который стоит отдельной книги: наш фирменный мастер-класс «Как придумать сказку?». Те самые формулы, рецепты и чертежи сюжетов, добытые в боях с реальностью. Мы отдаём их вам просто так. Потому что магия – это единственная вещь на свете, которая умножается, когда ею делишься.

Добро пожаловать в начало. Пристегните ремни. Ковёр-самолёт старый, анекдоты у Перро бородатые, а гравитация зависит только от вашей веры в чудо.

Полетели чинить Вселенную?

Глава первая

… в которой выясняется, что пыль – это застывшее время, а двойка по литературе может стать началом великого пути.

Школа № 533 стояла на своём месте прочно, как крепость, осаждаемая ветрами знаний. В этот вторник ветра дули особенно свирепо. Эпицентр урагана находился в кабинете директора, где перед огромным дубовым столом, понурив головы, стояли двое.

– Это не хулиганство, – вздохнул директор, протирая очки краем пиджака. – Если бы вы разбили окно, я бы понял. Стекло можно купить, вставить – и мир снова станет целым. Но вы, господа, покусились на святое. Вы разбили безысходность русской классики.

Петька Рассказов, взъерошенный, с глазами, в которых вечно плясали какие-то искры, шмыгнул носом:

– Мы просто спорили.

– Спорили? – Директор надел очки и посмотрел на них с грустью мудрой черепахи, которая видела всё, даже динозавров. – Рассказов, ты написал в сочинении, что Герасим не утопил собачку, а отрастил ей жабры с помощью древней магии волхвов – и они уплыли в Атлантиду. Это, по-твоему, реализм?

– Это аллегория надежды! – горячо возразил Петька. – Разве может добрый человек погубить друга только потому, что у барыни плохое настроение? Это же предательство ожиданий читателя! Я просто исправил ошибку автора.

– А ты, Говоров? – директор перевёл взгляд на второго мальчика.

Колька Говоров, аккуратно причёсанный, в очках, которые сидели на носу так ровно, словно их горизонт определяли по строительному уровню, пожал плечами.

– Я лишь указал на фактические ошибки Петра. Жабры – это биологический нонсенс, они не могут развиться за минуту. Я переписал концовку с точки зрения Гражданского кодекса. Герасим – материально ответственное лицо. Собака по инвентарной описи проходит как движимое имущество. Утопление казённого имущества – это статья 160 УК РФ, «Присвоение или растрата». Он должен был не топить, а оформить акт передачи на баланс другой деревне.

– Имущество… – эхом повторил директор, снимая очки. – Один превратил трагедию в фэнтези, другой – в юридический фарс. В итоге Марья Петровна пьёт валерьянку. Она говорит, что литература умерла, а вы двое делите наследство.

В кабинете повисла тишина. За окном моросил серый осенний московский дождь, смывая с улиц последние краски лета.

– Наказание будет суровым, но справедливым, – наконец произнёс директор, поднимаясь. – Вы отправляетесь в старый библиотечный архив. Туда, в подвал, в дальний конец коридора, за железную дверь. Нужно разобрать списанные книги. Сложить их в стопки. Пыль протереть. Может быть, в окружении мыслей Пушкина, Толстого и прочих гениев, которых вы так легкомысленно игнорируете, вы поймёте, что слово – это не игрушка и не инструмент. Слово – это… Впрочем, идите. Подумайте о вечном.

Библиотечный архив школы № 533 напоминал пещеру Али-Бабы, только сокровища здесь были иного рода – бесценные истины, которые никто не пытался стащить, потому что дуракам они без надобности, а умные знали, что это тяжёлая ноша. Пахло старой бумагой, клеем и почему-то сушёными яблоками. Света было ровно столько, чтобы различить, где заканчивается пыль и начинается Вечность (ну или хотя бы полное собрание сочинений Гоголя, что, в сущности, одно и то же).

– Ну и зачем? – буркнул Колька, проводя пальцем по корешку какой-то энциклопедии. – КПД нашего труда ниже нуля. Мы просто перекладываем мёртвый груз из точки А в точку Б.

– Ты ничего не понимаешь, – прошептал Петька, оглядываясь. – Это же кладбище историй. Тише! Слышишь?

– Что? Вентиляцию?

– Нет. Они шепчутся. Книги, которые никто не читает, начинают разговаривать сами с собой. От обиды.

Петька подошёл к огромному шкафу, который, казалось, держался только на честном слове и паутине. Честное слово, судя по всему, давал ещё при царе Горохе какой-то совестливый столяр, и шкафу было просто стыдно развалиться на глазах потомков, хотя физика давно намекала, что пора.

– Вот представь, – начал он, постукивая пальцем по пыльному дереву, – что, если этот шкаф – не шкаф вовсе? Что, если это портал? Ты открываешь дверцу, а там… Нарния! Или Хогвартс! Или…

– Или швабра, – перебил Колька, дёргая ручку. – Замок заел. Ржавчина. Окисление металла. Нужна смазка.

Но замок не был ржавым. Он был просто старым и хитрым. Дверца скрипнула – но не противно, а как-то музыкально, словно виолончель взяла низкую ноту. Шкаф открылся.

Внутри не было швабры. Там не было полок. Там была темнота – не пустая, а густая, бархатная, пахнущая чернилами и морем. Из этой темноты, поправляя галстук, шагнул человек.

Он был похож на всех учителей сразу и ни на кого конкретно. В его бороде запутались крошки от ластика, а в кармане пиджака торчало сразу пять перьев.

– Опаздываете, молодые люди, – сказал он голосом, в котором слышался звонок на перемену. – Сюжет уже начал сворачиваться, как прокисшее молоко, а они тут про окисление металла рассуждают.

– Вы кто? – Колька отступил на шаг, инстинктивно высматривая план эвакуации. – Вы здесь работаете? Согласно штатному расписанию…

– Я здесь живу. Профессор Школьников Иван Андреевич, – улыбнулся незнакомец, возникший из полумрака. Он сунул руку в карман, вытащил измятый тетрадный листок в клеточку и разгладил его на ладони. – Так-так… Дело о покушении на классику. Вы те самые бунтари, что пытались отменить утопление Муму?

Колька покраснел:

– Я просто доказал, что это растрата… И закон Архимеда…

– А я просто написал, что жабры – это выход, – тихо добавил Петька. – Если верить по-настоящему.

– Вот! – профессор поднял палец вверх. – Один пытался спасти героя с помощью Уголовного кодекса, другой – с помощью магии. Сухарь и мечтатель. Идеальная команда спасителей сюжетов.

– Я не сухарь, я прагматик, – обиделся Колька.

– А я не спаситель, я просто хотел как лучше, – вздохнул Петька.

– Одно другому не мешает, – профессор Школьников щёлкнул пальцами.

Пыльные рулоны старых географических карт в углу вдруг развернулись, переплелись меридианами и образовали два плетёных кресла.

– Садитесь. Обивка – из Индийского океана, так что может слегка укачивать, зато тепло. Разговор будет долгим, как роман Толстого, но, надеюсь, более весёлым.

Ребята переглянулись. Логика подсказывала бежать, но любопытство – этот самый мощный клей во Вселенной – пригвоздило их к месту. Они сели.

– Видите ли, друзья, – продолжил профессор, расхаживая между стопками книг, – мир держится не на китах и не на законах физики. Он держится на историях. Когда люди перестают рассказывать хорошие истории, реальность начинает истончаться. Появляются дыры. Скука. Серость. И вот такие сочинения, как ваши, – это попытка залатать дыру. Вы инстинктивно почувствовали: если собака утонет просто так, без смысла, мир станет хуже.

– А что не так с моим сочинением? – вскинулся Петька. – Я хотел чуда!

– Чудо без подготовки – это фокус, – строго сказал Школьников. – А у тебя, юноша, – он ткнул пальцем в Кольку, – структура без души. Это скелет. Скелеты хороши в кабинете анатомии, но обниматься с ними неприятно. Чтобы спасти Муму – и не только её, – нужно объединить ваши таланты. Огонь и лёд. Вдохновение и ремесло.

Вдруг из глубины шкафа раздался деликатный кашель.

– Прошу прощения, месье профессор, – произнёс высокий, чуть гнусавый голос. – Но здесь ужасный сквозняк. Мой парик рискует потерять форму, а это будет катастрофой для всей французской литературы.

Из темноты, элегантно отряхивая кружевные манжеты, вышел господин. На нём был парик, камзол, расшитый золотом, шелковые чулки и туфли с огромными бантами. Он выглядел так, будто только что покинул бал в Версале, но по дороге угодил в облако муки.

– Позвольте представиться, – гость сделал изящный поклон, от которого у него хрустнули колени. – Шарль Перро. Член Французской академии, автор «Сказок матушки Гусыни» и человек, который доказал: хорошие манеры для людоеда – всё равно что напудренный парик на голове палача. Они скрывают грубую натуру, но от этого действия злодея не становятся менее отвратительными.

– О! – выдохнул Петька. – Тот самый? «Кот в сапогах»? «Золушка»?

– Именно, юноша. И заметьте, в моих сказках всегда есть мораль. Без морали сказка – как суп без соли: есть можно, но удовольствия никакого.

– Мораль, мораль… Вечно вы со своей моралью, месье Шарль, – раздался другой голос, тихий и печальный, как шум дождя по крыше.

Следом за французом из шкафа появился высокий, нескладный человек с длинным носом и удивительно грустными глазами. Он держал в руках бумажную розу и смотрел на неё так, словно это было самое драгоценное сокровище мира.

– Сказка – это не урок нравственности, – тихо сказал он, и, казалось, температура в архиве упала на пару градусов. – Сказка – это боль, превращённая в красоту. Это когда Русалочка ступает по ножам ради любви. Это когда оловянный солдатик плавится, но не сдаётся.

– Герр Ганс Христиан Андерсен! – ахнул Школьников.

– Рад вас видеть. Но, умоляю, давайте без лишней сырости. В прошлый раз, когда вы рассказывали про Девочку со спичками, у нас затопило три этажа слезами.

Колька Говоров снял очки, протёр их и снова надел. Картинка не изменилась.

– Это галлюцинация, – констатировал он. – Групповая. Вероятно, споры грибка в старой бумаге обладают психотропным действием. Нам нужно проветрить помещение.

– Юноша, – Андерсен посмотрел на него с бесконечным сочувствием, – вы так боитесь поверить в чудо, что готовы поверить в грибок? Это ли не самая печальная сказка на свете?

– Послушайте, господа! – вмешался Петька. – Вы настоящие? Живые?

– Живее, чем многие из тех, кто ходит по улицам, – фыркнул Шарль Перро, поправляя жабо. – Мы живём в каждом доме, где читают книги. Но сейчас… сейчас мы в опасности.

– Почему? – спросили мальчики хором.

Профессор Школьников подошёл к стене, где висела старая карта мира, и резко дёрнул её вниз. За картой открылась не стена, а крутящаяся воронка, похожая на водоворот из букв, запятых и клякс.

– Потому что люди разучились придумывать, – сурово сказал профессор. – Они потребляют контент. Они жуют жвачку из клише. И в Великой библиотеке сказок завёлся вирус. Он называется «И так сойдёт». Он стирает логику, он обесцвечивает героев, он превращает драконов в плюшевые игрушки, а злодеев – в карикатуры.

– Если мы не вмешаемся, – добавил Перро, постукивая тростью по полу, – скоро Красная Шапочка закажет доставку пирожков через приложение, а Золушка выйдет замуж за принца просто потому, что у него много подписчиков.

– А Русалочка, – тихо добавил Андерсен, – не станет человеком. Она просто сделает пластическую операцию на хвосте. Это будет конец волшебства.

– Мы должны отправиться туда, – Школьников указал на воронку. – Вглубь классических сюжетов. Мы должны понять, как работает эта магия, почему в одни истории веришь сразу, а другие хочется использовать для розжига камина. Мы должны разобрать Сказку на винтики, смазать смыслом и собрать заново. Иначе мир окончательно умрёт от скуки. А это, поверьте мне, страшнее любого Апокалипсиса. Но нам нужны помощники. Свежий взгляд.

– Мы? – Колька попятился. – Но я не писатель! У меня по сочинениям тройки! Я технарь!

– Вот именно! – воскликнул Перро. – Нам нужен тот, кто измерит тыкву рулеткой, прежде чем превращать её в карету. Магия нуждается в точности!

– А ты, Петька, – Андерсен положил руку на плечо мечтателя (рука была лёгкой, как опавший лист), – ты дашь нам ветер. Без ветра корабль не поплывёт, даже если он идеально построен.

Школьников хлопнул в ладоши. Звук был похож на выстрел стартового пистолета.

– Выбора нет, друзья мои. Либо вы остаетесь здесь и всю жизнь протираете пыль с чужих мыслей, либо шагаете в неизвестность и создаёте свои. Кстати, «автомат» по литературе за год я гарантирую. И по физике тоже – я договорюсь с директором, он поймёт.

Петька посмотрел на крутящийся водоворот букв. Ему было страшно. Но ещё страшнее было вернуться в класс и писать сочинение по шаблону: «В данном произведении автор хотел сказать…»

– Колян, – сказал он, поворачиваясь к другу, – а вдруг там, внутри, законы физики другие? Представляешь, какой материал для исследования?

Колька задумался. Его прагматичный мозг быстро взвесил риски и выгоды.

– «Автомат» по литературе… – пробормотал он. – Это сэкономит мне примерно сорок восемь часов учебного времени. Плюс уникальный опыт наблюдения за когнитивными искажениями коллективного бессознательного…

Он вздохнул, поправил рюкзак и решительно шагнул к шкафу.

– Ладно. Но если меня съест Волк, я напишу жалобу в Министерство образования. Посмертно.

– Это правильный настрой! – обрадовался Шарль Перро. – Умереть, но с соблюдением формальностей – это так по-французски!

– В путь! – скомандовал Школьников.

И они шагнули.

Пол исчез без предупреждения. Стены архива выгнулись и лопнули, рассыпаясь на миллиарды страниц. Это было не падение – это было втягивание. Их засасывало внутрь гигантской книги под оглушительный шелест, напоминающий взмах крыльев целой стаи перепуганных птиц. Пахло не пылью, а свежей краской, мокрым лесом и штормовым морем.

– Не хватайтесь за многоточия! – голос Школьникова гремел сквозь скрежет трущихся друг о друга шипящих «ж» и «щ». – Они ненадёжны! Рухнете в подтекст!

Петька пролетел мимо профессора, оседлав пузатую «ю», как цирковое колесо, и ловко увернулся от стаи тяжеловесных неправильных глаголов. Колька, барахтаясь в потоке, в отчаянии вцепился в твёрдый знак, но тот выскользнул из рук, как кусок мокрого мыла. Хитрец тут же изловчился, ухватил за хвост юркий суффикс «-лив-», отбившийся от слова «торопливый», и рванул вперёд с ускорением ракеты.

Рядом, сохраняя ледяное спокойствие, плавно снижался Андерсен – лёгкий, как тополиный пух. Перро падал с достоинством, придерживая парик, будто спускался на парашюте этикета.

– Мы падаем не вниз, а в смысл! – наставлял профессор, лавируя между острыми запятыми. – Здесь иная физика! Тяжесть имеют только слова, а люди невесомы! Улыбайтесь, господа! Уныние здесь считается опечаткой, а опечатки вымарывают без жалости!

Тьма лопнула, как мыльный пузырь. Падение оборвалось. Под ногами возникла дорога – и, судя по тому, как она пружинила, вымощена она была исключительно отборными словами.

Глава вторая

… в которой Волк отказывается быть метафорой, Шарль Перро настаивает на переменах, и всё меняется из-за двух маленьких слов: «Что, если».

Лес стоял тихий и какой-то пыльный, словно театральная декорация, которую забыли убрать после спектакля в прошлом сезоне. Сосны скрипели с таким звуком, будто у них болели суставы, а кукушка вдалеке лениво отсчитывала годы, но всё время сбивалась на третьем «ку».

– Скука, – вынес вердикт Шарль Перро, брезгливо приподнимая полу своего роскошного камзола, чтобы не запачкать её о папоротник. – В моё время лес дышал тайной. А сейчас он дышит… нафталином.

– Это не нафталин, месье, – поправил очки Колька Говоров. – Это застой. Сюжетная стагнация. Система находится в равновесии, и никто не хочет тратить энергию на энтропию.

Они вышли на поляну. Посреди неё на замшелом пне сидел Волк. Он не был похож на свирепого хищника. Скорее, он напоминал старого актёра, который играет одну и ту же роль в тысячный раз и уже ненавидит зрителей. Волк держал перед собой раскрытую газету и пытался разгадать слово из кроссворда. Рядом валялась обглоданная кость, но вид у неё был бутафорский.

– Слово из четырёх букв…

– Добрый день, – вежливо начал профессор Школьников. – Мы тут… сюжет спасаем.

Волк медленно повернул голову.

– А, спасатели… – прохрипел он. – Ну, спасайте. Только тихо. У меня мигрень. И экзистенциальный кризис.

– Какой кризис? – удивился Петька.

– Сюжетный. – Волк нахмурился. – Я знаю, чем всё кончится. Сейчас придёт девчонка. Начнёт задавать глупые вопросы про большие уши и зубы. Потом я её съем. Потом придут дровосеки и вскроют мне живот. Это не жизнь, это конвейер. Я устал. Я требую пересмотра контракта.

– Позвольте! – возмутился Шарль Перро, стукнув тростью о пень. – Это классика! Это урок нравственности! Я написал эту историю, чтобы юные девицы знали: нельзя слушать незнакомцев, иначе тебя съедят! Вы, сударь, не просто зверь. Вы – метафора коварства!

– Я не метафора, – огрызнулся Волк. – Я живое существо. И мне больно, когда меня распарывают. Кстати, дровосеки сегодня не придут.

– Почему? – ахнул Андерсен.

– У них корпоратив. День лесника. Они изволят отдыхать и не собираются никого спасать. Так что, если я съем девчонку, она там, внутри, переварится. Без хеппи-энда. А это уже, знаете ли, чернуха. Я на такое не подписывался.

Кусты раздвинулись, и на поляну вышла Красная Шапочка. Вид у неё был решительный, но корзинку она тащила так, словно там были кирпичи.

– Вот и вы, – сказала она, увидев Волка. – Ну что, по сценарию? «Длинная дорога, короткая дорога»? Слушай, Серый, может, давай сразу к бабушке? Я пирожки отдам и домой. У меня уроки.

Волк зевнул, показав жёлтые клыки:

– Не могу. Протокол. Ты должна пойти по длинной дороге, собирать цветы, петь песни. Чтобы показать свою легкомысленность.

– Я не легкомысленная, я смелая! – топнула ногой Шапочка. – А цветы – они нужны бабушке для отвара. От ревматизма.

Сюжет встал. Герои упёрлись в невидимую стену под названием «Так положено».

– Видите? – шепнул Школьников ребятам. – Сказка умерла. Потому что исчезла тайна. Все знают, что будет дальше, и никто не хочет в этом участвовать. Чтобы оживить историю, нужно взломать реальность.

– Как? – спросил Петька.

– Нужно задать главный вопрос любого сказочника. Вопрос, который переворачивает мир. – Профессор сделал паузу. – Вопрос звучит так: «А что, если?..»

Петька посмотрел на унылого Волка, на сердитую Шапочку, на Перро, который сдувал пылинки с парика.

– А что, если… – начал Петька неуверенно.

– Смелее! – подбодрил Андерсен. – Фантазия – это правда, которая ещё не случилась.

– А что, если… – Петька набрал в грудь воздуха. – Что, если Волк не съест бабушку?

– То есть как? – насторожился Волк. – А что я буду делать? Я же хищник. Я пришёл, увидел, проглотил.

– И Шапочку тоже не съест, – добавил Петька.

Наступила тишина. Такая, что стало слышно, как комар ищет место на шее Андерсена.

– Молодой человек, – Шарль Перро снял парик и начал им обмахиваться, – вы предлагаете упразднить кульминацию? Без пожирания нет спасения. Без спасения нет морали. Без морали – это не сказка, а… анекдот!

– Подождите, – Колька поправил очки и шагнул вперёд. – А что, если изменить саму мораль?

– Какую мораль? – Перро прижал парик к сердцу. – «Не доверяй незнакомцам» – это основа основ! Это краеугольный камень воспитания!

– Вот именно. – Колька заговорил быстрее, горячее. – А что, если мораль будет другая: «Научись отличать хороших от плохих»? Не всех бояться скопом, а… различать. Льстивые речи – от правды. Фальшь – от искренности.

Волк медленно поднялся с пня. Он смотрел на Кольку долгим, изучающим, по-собачьи умным взглядом.

– Отличать хороших… – повторил он хрипло. – От плохих.

– Ну да. – Петька подошёл ближе. – Ты же не плохой, правда?

– Я? – Волк сглотнул. – Я… я вчера мышку спас. Она в капкан попала. Я её вытащил. Лапку перевязал лопухом.

– Вот видишь! – воскликнул Колька.

Красная Шапочка опустила корзинку на траву. Она смотрела на Волка с любопытством. Изучающе.

– А почему ты рычишь так страшно, если ты добрый? – спросила она.

– Потому что… – Волк замялся. – Потому что все ждут, что я буду рычать. А если я не буду… кто я тогда вообще?

– Ты будешь собой, – тихо сказал Петька.

Профессор Школьников, молчавший до этого, кашлянул в кулак:

– Господа, боюсь, мы присутствуем при рождении новой парадигмы. Доверие как результат распознавания, а не наивности. Это… это почти по-взрослому.

– Это безобразие! – Перро нервно крутил парик в руках. – Три столетия мой текст работает безупречно! Дети вырастают осторожными!

– И запуганными, – буркнул Андерсен, прихлопывая комара. – Извините, коллега, но ваш Волк – просто функция. Злодей по должности. А у людей, знаете ли, бывают оттенки.

– Оттенки! – Перро побагровел. – Следующее, что вы скажете, – у Синей Бороды было трудное детство!

– Месье Перро, – Колька сделал шаг вперёд, – а вы попробуйте. Ну просто попробуйте переписать. Один эпизод. Если не получится – вернёте всё как было.

– Переписать Перро?! – классик схватился за голову.

– Да вы представляете, что будет в Académie française, когда они узнают?

– Они не узнают, – успокоил его профессор Школьников. – Мы в сказке. Здесь свои законы.

Перро стоял, тяжело дыша. Потом вдруг выхватил из кармана перо и листок бумаги.

– Хорошо! – рявкнул он. – Но если провалится – вы все будете смотреть, как я восстанавливаю канон! До последней запятой!

Он присел на пень, разгладил бумагу на коленке и начал писать. Быстро, размашисто, иногда зачёркивая целые строки. Волк, Шапочка, ребята и даже Андерсен столпились вокруг, но Перро прикрывал текст ладонью:

– Не мешайте! Не мешайте! Гений работает!

Наконец он выдохнул, откинулся назад и торжественно поднял листок:

– Готово. Смотрите.

Он встал и начал читать вслух. И по мере того, как слова слетали с его губ, воздух вокруг Волка стал… мерцать. Сперва еле заметно, потом ярче. Вдруг на звере вспыхнула кольчуга. На голове – шлем с красным плюмажем. А под ним – конь. Настоящий, вороной, с умными глазами.

– О боже, – прошептал Волк, оглядывая себя. – Я… я рыцарь?

– Вы рыцарь, мессир, – церемонно кивнул Перро. – Рыцарь Волк де Монморанси. Страж королевских лесов.

Волк потрогал кольчугу. Она звякнула. Он погладил коня по шее. Конь фыркнул и приветливо замотал мордой.

– Шарль, – прошептал Андерсен восхищённо, – это великолепно.

– Знаю, – буркнул Перро, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.

Красная Шапочка стояла, не сводя глаз с Волка. Рыцарь спешился, опустился на одно колено и галантно протянул ей руку:

– Мадемуазель, я слышал, вы направляетесь к бабушке?

– Да, – она осторожно подала ему руку. – Она больна.