Ещё одна миля. История о втором шансе прожить жизнь не зря

Глава 1. Утро, которое нельзя отложить

На краю большого южного города, где пыль с караванной дороги оседала даже на листьях смоковниц, стоял дом, который люди называли счастливым. У него были высокие ворота из тёмного дерева, внутренний двор с холодным колодцем, складские помещения, где ещё пахло кожей, пряностями и сушёными травами, и длинная галерея, по которой утром ходил хозяин дома.

Хозяина звали Матвей.

Когда-то это имя произносили на рынках с осторожным уважением. Никто не знал точно, сколько лавок принадлежало Матвею, сколько лодок шло под его знаком, сколько людей кормились от его договоров. Одни говорили - много. Другие говорили - слишком много для одного человека. Сам Матвей давно перестал считать. Сначала считал каждую монету, потом каждый мешок товара, потом каждый караван, потом только годы. А годы, как оказалось, считать страшнее всего.

Он был не стар настолько, чтобы смириться с покоем, но уже достаточно стар, чтобы покой начал казаться законным. Ему исполнилось шестьдесят два, и в этом возрасте многие поздравляют себя с тем, что больше никому ничего не должны. Матвей тоже пытался так думать. Он продал дальние дела, закрыл несколько лавок, оставил управляющим то, что ещё приносило доход, и поселился в доме, где всё было удобно, чисто и безжизненно.

Снаружи его называли мудрым человеком. Внутри он знал, что это неправда.

Мудрый человек не просыпается до рассвета с тяжестью в груди, будто за ночь ему подложили туда камень. Мудрый человек не ходит по галерее туда и обратно, считая плитки, чтобы не думать. Мудрый человек не прячется от тех, кто просит совета, если сам когда-то молился, чтобы хоть один сильный человек протянул ему руку.

Матвей прятался.

Он отказывал гостям, не раскрывая свитков с их просьбами. Он велел привратнику говорить, что хозяин нездоров, занят, уехал, молится, отдыхает. Иногда всё это было неправдой в один и тот же день. Он сидел в библиотеке, раскрывал книги и через четверть часа понимал, что не прочёл ни строки. Слова проходили мимо. Глаза двигались, а душа оставалась глухой.

И всё же дом называли счастливым.

Так бывает часто. Дом может быть полон серебра, зерна, тканей, сосудов с маслом, и при этом в нём будет пусто. Человек может купить тень для жаркого дня, мягкую постель для ночи, лучших лекарей для болезни, лучших поваров для стола, но не может купить себе причину подняться утром. А без неё даже хороший хлеб во рту становится сухим.

Каждое утро Матвей выходил во двор до того, как начинали шуметь слуги. Он шёл к старой скамье у колодца, садился и смотрел, как первые полосы света ложатся на стену. Раньше, в такие часы, он уже отдавал распоряжения. Лошади седлались, писцы стояли с табличками, управляющие спорили, носильщики ругались, на весах звенела медь. Теперь всё это происходило без него. И чем спокойнее шёл мир, тем яснее он чувствовал: мир не заметил его ухода.

Это было обидно.

Потом стало страшно.

Больше всего Матвей боялся не смерти. Он видел смерть слишком часто, чтобы удивляться ей. В дороге умирали от лихорадки. В море - от бури. На рынках - от ножа. В домах - от старости, которая не спрашивает разрешения. Нет, смерти он не боялся. Он боялся прожить остаток дней так, чтобы даже собственная память в конце отвернулась от него.

Однажды утром, когда воздух был ещё прохладным, а над крышами висела тонкая синяя дымка, Матвей задремал на скамье у колодца. Ему приснилась дорога.

Он снова был мальчишкой. Босые ноги горели от песка, плечо ныло под тяжёлым тюком, и старший погонщик кричал на него так, будто крик мог заменить хлеб. Мальчишка Матвей нёс воду к животным и думал только об одном: когда-нибудь он выберется. Не из бедности даже. Из унижения. Из того состояния, когда любой взрослый может ударить тебя по затылку и даже не запомнить твоего лица.

Во сне он увидел себя стоящим у дороги много лет спустя. Мимо проходили люди. Бедные, злые, усталые, растерянные. У одного была порванная обувь. Другая несла ребёнка и не могла выпрямить спину. Молодой парень с сильными руками смотрел на землю так, будто уже проиграл жизнь, хотя ещё ничего не начал. Старик сидел у стены и просил не монету, а слово, но никто этого не слышал.

Матвей хотел пройти мимо. У него ведь были свои печали. У него были годы, потери, усталость, право на тишину. Он почти убедил себя в этом, когда среди толпы появилась женщина в светлом покрывале.

Это была Анна, его жена, умершая восемь лет назад.

Она не выглядела мёртвой. Она выглядела такой, какой была в первые годы их брака: спокойной, внимательной и немного насмешливой. Матвей всегда побаивался этого её взгляда. Не потому, что она осуждала. Она просто видела лишнее. Видела, когда он хвастался смелостью, а на деле боялся. Видела, когда называл prudence осторожностью, хотя это была обыкновенная трусость. Видела, когда он помогал бедным, чтобы заглушить совесть, а не потому, что ему было больно за них.

Во сне она взяла его за руку.

- Ты слишком долго сидишь у своего колодца, - сказала она.

- Я устал.

- Устают те, кто несёт. Ты давно ничего не несёшь.

Ему стало стыдно, как мальчишке.

- Что я могу? - спросил он. - Я уже раздал больше, чем многие заработают за жизнь.

Анна посмотрела на дорогу. Там всё так же шли люди, и каждый нёс свою невидимую ношу.

- Деньги облегчают голод, - сказала она. - Но они не всегда поднимают человека с земли. Ты знаешь, как подниматься. Вот что у тебя просят.

- Кто просит?

- Те, кого ты не пускаешь за ворота.

Матвей хотел возразить, но сон оборвался.

Он открыл глаза резко, как открывают дверь перед бедой. Солнце уже поднялось. Во дворе суетились слуги. У колодца стоял Захар, его старый управитель, с лицом человека, который хотел уйти и не мог.

Захар служил Матвею тридцать шесть лет. Когда-то он был быстрым, сухим и язвительным. Теперь стал полнее, осторожнее в движениях, но глаза его оставались прежними. Эти глаза умели считать лучше весов и молчать лучше камня. Многим казалось, что Захар только ведёт книги. Матвей знал: половина его прежнего богатства стояла не на караванах, а на памяти этого человека.

- Что случилось? - спросил Матвей.

- Ничего, хозяин.

- Ты стоишь так, будто случилось всё.

Захар поклонился.

- У ворот человек. Просит встречи.

Матвей раздражённо потёр лицо.

- Ты знаешь мой приказ.

- Знаю.

- Тогда почему он ещё у ворот?

Захар не ответил сразу. Это было на него не похоже. Он всегда отвечал либо быстро, либо никак.

- Я собирался отослать его, - сказал он наконец. - Но он назвал ваше старое имя.

Матвей поднял глаза.

Старое имя знали немногие. В молодости, когда он ещё торговал на маленьком рынке, его называли Матвей-верёвка: худой, длинный, жилистый, всегда перетянутый ремнём, всегда готовый взяться за любую работу, если за неё платили честно. Потом имя исчезло. Богатые люди не любят прозвищ, напоминающих, что когда-то их можно было толкнуть плечом в грязь.

- Кто он?

- Говорит, что его зовут Савва. Пришёл из северных слобод. У него нет товара и нет просьбы о деньгах.

- Тогда что ему надо?

- Он говорит, что у него есть дело, от которого вы не имеете права отказаться.

Матвей усмехнулся бы, если бы не сон.

- Не имею права? Вот как.

- Я могу выгнать его сейчас же.

Матвей встал. Колени отозвались тупой болью. Он хотел сказать: да, выгони. Потом вспомнил дорогу, женщину в светлом покрывале и слова: «Те, кого ты не пускаешь за ворота».

- Проведи его в малую залу.

Захар впервые за долгое время улыбнулся.

- Слушаюсь.

Малая зала была самой простой комнатой в доме. Матвей принимал там людей, которым не хотел показывать роскошь. Стены без мозаики, стол из тёмного дерева, два кресла, полка с несколькими книгами, окно во двор. Когда он вошёл, незнакомец уже стоял у окна и смотрел на складские ворота, как человек, который умеет видеть в пустом дворе работу сотни рук.

Савва оказался ниже Матвея, крепко сбитый, с сединой в бороде и с лицом, обожжённым ветром. Одежда его была чистой, но дорожной. На сандалиях застыла серая пыль. Он поклонился без унижения. Это понравилось Матвею.

- Ты назвал меня именем, которое давно не звучало в этом доме, - сказал хозяин.

- Я слышал его от людей, которые помнят вас не по дому.

- И что же они помнят?

- Что вы умели продать товар, когда другие уже прятали его обратно в тюк. Что вы не бросали людей в дороге. Что вы однажды вернули деньги вдове, хотя по договору могли оставить их себе. Что вы начинали не здесь.

Матвей сел.

- Память людей щедра к тем, кто разбогател. Она добавляет добродетели к чужому золоту, как торговец добавляет воду в вино.

- Возможно. Но я пришёл не хвалить вас.

- Это уже лучше.

Савва сел только после кивка хозяина.

- Я много лет собираю людей в городах и слободах, - сказал он. - Не для зрелищ. Для разговора. Приходят ремесленники, мелкие торговцы, солдаты без службы, вдовы, ученики, люди, которые ещё живы, но уже уступили себе поражение. Они слушают тех, кто умеет говорить о деле. Не о богах, не о царях, не о высоких тайнах. О том, как человеку перестать гнить на месте.

Матвей молчал.

- Я слышал речи учёных, - продолжал Савва. - Они красивы, но после них бедняк возвращается домой и не знает, что делать утром. Я слышал крикунов. Они обещают быстрые чудеса и берут плату вперёд. Я слышал стариков, которые всю жизнь проигрывали, а под конец стали учить победе. Люди слушают, хлопают, расходятся и остаются такими же.

- А я, по-твоему, другой?

- Вы знаете цену победы. И цену поражения тоже.

Матвей откинулся на спинку кресла.

- Я давно не говорю с толпами.

- Значит, начнёте снова.

- Ты смел.

- Нет. Я просто слишком долго видел людей, которым нужен не хлеб на один день, а огонь в груди. Хлеб они найдут, если встанут. Но как встать, когда человек сам себе уже вынес приговор?

Эти слова ударили Матвея неприятно точно.

Савва вынул из-за пазухи сложенный лист.

- Через десять дней в нижнем городе будет ярмарка. Там соберутся люди из пяти округов. Я могу поставить помост у старой цистерны. Могу привести слушателей. Слухи о вас сделают остальное. Вы выйдете и расскажете им, как человек, рождённый без права на удачу, всё-таки берёт свою долю.

- И сколько ты хочешь получить?

Савва посмотрел прямо.

- Плату за работу. Не долю с каждого бедняка. Вход должен быть свободным.

Матвей ожидал другого. Он даже приготовил в уме отказ: слишком дорого, слишком шумно, слишком глупо. Но свободный вход лишал его удобного возражения.

- Свободным? Тогда придут бездельники, праздные, любопытные. Придут поглазеть на старика, который вспоминает молодость.

- Придут. Пусть приходят. Из сотни десять услышат. Из десяти один сделает. Этого достаточно.

- Для кого достаточно?

- Для того одного.

В комнате стало тихо.

Матвей вдруг вспомнил человека, который много лет назад дал ему первый настоящий совет. Не деньги, не товар, не покровительство. Всего лишь совет. Старый торговец кожей тогда сказал ему: «Мальчик, перестань жаловаться на тяжёлую корзину. Пока ты её несёшь честно, она сильнее делает тебя, а не того, кто идёт пустой». Матвей ненавидел эти слова целую неделю. Потом понял, что старик был прав. С того дня он перестал проклинать любую работу, за которую платили, и начал учиться у неё.

Один совет иногда стоит больше сундука.

- О чём я должен говорить? - спросил Матвей.

Савва чуть подался вперёд.

- О том, что вы знаете наверняка.

- Наверняка я знаю только то, что человек чаще всего проигрывает себе раньше, чем рынку, врагу или судьбе.

- Вот с этого и начните.

Матвей усмехнулся. На этот раз по-настоящему.

- Ты пришёл продавать мне мою же жизнь.

- Нет. Я пришёл вернуть её вам.

Такая дерзость заслуживала либо гнева, либо уважения. Матвей устал от гнева. Он выбрал уважение.

Когда Савва ушёл, Захар вошёл без зова. Он делал так только в прежние годы, когда дела требовали скорости.

- Ну? - спросил он.

- Ты всё слышал?

- Двери в этом доме старые.

- И совесть у тебя старая.

- Зато ещё служит.

- Через десять дней я буду говорить на ярмарке, - сказал Матвей.

Захар медленно кивнул.

- Я велю подготовить одежду.

- Не надо дорогой.

- Тогда какую?

- Простую. Такую, в которой человек не прячется за тканью.

Захар записал это в уме.

- Что ещё?

Матвей повернулся.

- Найди старые книги учёта первых лет. Те, где я ещё писал сам.

- Они пыльные.

- Я тоже.

- Принести сюда?

- В библиотеку. И никого ко мне до вечера.

В день ярмарки Матвей проснулся до первого крика петуха. Он надел простой тёмный хитон, широкий пояс без украшений и старые дорожные сандалии. Захар принёс плащ из тонкой шерсти, дорогой, но не броский.

- Без него будет прохладно, - сказал он.

Матвей провёл рукой по ткани.

- Знаешь, что смешно? Я боюсь.

- Это не смешно.

- Я говорил с наместниками, с купцами, с людьми, которые могли разорить меня одним словом. А теперь боюсь ремесленников и торговок.

- Там нельзя спрятаться за сделкой.

- Да.

Захар помог ему застегнуть плащ.

- Хозяин, вы всю жизнь продавали людям то, что они могли унести в руках. Сегодня придётся предложить то, что они должны унести в себе. Это труднее. Но вы не обязаны делать за них остальное.

- А если никто не услышит?

- Один услышит.

Матвей посмотрел на него.

- Ты сговорился с Саввой?

- Нет. Просто один человек - это больше, чем кажется старикам с большими домами.

Площадь у старой цистерны шумела задолго до полудня. Торговцы кричали, дети носились между корзинами, пахло жареным мясом, потом, шерстью, пылью и кислым вином. Помост стоял у каменной стены. Никакой роскоши. Несколько досок, навес от солнца, кувшин воды. Савва оказался умелым устроителем: люди уже знали, кто будет говорить, и собирались не только из любопытства. Хотя любопытных, конечно, было больше.

Матвей стоял за помостом и смотрел на толпу через щель в ткани. Он видел лица. Это было хуже, чем видеть толпу. Толпа всегда кажется легче: шум, масса, движение. Лица требуют ответа. Вон юноша с упрямым подбородком. Вон женщина с руками, красными от стирки. Вон старый воин, который пришёл скорее посмеяться. Вон мальчишка на бочке, грязный, худой, внимательный.

Матвей вдруг захотел уйти.

Савва будто прочитал это по его спине.

- Поздно, - сказал он.

- Для чего поздно?

- Для бегства.

- Никогда не поздно для бегства.

- Тогда для уважения к себе будет поздно.

Матвей вышел.

Шум не исчез сразу. Люди ещё договаривали, толкались, кто-то смеялся. Потом передние ряды стихли, тишина пошла дальше, как вода по канаве. Матвей поставил руки на край помоста. Листы лежали перед ним, но буквы вдруг стали мелкими и ненужными.

Он поднял голову.

- Я пришёл к вам не как победитель, - сказал он, - а как человек, который слишком часто проигрывал самому себе.

На площади стало тише.

- Если вы ждёте от меня тайны, как быстро разбогатеть, уходите сейчас. Быстрые тайны продают те, кто богатеет на вашей надежде. Если вы ждёте утешения, что во всём виноваты правители, соседи, плохие времена, жадные купцы и злые родственники, я тоже плохой помощник. Всё это бывает. Люди обманывают. Времена давят. Сильные часто берут больше, чем им принадлежит. Но я видел бедняков, которые вставали, и богачей, которые гнили живьём. Значит, дело не только в обстоятельствах.

Старый воин перестал ухмыляться.

- Я был мальчишкой без защиты. Носил воду, спал возле тюков, ел после животных, если день был неудачный. Тогда мне казалось: вот получу деньги, и всё изменится. Потом я получил первые деньги и узнал, что вместе с ними приходит страх их потерять. Потом получил больше и узнал, что зависть не умирает от золота. Потом стал хозяином и узнал, что можно командовать сотней людей и всё равно быть рабом собственной слабости.

Он говорил медленно. Не как оратор. Как человек, который вспоминает и не всегда рад, что помнит.

- Самый опасный мой враг ни разу не нападал на меня с ножом. Он не поджигал мои склады. Не портил товар. Не крал деньги из сундука. Он жил во мне и говорил очень разумно. Когда надо было встать раньше, он говорил: ты устал. Когда надо было признать ошибку, он говорил: тебя подвели. Когда надо было учиться, он говорил: ты и так знаешь достаточно. Когда надо было попросить прощения, он говорил: хозяину нельзя унижаться. Когда надо было начать сначала, он говорил: уже поздно.

В толпе кто-то опустил глаза.

- Я верил ему много раз. И каждый раз платил. Не сразу. Самые дорогие счета приходят позже. Сегодня ты оправдал лень - через год называешь себя несчастливым. Сегодня соврал в малом - завтра люди не доверят тебе большое. Сегодня пожалел себя вместо дела - через десять лет сидишь у своего колодца и не понимаешь, куда ушла жизнь.

Матвей сделал глоток воды.

- Я не прошу вас стать великими. Большинство громких обещаний нужно только для того, чтобы человек почувствовал себя важным до работы. Я прошу меньшего. Завтра утром не выходите из дома пустыми. Возьмите с собой одно дело, которое должно быть сделано до заката. Не десять. Не сто. Одно. Такое, от которого вы обычно уходите. Вернуть долг. Договориться о работе. Починить инструмент. Попросить прощения. Выучить цену своему товару. Прекратить пить до полудня. Сказать сыну правду. Начать то, что вы откладывали так долго, что оно стало похоже на могилу.

Мальчишка на бочке подался вперёд.

- И когда ваш внутренний советчик начнёт объяснять, почему можно отложить, не спорьте с ним долго. Он любит длинные разговоры. Просто сделайте. Человек меняется не от торжественных мыслей, а от исполненного дела. Одно дело до заката. Потом ещё одно. Потом ещё. Так строятся дома, состояния, ремесло, имя, уважение к себе. Не прыжком. Не чудом. Камень к камню.

Теперь Матвей уже не видел площадь целиком. Он видел нескольких людей, и говорил им.

- Не жалейте себя слишком охотно. Жалость к себе сладка, когда она во рту, и ядовита, когда попадает в кровь. Она сначала гладит по голове, потом кладёт на землю. Я не говорю: не плачьте. Плачьте, если больно. Я не говорю: не падайте. Падает каждый. Но не стройте дом на месте падения. Не украшайте его. Не зовите соседей смотреть, как вам плохо. Встаньте, как только сможете. А если не можете, ползите к тому, кто поможет встать. Это тоже движение.

Женщина с красными руками вытерла глаза краем платка. Матвей заметил это и едва не сбился.

- Я знаю, что некоторые из вас думают: легко ему говорить, у него дом, слуги, деньги. Да, у меня всё это есть. Но я видел людей с полными домами, которые были беднее нищих, потому что продали свою волю удобству. И видел бедняков, у которых ещё ничего не было, кроме честного утра, крепких рук и слова, которое они держали. Не презирайте малое. Большая жизнь часто начинается с малого дела, выполненного без свидетелей.

Он замолчал.

Тишина стала уже не пустой, а рабочей. В ней люди думали.

- Завтра, - сказал Матвей, - я тоже начну с одного дела. Я слишком долго сидел за стенами и называл это покоем. Это была не мудрость, а страх, переодетый в усталость. Я выйду снова. Буду говорить там, где меня станут слушать. Не потому, что я лучше вас. А потому, что человек, который выбрался из ямы, должен хотя бы крикнуть вниз, где есть выступ.

Он хотел закончить красивее, но остановил себя.

- На сегодня всё. Идите. До заката ещё есть время.

Сначала никто не хлопал. Матвей почувствовал, как сердце провалилось. Потом старый воин поднялся и ударил ладонью о ладонь один раз, тяжело, как молотом. За ним ещё кто-то. Потом вся площадь зашумела. Но аплодисменты были не главным. Люди не улыбались празднично. Они переговаривались коротко, сердито, задумчиво. Некоторые уходили быстро, будто боялись растерять услышанное до дома.

Савва подошёл к Матвею, когда тот спустился с помоста.

- Видели мальчишку на бочке? - спросил он.

- Видел.

- Он украл утром лепёшку у торговца. После вашей речи вернул медяк. Не весь долг, конечно. Медяк ему дала какая-то женщина. Но он вернулся.

Матвей посмотрел в сторону площади. Мальчишки уже не было.

- Один? - спросил он.

- Один.

Матвей устало улыбнулся.

- Достаточно.

Вечером, вернувшись домой, он не пошёл к колодцу. Он вошёл в библиотеку, положил перед собой чистый свиток и долго смотрел на него. Речь была сказана. Но речь исчезнет. Её унесёт шум ярмарки, усталость, бытовая злость, завтрашняя торговля. Слово, если не дать ему тела, слишком легко растворяется.

Он взял палочку и написал:

«Первый обет: больше я не стану жалеть себя так, будто жалость заменяет дело».

Потом остановился.

Нет. Слишком длинно.

Он зачеркнул и написал проще:

«Никогда больше я не буду строить себе убежище из жалости».

Эта строка ему не понравилась. Слишком красиво.

Он снова зачеркнул.

Наконец вывел медленно, крупно:

«Никогда больше я не стану жалеть и унижать себя».

Вот так.

Не украшение. Не песня. Обет.

Матвей понял, что одной речи мало. Нужны свитки. Не для толпы сразу, а для человека один на один с собой. Чтобы утром он мог прочесть и вспомнить, кто его главный враг. Чтобы вечером, усталый и злой, он мог прочесть снова и не предать себя перед сном. Не мудрость на полке. Работа в руках.

Он позвал Захара.

Старик пришёл с лампой.

- Завтра купи хорошую кожу для свитков, - сказал Матвей. - И найди двух писцов с крепкой рукой. Нет, трёх. Работы будет много.

- Вы решили продолжать?

- Я решил начать.

Захар поставил лампу на стол. Свет лёг на чистый свиток, на зачёркнутые строки, на усталое лицо хозяина.

- Тогда надо поесть, - сказал он.

Матвей рассмеялся.

- Ты слышал великое решение и говоришь о похлёбке.

- Великие решения плохо держатся на пустом желудке.

- Принеси.

Когда Захар ушёл, Матвей подошёл к окну. Ночь была тёплой. Где-то за стеной лаяла собака, скрипела телега, переговаривались поздние прохожие. Город жил. Страдал, торговал, обманывал, любил, уставал, начинал снова. Раньше этот шум раздражал его. Теперь он показался зовом.

Он подумал об Анне. О её словах. О дороге из сна. О мальчишке на бочке.

Может быть, завтра тот мальчишка снова украдёт. Может быть, женщина с красными руками опять промолчит там, где надо говорить. Может быть, старый воин посмеётся над собой и забудет всё к утру. Человек меняется тяжело. Матвей знал это лучше многих. Он сам всю жизнь торговался с собственной слабостью и часто уступал ей за бесценок.

Но сегодня один медяк был возвращён.

И один старик за высоким забором перестал притворяться мёртвым.

Для первого дня этого было достаточно.

Глава 2. Второе утро без карты

Я проснулся раньше петуха.

Так бывало и прежде, но прежде в этом не было никакой победы. Старик часто просыпается затемно не потому, что он бодр, а потому, что сон покинул его, как слуга, которому больше нечего делать в доме. Лежишь, смотришь в потолок, слушаешь, как в груди ходит воздух, и начинаешь перебирать старые обиды. Одна за другой. Будто нищий пересчитывает медяки и всё надеется, что между ними найдётся золотая монета.

В тот день всё было иначе.

Я лежал тихо, не открывая глаз, и повторял первые слова, которым решил подчинить оставшиеся мне годы. Больше не жалеть себя. Больше не уменьшать себя перед людьми и перед Богом. Больше не делать из старых ран доказательство, что мне ничего не положено.

Легко произнести такие слова вечером, когда в комнате горит лампа и никто не спорит с тобой. Труднее подняться утром и проверить, не были ли они только красивым шумом во рту.

Я сел на край постели и долго смотрел на свои руки. Они уже не были руками юноши. Вены выступали, кожа стала суше, пальцы медленнее слушались. Но эти руки ещё могли открыть дверь, взять хлеб, написать строку, поднять ношу, пожать ладонь другому человеку. Значит, они ещё могли служить.

Я сказал себе вслух:

- Сегодня ты не будешь бродить, как потерявшийся осёл.

Слова показались грубыми. И хорошими. Потому что я слишком долго говорил с собой так, будто утешал больного ребёнка, хотя передо мной стоял не ребёнок, а взрослый мужчина, который много лет сам таскал за собой цепи и называл их судьбой.

На столе лежал чистый лист. Рядом - тупой карандаш. Я мог бы начать день привычно: выйти, пройтись, посмотреть на небо, поздороваться с теми, кто попадётся на дороге, а потом позволить случаю решить, чем наполнится моё время. Так я и жил. Случай был моим хозяином. Настроение было моим советником. Лень была моим писцом. А вечером я удивлялся, почему день, подаренный мне Богом, оказался пустым мешком.