Зеленая любовь 2

Зеленая любовь 2

Плейлист

1 «Блюз прошлого лета» – Браво

2 «Кентавры» – ВИА Добры Молодцы

3 «Королева красоты» – Муслим Магомаев

4 «Зеленый свет» – Валерий Леонтьев

5 «Песня Яшки цыгана» – Из кинофильма «Неуловимые мстители»

6 «Король-победитель» – Вадим Мулерман

7 «Брат» – Андрей Державин

8 «Трава у дома» – Земляне

9 «Али-Баба» – ВИА Самоцветы

10 «Распутин» – Хор Турецкого

Блюз лета

Кирилл

— Ты написал все, что мог.

Кирилл вдруг остановился и подбросил теннисный мяч так высоко, что едва не сбил люстру. Как бы сказал Артем: «писатель-чесатель дом разносит, атас». Не сбил и слава богу. Кирилл вернулся на стул и устало откинулся на спинку. С ноутбука на него смотрела та самая рукопись. Мигала ему курсором, звала. Взгляд скользнул к потрепанному блокноту, лежавшему рядом. Здравствуй, друг, давно не виделись…

Да, все остальное могло предать, могло развалиться и посыпаться, но этот бумажный компас запомнит. Обложка выглядит так, будто не одну битву прошла. Исчирканные поля и куча стрелок, немного дальше будет смешная карикатура на Артема, который опять орет, что ленивые друзья никогда не помогут полить огурцы. Где-то рядом с картинкой громоздятся размашистые описания, выведенные из страха забыть — многие даже решительно перечеркнуты, такие правки бумага едва выдержала. И каждый штрих, каждый элемент — это маленькое окно в лето. Распахиваешь и смотришь во все глаза.

Помогает вспомнить, как Артем стоял по колено в реке. Два метра роста и ор, что собаку нельзя ушами в воду, иначе он оторвет уши Кириллу. Рядом стоит сестра Ксюша, смеется так заразительно, что невозможно удержаться и не засмеяться вслед за ней. Элла с берега внимательно следит за псом Гошей, а потом резко командует ему сесть и перестать жрать шлепки Распутина. Голос командный, но улыбка такая, что сердце от нежности рвется. Такая прекрасная, что описания кончаются.

Каждое лето — невосполнимое чудо, которое никогда не случается дважды.

Кирилл хорошо знал, с каких страниц блокнот вдруг начинал говорить другим голосом. Голосом боли Артема, переживающего край собственной жизни. В последний день отпуска они втроем сидели на летней кухне до самого рассвета. Обычные посиделки превратились во что-то более душевное, что даже словами сложно было передать.

Артем молча курил, Ксюша постоянно таскала травяной чай чашку за чашкой, а Картошка миролюбиво дремала у нее на коленях. За распахнутыми окнами начинало светлеть небо. Артем выглядел до непривычного тихим. Обычно он таким никогда не был — Распутина хватало на всех. Всегда старался быть громким и остроумным, словно намеренно делая все, чтобы отвлечь от внутреннего надрыва. Сегодня он действительно был другим. На губах застыл призрак ностальгической мелодии. Что-то до боли знакомое.

— Что ты поешь? — едва слышно поинтересовался Кирилл.

Артем утомленно улыбнулся, снова затягиваясь. Потом немного помолчал.

— «Браво», — наконец ответил он.

Кирилл слабо улыбнулся и кивнул. Кто, если не «Браво» с их «Ленинградским рок-н-роллом» и «Васей». Распутин очень трепетно любил все это добро из прошлого, разнося его по Приозерному ожившим магнитофоном. Только вот сегодня песни звучат совершенно по-другому, нисколько не напоминают стильное подыгрывание образу. Сегодня это больше похоже на реквием — Артем всегда хранил трагедию в себе. Однажды случайно поделившись, продолжал по привычке пропевать. Слова для него до сих пор казались слишком тяжелыми.

— А Герман любил «Браво»? — спросил Кирилл.

Артем на секунду прервался и вздохнул.

— Очень, — признался он тихо. Ксюша не отреагировала вовсе, уже задремав на пару с Картошкой. — Мы с ним всегда что-то пели.

— И ты продолжаешь петь.

— Уже один. — Артем грустно улыбнулся.

— А почему именно эти песни? — Кирилл подпер рукой голову, задумчиво глядя в лицо друга.

— Если забыть их… — Артем снова затянулся и затушил сигарету в пепельнице. — Тогда точно ничего не останется.

Бесконечно хотелось поддержать и крепко сжать этого дерганого человека, но Артем даже физически бы не позволил. Значит, нужно говорить с ним на его языке.

— Давай вместе? — осторожно спросил Кирилл.

— Что?

— Споем. — Кирилл улыбнулся. — Что-нибудь из нового, что Герман никогда не слышал. Может, блюз прошлого лета?

— Я ее даже не переслушивал с того самого времени. — Распутин заметно напрягся. — Слишком она напоминает…

— И хорошо, что напоминает. Значит, Герману бы точно понравилась. — Кирилл улыбнулся и повернулся к окну. — Буду фальшивить но очень постараюсь. Давай?

Сначала Кириллу показалось, что Артем откажется, но тот просто отвернулся и запел. Оставалось только подхватить знакомый мотив, вплетая свой нестройный тон в их тихий дуэт. Голос Артема заметно дрогнул, но слезы в серых глазах так и не появились. Они словно пели для кого-то невидимого, даже не глядя друг на друга. Ксюша рядом тихо вздрогнула во сне — голова чуть дернулась, но глаз она не открыла. Пушистое чудо, чихуахуа Картофель, на коленях девушки перевернулась на другой бок.

До звезд километры,

До солнца шаги.

Кто это лето

Сделал таким?

В нем твои ветры,

Твои маяки,

Звезд километры,

И солнца шаги.

Они замолкли, и Артем снова повернулся к окну. Кирилл продолжал стискивать в руке блокнот, наблюдая и вытягивая каждую деталь. То, как Распутин нежно взглянул на Ксюшу и Картошку, которые немного не дотерпели до рассвета и заснули. Как в затихшем воздухе все еще звучал блюз прошлого лета, и как перелив розового солнца замер на уставшем лице друга. Все эти песни были о Германе, в каждом переливе он еще жил, каждая нота распахивала реальность, в которую Артем мечтал вернуться. Было там кое-что еще — надежда на следующий день, где есть место для новых друзей. Было лето, приносившее с собой забытое желание жить. И все это теперь лежало, запертое в картонном корешке писательского блокнота. Открывай и смотри. Слушай. Вспоминай. Записывай заново.

Только вот сомнения насчет писательства почему-то никуда не делись, каждый новый лист продолжал приносить сомнения. Слова теперь кажутся мелкими и бессмысленными, будто не могут передать дыхание лета, все еще жившее в легких. Есть ли в этом смысл? Другие прочтут и не смогут понять, какими прекрасными были те дни.

Вот тебе и писатель... Просто оставить свой блокнот в покое и все. Но курсор так и мигал, подталкивая действовать. Пусть будет плохо, пусть никчемно. И Кирилл продолжал писать, пытаясь облечь лето в слова. В этом даже было какое-то странное удовольствие, будто альбом листаешь и не только видишь, но и чувствуешь. Сложно даже сказать, ради чего он пишет. Может, ради будущих читателей. Может, для самого себя, чтобы не дать воспоминаниям ускользнуть, ведь всегда можно запереть рукопись в столе навсегда.

Кирилл бросил взгляд в нижний угол экрана, где всплыло новое сообщение. Артем. От унылого настроение не осталось и следа.

«Привет, прозаик! Либо мы вчера с тобой слишком громко пели в караоке, либо я заболел».

Кирилл улыбнулся и ответил ему что-то про то, что последняя песня Лепса была явно лишней. Лучше бы пели Высоцкого, под конец вечера Артем уже хрипел, как бард. Свернув вкладку с мессенджером, снова сосредоточился на вычитке. И чего ему опять не хватает? Артема не хватает, главреда и доставалы всего живого на планете. Кирилл достал телефон и набрал Распутина.

— Да, Кирюша, свет очей моих? — Артем звучал на два тона ниже привычного.

— Господи. — Кирилл скривился. Так и видел перед собой усталое лицо друга, который все равно силился шутить. — Голос у тебя… жесть.

— Знаю, соловей отдыхает. — Распутин выдохнул, словно готовясь богу душу отдать. — На работу надо ехать.

— В таком состоянии?!

— А в каком? У нас с расписанием беда, еду нагрузку пересчитывать.

— Ты прямо как пожарный. Думаешь, что без тебя там все умрут?

— Не просто думаю. — На другом конце трубки жизнеутверждающе чихнули. — Я это знаю. Тем более, народу в университете почти нет, только Никонова с моей кафедры. Быстро пересчитаем, отнесем таблицу, и я пойду лечиться, не переживай даже.

— И чем лечиться? — фыркнул Кирилл. — Опять будешь ибупрофен есть пачками?

Пауза перед ответом была подозрительно долгой.

— Обезболивающие придумал сам Господь, — наконец донеслось из трубки. — Они лечат все — от температуры до невралгии. И меня вылечат.

— Они симптомы убирают, а не лечат, — раздраженно напомнил Кирилл.

Артем снова кашлянул.

— Ладно, уговорил. Наведаюсь сегодня к своему терапевту, возьму больничный. Заодно узнаю, что за вирус меня так размазал. Вдруг сейчас весь город свалится.

Кирилл нахмурился.

— Я за тобой заеду, когда из клиники выйдешь.

— Прекрати. — Артем, казалось, широко улыбнулся, несмотря на сиплый голос. — У меня есть свои две ноги. Довольно длинные и работают пока исправно.

— Если до университета от клиники рукой подать, то оттуда я тебя точно заберу, — заявил Кирилл. Он знал, что спорить с Артемом бесполезно. Но стоит хотя бы попробовать настоять.

— Тоже хочешь вирусяку? — усмехнулся Артем. — Я тебе организую.

— Неважно. Когда надо забрать, пиши, — сказал Кирилл. — Добираться на одной силе духа не позволю. Хватит.

— Ультиматум что ли?

— Ага.

Тяжелый вздох на том конце провода.

— Ладно, брат, уговорил. Созвонимся.

Кирилл потянулся за ключами от машины. Покрутив их в руках, крепко задумался. Артем вообще редко давал понять, что нуждается в помощи. Мог неделями держаться на автопилоте, игнорируя себя до тех пор, пока тело не сдавалось. А потом все списывалось на «ой, я немного приболел». Его тело нашло какой-то свой способ артикулировать то, для чего Артем не находил слов. Забота о себе и Распутин всегда ходили где-то далеко друг от друга: бессонные ночи с магнитофоном, синяки под глазами. Никогда не было и вот опять: болезнь, которая странным образом совпала с началом учебного года. Лечащий врач называла это психосоматикой, но Кирилл считал, что это слишком сухо для того, что в самом деле происходило с лучшим другом. Болела душа. Болела невозможность выговориться. И, черт возьми, Кирилл просто не мог отделаться от мысли, что это не совпадение — осень и эта загадочная простуда. В Приозерном ведь все было хорошо.

Вот и как до этого лба донести, что необходимо заботиться о себе? Никак, Артем такое отторгнет. Тогда, может, получится попросить помочь с текстом… Хотя, это тоже отпадает. Распутин каждый раз заводил одно и то же: «отвали, Строганов, я не главред». Если творчество касалось чего-то кроме советской музыки, Артем уходил и орал, что не будет ни за что. А ведь Кирилл замечал, что завидует, когда Артем шутил на ходу, как спокойно резал текст без всякой жалости и церемоний. «Живее, четче, Строганов!». Вот было бы здорово, если бы Артем согласился на вычитку! Убрал весь этот лишний ворох слов, добавил шуток. Осталось только уговорить.

Кирилл стиснул ключи в ладони и поднялся со стула. Теперь надо пилить к Артему. Его одного бросать никак нельзя.

Догорающий август

Артем

За окном догорал август, а в груди догорали последние нервные клетки. Артем сидел в тесной учительской их корпуса, уткнувшись в экран ноутбука. Таблица с распределением нагрузки расплывалась перед глазами. Цифры путались, словно кто-то нарочно размазывал их рукой.

Распахнутое окно щедро впускало по-летнему горячее солнце, вот только свежего воздуха все равно не поступало. Как нечем было дышать, так и сейчас хоть задохнись.

Артем раздраженно потер уставшие веки. Внутри пружиной вытягивалась в полную силу какая-то болезнь, бесконечно гудела голова. Он машинально потянулся за телефоном – проверить время. Разблокировав экран, на мгновение замер.

Та самая фотография.

Застывшие на снимке он, Кирилл и Ксюша. Возникли, как неуместное воспоминание, которое только добавило ощущение жара. Стоят на фоне дачного домика в Приозерном на утренней, еще залитой росой лужайке. В тот момент, когда все казалось гораздо проще. Июль, отпуск, звонкий смех Ксюши, Картошка – маленькая собачка Артема на руках у девушки. Веселый белый комок, прижатый к груди, как самое близкое сердцу существо.

Ксюша с фотографии смотрела прямо на Артема. Сидящего тут, в жаре и раздумьях. Чуть приподняв голову, чтобы подмигнуть в камеру.

Сердце пропустило удар. И тут же послышался ледяной голос здравого смысла. Артем поспешно отвел взгляд от экрана, заставляя себя удержаться в моменте. Сосредоточься, Распутин, таблица сама себя не высчитает. Это был просто глупый поцелуй. Невинный, ничего не значащий. Молодые девушки всегда тянутся к тем, кто старше. Доверяют, ищут опоры.

Угомонись и считай, препод.

Прокашляв осипшее горло, Артем без энтузиазма пролистал таблицу вверх и вниз. Потом выругался так, что университетские стены бы его осудили. Но слава богу, в коридоре никого не было. Никого, кроме молодой преподавательницы с его кафедры, которая сейчас расхаживала туда-сюда, громко ругаясь с управляющей компанией по телефону.

– Воды нет!

Елизавета Витальевна внезапно возникла в дверном проходе. Ее голос пробежал куда-то вглубь черепа неожиданным перепадом громкости. Никонова замерла, все еще требовательно глядя в телефон. Волосы собраны кое-как, подвязанная корявой шпилькой прядь выбилась и пересекла лоб.

– Дела. – Распутин сосредоточенно хмурился, проверяя, чтобы эксель нигде не выдал финт ушами.

– Ну, не вымою я гнездо на голове! – продолжала громко восклицать Никонова. – Артем Григорьевич, я в туалет сходить не могу!

– Сочувствую.

Последняя ее фраза прокатилась по коридору звонким эхом. Из лаборатории по соседству выплыл пожилой профессор. Увидев Елизавету, нервно кашлянул, почтительно закрыл дверь и двинулся прочь. Спина его скрылась за поворотом, оставляя за собой лишь пересуды. Никонова смущенно прикрыла лицо рукой, понимая, что крикнула громче нужного. Артем тихо посмеялся.

– Ужас. – Елизавета Витальевна посмотрела на удаляющуюся спину ученого. Потом перевела взгляд на Артема. – Так, нужно взять себя в руки. Что у нас с нагрузкой?

– У нас! – громко передразнил Распутин и вскинул взгляд. – У нас! Садись и считай, почему я один страдаю?! Елки-палки, Лиза, ни украсть, ни покараулить…

Она цокнула, взяла стул и демонстративно придвинулась ближе. Посмотрев на таблицу, нахмурилась. Распутин тут же осознал, что помощи от нее будет примерно столько же, сколько от открытого окна, которое должно было освежать воздух.

– Вам не жарко? – спросила Никонова, кивая на плотные брюки и рубашку, застегнутую на все пуговицы.

– Мне было бы жарко в любом случае. – Артем хрипло прокашлялся. Голова гудела все сильнее, а растущая лихорадка плавно забиралась в мысли. – Знаешь что, я передумал, отсядь. Кажется, у меня температура.

– Артем Григорьевич, вы же не разболеетесь прямо перед началом учебного года?

– Именно это я и планирую сделать. – Он вздохнул и размял шею. – Высчитаю вам нагрузку, отдам в деканат и пойду отлеживаться всю первую неделю занятий.

– Тогда я не буду отсаживаться, кашляйте бодрее. Я теперь тоже намерена пропустить первое косое расписание, которое выкатится с тысячей наложений.

– Студентов главное соберите, чтобы дети не пугались. – Распутин нажал на кнопку «Сохранить» и закрыл файл, устало потирая глаза. – Кураторов предупредите, чтобы были помягче.

– Студенты не сахарные, вы слишком уж с ними возитесь.

– Студенты – оплот университета, – серьезно заявил он. – Без них мы просто дурачки с бумажками, которые ходят туда-сюда. И наука будет никому не нужна, если ее некому будет передавать.

Он закрыл ноутбук и поднялся. Дело за малым – отнести файл в деканат, распечатать и спокойно дойти до аптеки. Кажется, температура уже к сорока градусам подбирается.

Или это просто так сильно жжется догорающий август.

– Вы главное нигде при профессорах наших не скажите, что студенты – центр университета, – усмехнулась Никонова ему в спину.

– Да мне, собственно, все равно. Я же не ученый. Просто поставлен тут нести доброе и светлое в юные умы. – Он остановился, тяжело вздохнув. – И стараюсь не отбить желание получать образование. Хотя бы в первые недели две.

– Логично.

– Распоряжение мое повторите еще раз.

– Собрать контакты студентов и держать руку на пульсе. Детей не пугать.

– Ценнейший сотрудник. – Распутин улыбнулся и вышел в коридор.

Отпуск должен был закончиться только через два дня. Только вот ощущение надвигающегося апокалипсиса с кривым расписанием и растерянными первокурсниками никак не давали спокойно лениться на диване в обнимку с Картошкой.

Как он и ожидал, многие группы студентов объединили, а нагрузка, которую он скрупулезно рассчитывал еще в мае, грозила превратить расписание в настоящий хаос. Не все преподаватели понимали, что в крупном университете образовательный процесс далеко не так организован, как хотелось бы. Тем временем деканат уходил в отпуск по очереди. А ответственные за мелкие, но важные аспекты работы иногда по часу игнорировали звонки.

Если вам нужен рецепт армагеддона – добро пожаловать в родной университет.

Но до преподавательского негодования ему не было никакого дела. Перед глазами то и дело вставала одна и та же картина: родители, которые привозят своих повзрослевших детей. Хаос переезда, взволнованная мама, которая так тепло обнимает на перроне и берет обещание, что ребенок всегда будет хорошо питаться, ходить на пары и делать домашнюю работу. И ребенок, который считает себя невероятно взрослым, пытается показать, что он и так все знает.

Ничего не могло быть трогательнее, чем новый пенал и чистая тетрадь, осторожно положенные на край парты. Словно символ начала пути, напоминающий о первых днях на первом курсе – о том волнении, которое непременно сопутствовало вступлению в новую жизнь. Аккуратно закупленные канцелярские принадлежности, надежды и ожидание, запах свежих страниц. Все это было как первая глава книги, которую первокурсник только начинает читать. И еще не подозревает, как сильно она изменит его самого.

Каждый студент – живой человек. Кто-то более трудолюбив, кто-то менее. Но они все люди, и всех Артем любил одинаково. Именно любил. Иногда раздражался, саркастично замечал, что срок сдачи можно было пропустить и на месяцок попозже. В шутку прятался от должников в туалете и громко оттуда заявлял, что третья пересдача – перебор. И все равно очень любил.

– Здра-а-асьте, Артем Григорьич!

Распутин едва не подавился воздухом. Резко обернувшись, увидел на лестничном пролете наверху два знакомых силуэта. Рыжие вихры развеселого третьекурсника Игнатьева, который даже минуту не мог посидеть спокойно. А рядом стоял его лучший друг Термитников – худощавый, с вечно задумчивым выражением лица. Однако его присутствие рядом с неугомонным Игнатьевым уже стало привычным для всех преподавателей.

– Игнатьев, у меня когда-нибудь сердце остановится от твоих воплей! – Артем усмехнулся, несмотря на показную строгость. – О, и Термитников тоже здесь. Куда игла – туда и нитка.

– Здравствуйте! – поздоровался Термитников, слегка помахав рукой.

– Как лето провели?! – слишком громко поинтересовался Игнатьев, перегнувшись через перила. Его голос звонко разнесся по коридору.

Внезапно позади распахнулась дверь, и чей-то раздраженный голос призвал к тишине. И кабинет тут же с грохотом захлопнулся.

– Доорались? – Распутин тихо рассмеялся. – Лето провел нормально, спасибо. А вы как?

– А мы уже караулим всех, долги сдавать! – с наигранно грустным вздохом произнес он. – А куда вы идете, Артем Григорьич?

– А вам все знать надо?

– Конечно! – воскликнул Игнатьев, но тут же обернулся, словно услышав что-то, и быстро подхватил спортивную сумку, валявшуюся у ног. – Ой, Артем Григорьич, мы побежали! Профессор пришел… До свидания!

– Давайте, – усмехнулся Распутин, наблюдая, как оба студента скрываются за поворотом коридора. – И не орите там!

Пока принтер в деканате лениво давился новой таблицей, Распутин прислонился к шкафу, не в силах нормально держаться на ногах. Он старался стоять как можно дальше от тех, с кем мог поделиться своими бациллами. Хотя, узнай они, что могут уйти на больничный и отделаться температурой, а не первой заполошной неделей, отреагировали бы как Никонова – подвинулись бы ближе и требовали покашлять.

– Почему меня турникет на первом этаже не пускал? – хрипло спросил Артем.

– Потому что у вас пропуск истек, – откликнулась сотрудница, что-то энергично печатая на клавиатуре. – Надо в бюро пропусков.

– Прямо сейчас?

– Конечно. Было же распоряжение летом.

Он запрокинул голову и шумно выдохнул. О, эти летние распоряжения. И неймется же людям.

– Там сейчас очереди по километру, – пробурчал он.

– Преподавателей пропускают без очереди. – Девушка даже не смотрела в его сторону, полностью сосредоточенная на документе. – Кроме того, сегодня у них там что-то сломалось. Дети почти все разошлись.

– И как им теперь пропуск делать?

– Раньше нужно было думать.

Как будто у всех родителей есть возможность привезти свое чадо за неделю до учебы.

Во всем виноваты студенты, кто бы сомневался.

– Схожу постучусь к ним. – Распутин размял шею. – Вдруг починились.

Ксюша

– Быть того не может! – Катя громко застонала и присела на мраморную ступень. – Закрыто!

Ксюша нахмурилась, оглядывая дверь бюро пропусков. Конечно, именно в тот день, когда они нашли время, там все сломалось. Точнее, судя по объявлению, уже должно было наладиться. Только мало ли что на стене написано…

– И что делать? – протянула Катя, подпирая подбородок руками. – Будем ждать?

– Чтобы к нам кто-то вышел? – Ксюша фыркнула.

– А есть идеи получше?

Катя перевелась в конце прошлого года. И, как это часто бывает, за ее переходом выстроилась целая вереница бюрократических проблем. Пропуск ей решительно не продляли. И не хотели заносить в университетские базы.

И теперь Ксюша ходила за подругой как преданный пес. А несчастная подруга пыталась заверить все перезачеты в деканате, получить все пропуски и наконец-то добыть исправленные зачетку и студенческий.

– Попробую постучаться. – Катя поднялась и подкралась к двери. Осторожно побарабанив костяшками по деревянной поверхности, заглянула внутрь. Молодой сотрудник что-то гаркнул, и подруга тут же закрыла дверь, краснея до кончиков ушей.

– Кошмар, – обиженно проговорила она. – Даже временный не дадут. Просто сказали дверь закрыть и все.

– Вежливые до безобразия.

Подруга вернулась на исходную, присаживаясь рядом с Ксюшей. Они задумчиво смотрели на объявление, бессовестно лгавшее о том, что процесс должен был пойти больше часа назад.

– Что за базар-вокзал? Почему сидим на ступенях?

Они одновременно вскочили на ноги.

У Ксюши в груди все сжалось, словно сердце пропустило удар. А затем застучало так громко, что, казалось, его могли услышать окружающие.

Артем. Черный костюм, вид академика, вычерченный жесткой грозной линией. Он стоял, уперев руки в бока, с выражением легкой строгости на лице. Заметив знакомое лицо, Распутин улыбнулся. И эта теплая улыбка едва не заставила Ксюшу броситься к нему на шею.

Она его почти не узнавала таким – резковатым, с напряженными чертами лица и присущей преподавателям академической строгостью. Но глаза… Их серая глубина ничем не отличалась от того теплого сияния, которым она любовалась в их летние встречи.