Дом, который меня ждал

Глава 1. Кастрюля

Автобус трогается, я ещё не села. Кастрюлю держу обеими руками, за поручень цепляюсь локтем.

Борщ едет через полгорода, к Максиму: «мам, ты же всё равно едешь». Вообще-то я не ехала. Но теперь еду.

Мне пятьдесят девять. Кастрюля весит четыре килограмма. В сумке на плече ещё сметана и сироп от кашля для Ильи; название я переписала с коробки на бумажку, буква в букву, а то в аптеке дадут похожее.

Женщина у окна подвигается, я сажусь и ставлю кастрюлю на колени. Октябрь, перчатки остались дома на комоде, и я грею ладони о крышку. На левой, с внешней стороны, старый ожог, гладкий; тепла он не чувствует. Борщ я сняла с плиты в пять, всё рассчитано: к семи он у них, к половине восьмого разогрет.

Напротив девочка лет двадцати везёт торт. Держит коробку на вытянутых руках и смотрит поверх неё в окно. Коробку ей, судя по рукам, доверили первый раз. У меня кастрюли ездят на коленях. Тридцать шесть лет.

В кармане пальто звонит телефон. Замолкает. Звонит опять. Так звонит Максим: короткими очередями, пока не возьмут. Взять я не могу, рук у меня две, и обе заняты его ужином.

На мосту, где автобус стоит всегда, я перехватываю кастрюлю одной рукой и достаю телефон. Три пропущенных. И сообщение:

«Мам, ты скоро?»

Опаздываю я на пятнадцать минут. Автобус тут ни при чём, виновата аптека: очередь, две кассы, работала одна. Пока мы ползём с моста, я собираю из этого объяснение. Спрашивать меня никто не будет. Я это знаю и всё-таки дошлифовываю про кассы.

От остановки до их подъезда двести метров. Дверь открываю плечом. Оно у меня натренировано лучше всего остального.

Максим открывает с телефоном у уха, кивает мне вглубь квартиры и одними губами говорит: привет. Кастрюлю забирает из рук, не глядя, и несёт на кухню сам. Помнит, что тяжёлая. В трубке у него что-то срочное, со склада.

В кухне Ирина уже снимает с моей кастрюли крышку.

— Ой, ну зачем, Татьяна Сергеевна. У нас же всё есть.

— Есть, — говорю я. — Сметаны нет. Я привезла.

На плите у них правда стоит суп, маленькая кастрюлька на два раза. Ирина отодвигает её вглубь, к стенке.

Из комнаты выглядывает Илья, машет мне и исчезает: у него там мультики.

Так. Сироп на полку, сметану в холодильник, борщ переливаю в их кастрюлю, широкую, с отбитой ручкой. Я знаю в этой кухне каждую полку: сама расставляла, когда они въехали, и с тех пор здесь ничего не сдвинули с места, только мою тёрку убрали в дальний ящик, к тому, чем не пользуются. Свою кастрюлю мою и вытираю. Потом вытираю ещё раз, полотенце всё равно уже в руках. Она у меня одна такая, с толстым дном, холодец на Новый год я варю только в ней. Убираю в сумку.

Ирина наливает мне чаю. Выпиваю его стоя, между плитой и холодильником: так быстрее.

Максим заканчивает со складом, спрашивает, как я доехала, и открывает холодильник раньше, чем я отвечаю. Доехала я нормально.

— Мам, у тебя документы на квартиру где лежат? — говорит он в холодильник.

— В комоде, в синей папке. А зачем тебе?

— Выписку заказать. Ну, для банка, формальность. — Он закрывает дверцу и хлопает себя по карманам, хотя ключи его лежат тут же, у хлебницы. — Мам, и доверенность твоя ещё действует? Я сам схожу, не бегай.

Выписку заказывают без всякой доверенности. Я свожу бумаги трёх ТСЖ и знаю это лучше него.

— Хорошо, — говорю я.

Я говорю «хорошо» примерно двести раз в неделю. Ни одного из них никто не считал.

Глава 2.Яблоки

Цифра не сходится.

Я вижу это на второй странице презентации, на четвёртой минуте планёрки. По трём нашим домам у Данилы выходит ровно, рубль в рубль. Вот это «ровно» мне и не нравится: живой дом никогда не выходит ровно. Живой дом всегда должен кому-то копейки.

Отчёт за третий квартал мы сдаём в пятницу. Свожу его я. Рассказывает о нём теперь Данила.

Он стоит у экрана с лазерной указкой. Нас в комнате трое. Данила у нас полгода, зарплату нам платит не он, но планёрки теперь его. Смету квартала он оптимизировал: слил «текущий ремонт» и «благоустройство» в одну строку «инфраструктура», и в этой строке у него всё сходится. Слайды красивые. Цифры стоят в них, как сервиз в серванте: парадные, и никто их не трогал.

— Смотрите, коллеги. Если брать цифры в динамике, по всем трём объектам у нас синергия.

По диаграмме плывут голубые сектора. Дом на Куйбышева, где с августа разрыт двор, выглядит в них лучше всех.

Данила говорит «синергия». Я жду слова «смета». Он до него не доходит.

— Вопросы? Вопросы — это классно, — говорит он.

— В седьмой строке расхождение, — говорю я. — Четыре тысячи восемьсот двенадцать.

Данила снимает точку указки со слайда, ведёт её в мою сторону и гасит.

— Татьяна Сергеевна, мы ушли от постатейного учёта. Это старая методика.

— По банку не сходится. Банк у нас постатейный.

— Окей, я посмотрю, — говорит он и листает дальше.

Смотреть он не будет. Меня это уже не очень задевает. Раньше задевало.

Вика, стажёрка, смотрит на меня, потом на него. Ей ещё интересно, кто из нас прав: она думает, это должно выясниться.

Под конец Данила раздаёт домашнее задание: до пятницы подумать, чего каждый из нас хочет от четвёртого квартала. Вика записывает вопрос в тетрадь дословно. Я не записываю. Про кварталы я знаю всё.

Уйти я сегодня собиралась в пять, как написано у меня в договоре. Дел на вечер никаких. Захотелось попробовать: один раз встать и уйти вовремя.

В половине пятого я открываю оборотку по второму дому и иду искать свои четыре восемьсот двенадцать. Сначала начисления: там чисто. Потом подрядчики, июль, август, сентябрь, акт за актом против выписки. Расхождение на такую сумму почти всегда значит одно: что-то заплатили дважды.

Нахожу за двадцать минут. Акт от четырнадцатого июля, подрядчик «Тепловик», промывка системы отопления, четыре тысячи восемьсот двенадцать рублей. Проведён в июле. И проведён ещё раз, тем же числом, три недели назад: Вике отдали разнести первичку за квартал, чтобы к отчёту у Данилы всё лежало в базе.

Вика сидит через стол от меня. Печатает быстрее всех в конторе, вслепую, двумя руками. Когда мимо проходит Данила, вынимает из уха наушник и потом долго не решается вставить обратно. Ей двадцать. В свой первый день она спросила у меня, где здесь моют кружки, и с тех пор мы разговаривали два раза: про кружку и про дырокол.

Если завтра я покажу расхождение вслух, Данила пойдёт искать виноватого и найдёт быстро. У Вики испытательный срок до ноября.

В пять она собирает сумку и по дороге останавливается у моего стола.

— До свидания, Татьяна Сергеевна. Здорово, что отчёт сошёлся, да? Данила сказал, по всем домам ровно.

Ей всерьёз нравится, что ровно. Три недели в конторе, а уже болеет за баланс.

— Хорошо, — говорю я.

Пальто у меня уже на коленях. Я вешаю его обратно на спинку стула.

Она уходит. Я остаюсь. Автобус у меня всё равно в шесть двадцать. Контора пустеет за полчаса; последним, ни с кем не прощаясь, уходит Данила.

Я сторнирую лишнюю проводку, подкалываю акт на место, свожу июль, потом август, потом весь квартал по всем трём домам подряд, и посреди этой чужой, никому не видной работы мне становится так спокойно, как не было всю неделю, и я ловлю себя на том, что тяну время: выравниваю то, что можно не выравнивать, проверяю то, что уже сошлось.

Теперь у Данилы всё сходится по-настоящему. Он будет уверен, что так и было. Вика не узнает никогда. Ошибки нет, и меня в этой истории тоже нет: я вычистила её вместе с собой.

Мне хорошо. Вот что стыдно.

Ухожу без двадцати шесть. По дороге к остановке составляю объяснение: задержалась по работе, квартальный отчёт. Спрашивать никто не будет. Я всё равно довожу его до остановки.

Дома переодеваюсь и ставлю чайник. Сообщений нет. Значит, сироп помогает и кашель у Ильи тише.

В восьмом часу в дверь звонят: два коротких, с паузой. Так звонит Галина. Мы дружим тридцать лет, с тех пор как сидели через стол в жилконторе. Пятый этаж она взяла с двумя пакетами и теперь дышит через слово, но пакеты не отдаёт: доносит до кухни сама.

— Ты ела?

— Ела.

— Что?

Я вспоминаю на секунду дольше, чем следует.

— Понятно, — говорит Галина и ставит греть то, что у неё в верхнем контейнере. В контейнере котлеты и две картофелины. Верхний контейнер у неё всегда для меня; что в нижних, я не спрашиваю.

Яблоки она высыпает в мою большую миску. Их много, штук двадцать, мелкие, с бочками. Пахнут лучше, чем выглядят. Одно, с целым боком, Галина обтирает рукавом и кладёт мне под руку.

— По акции. Взяла две сетки, больше в руки не давали.

— Куда мне столько?

— Компот, — говорит она, и вопрос закрыт.

Достаю к чаю сушки. Галина к ним не притронется, но с сушками стол считается накрытым.

Новости у неё за неделю такие: у внука лезет зуб, у зятя стучит в машине что-то дорогое. Всё как у людей. Себя в этих новостях у неё нет ни одной строкой.

Потом она спрашивает про моё, и я рассказываю про отчёт. Про акт, который погулял по базе дважды. Про Вику с её наушником.

— И никто, значит, не узнал.

— Никто.

— И спасибо тебе никто не скажет.

— За что? Ошибки же нет.

— Вот я и говорю. — Галина подливает себе. — Девчонке повезло, пусть работает. А тебя кто так прикроет?

— Меня не надо прикрывать. Я не ошибаюсь.

— Вот это и страшно, Тань.

Я мою свою чашку и ставлю на сушилку. Потом вытираю стол. Стол сухой.

— Нас сегодня спросили, чего мы хотим, — говорю я. — Данила. До пятницы каждый должен подумать, чего он хочет от четвёртого квартала.

— Чего хотите вы или чего хочет квартал?

— Он не уточнял.

Галина хмыкает и отставляет чашку.

— А ты что скажешь?

— Пока ничего. — Я складываю полотенце. Потом разворачиваю и складываю ещё раз, по другой линии. — Про любой из наших домов я тебе до рубля скажу, чего он хочет. Крыша, опрессовка, стояк в третьем подъезде, двор на Куйбышева. А про себя…

— Тань, ну какие желания. Нам с тобой по пятьдесят девять, — говорит Галина и берёт себе самое мятое яблоко. — Желания — это к молодым. У них ещё есть время ошибаться.

Она права. Я никогда не проверяла эту цифру.

Глава 3.Ножницы

«Мам, ты гирлянду нашу не выкинула? Ёлочную. Достань, пожалуйста, я в субботу заскочу».

Гирлянду я не выкинула. Гирлянда их собственная, но живёт у меня: в их квартире кладовки нет, в моей есть антресоли. Пока я набираю ответ, приходит второе сообщение:

«Нам до восьмого надо. Ирина записала на фотосессию, новогоднюю. В декабре этот фотограф в два раза дороже».

Так что Новый год у них в этом году восьмого ноября.

«Хорошо».

Стремянку я достаю из-за шкафа, и тут звонит телефон.

— Мам, ты сообщение видела? Про гирлянду.

— Видела. Достану.

— Она вообще горит? Она с позапрошлого года лежит.

— Проверю.

— Ты только сама не лезь, ладно? Попроси соседа. Или я пораньше заеду и сам. — На фоне у него склад, кто-то спрашивает про паллеты. — Ну всё, мам, мне тут привезли. В субботу.

— Хорошо, — говорю я и ставлю стремянку под антресоли.

Антресоли у меня в прихожей, над дверью, глубокие, в две коробки глубиной. До дверец два метра семьдесят, во мне метр шестьдесят два. Разницу закрывает стремянка.

Стремянка старая, я тяжелее, чем была. Договорились: она не складывается, я не тороплюсь.

Под короткую ножку подкладываю сложенный вчетверо лист старого календаря, пробую рукой: не качается. С коленом на лестницах у нас тоже всё отработано: правая нога идёт первой, левая подтягивается, на каждой ступеньке пауза. Четыре ступеньки, три паузы. Наверху держусь за косяк.

Дверцы поддаются туго, с пылью. Пыль оседает на рукав, стряхивать буду внизу. Коробки стоят, как я их поставила: «ёлка» с краю, за ней «банки», у стенки «Илья, лыжи». Банки тоже их: Ирина закрывает осенью лечо, хранить у них негде. Лыжи Илья перерос за одну зиму. Подписи на коробках все мои.

Тяну «ёлку» на себя, и за ней, вплотную к стенке, открывается ещё одна коробка, поменьше. На боку фломастером, выцветшим до серого: «разное». Тоже моя рука.

Можно не трогать. Но стремянка уже разложена, а второй раз за день я её раскладывать не стану. Снимаю обе. Вниз коробки едут по одной, прижатые к груди; ступеньки те же, пауз больше. «Ёлка» лёгкая. «Разное» тяжелее, чем выглядит.

Гирлянду проверяю сразу, от розетки: горит вся, ровно. Сматываю её восьмёркой, убираю в пакет, пакет вешаю на ручку входной двери. В субботу вопросов не будет.

Ставлю чайник и возвращаюсь в комнату, к столу. Придвигаю лампу.

Скотч на «разном» пожелтел и отходит сам, только потяни за угол. Крышка примята: сверху стояло что-то тяжёлое. Гирлянда и стояла.

Сверху газетный свёрток. Газета серая, ломкая по сгибам; разворачиваю на весу, над столом.

Садовые ножницы. Мамины. Кованые, тяжёлые, с прямыми лезвиями; кольца ручек обмотаны синей изолентой, чтобы не давило ладонь, и изолента затёрта до гладкого. Мама резала ими малину, обрезала яблони и один раз, перед первым сентября, мою чёлку. Лезвия смазаны; масло за эти годы высохло в жёлтый воск. Пробую ход: мягкий, без люфта. Пробую на газетном краю: режут ровно, без замина. У мамы инструмент жил десятилетиями.

Я оглядываюсь на дверь комнаты. В квартире никого нет и быть не может. Коробка моя, и ножницы теперь тоже мои, а сижу я с ними, будто вскрыла чужую посылку.

Протираю лезвия краем газеты и заворачиваю обратно, по тем же сгибам.

Под свёртком ключ. Длинный, от врезного замка, на проволочном кольце; к кольцу привязан обрывок бечёвки, узел затянут намертво. Такой замок закрывается на два оборота; наш всегда заедал на втором. Дом в Кленовке я продала в девяносто шестом. Ключ, выходит, тогда не отдала.

Взвешиваю его на ладони. Кладу рядом со свёртком.

Ещё в коробке бумажный пакетик, мягкий от времени. Надпись расплылась, читается только «…смесь». Внутри пересыпается мелкое, сухое. Семена. Кладу на стол, не вскрывая. Под ними пара брезентовых рукавиц, новых, ни разу не надёванных.

На дне тетрадь в клетку. Школьная, двенадцать листов, обложка когда-то была зелёной, углы сточились до мягкого. Схожу на кухню за очками для близи, возвращаюсь, сажусь.

Тетрадь открывается сама, на развороте, который держали чаще других.

На развороте карандашом расчерчен участок: дом, от крыльца дорожка, шесть грядок с номерами, теплица вдоль южного забора с пометкой «три на шесть», три кружка в ряд с подписью «яблони», а у дальнего забора квадрат, заштрихованный часто-часто, и отдельно, мелко: «скамейка». Скамейка нарисована сбоку, в профиль: три доски и две ножки.

Дом нарисован в два окна. Над трубой три косых штриха: дым.

Дорожка прорисована двойной линией, внутри точки. Гравий.

Палец сам идёт по дорожке, от крыльца до скамейки. Я убираю руку.

Под номерами грядок, на полях, расшифровка: морковь со свёклой, зелень, клубника в два ряда. Грядки пронумерованы по порядку. Пересчитываю, хотя считать тут нечего. Шесть.

На левой странице списки: что сажать в первый год, что во второй. Второй год расписан подробнее первого. За теплицей три галочки подряд и приписка: «смородина, у Нюры взять отводки». На последнем листе, с конца тетради, столбиком сорта яблонь: антоновка, белый налив, штрифель. Против каждого галочка.

Внизу разворота, в правом углу, чертёжная подпись: «Т. Ковалёва, 1996». Почерк мой, только буквы прямее.

Я снимаю очки, протираю их подолом кофты, надеваю обратно.

Дальше смета: саженцы, плёнка на теплицу, доски, гвозди. Плёнка взята с запасом, десять процентов на раскрой. Отдельной строкой: «скамейка: бесплатно, доски есть». Цены девяносто шестого года, в тысячах, ещё до деноминации. Итог подведён и подчёркнут дважды. Проверяю столбик в уме. Сходится до рубля.

Закрываю тетрадь. Карандаш не выцвел нисколько. Грифель вообще держится дольше чернил: чернила уходят лет за двадцать, по архиву ТСЖ проверено.

Чайник на кухне давно отщёлкнул. Я так и не налила. Наливаю теперь, приношу чашку в комнату и ставлю на дальний край стола, подальше от тетради.

Складываю всё, как лежало: тетрадь на дно, рукавицы и свёрток на неё, ключ и семена сбоку. Семена перекладываю дважды, пока не встают на место. Так коробка закрывается ровнее.

Ничего особенного в ней нет: ножницы, ключ, тетрадь.

Старый скотч не липнет. Приношу новый и заклеиваю по старому шву, в два слоя. Фломастер в ящике есть, но надпись я не обновляю.

Наверх коробка едет тем же порядком: четыре ступеньки, три паузы. Ставлю её на место, к самой стенке, и задвигаю за «банки», глубже, чем она стояла. Дверцы прикрываю до упора.

Стремянка складывается с третьего раза. Убираю её за шкаф и иду мыть руки: ладони после антресолей серые.

В аптеку я собиралась завтра, с утра. Одеваюсь и иду сегодня: рецепт всё равно со вчерашнего дня в сумке, срок у него до конца месяца. И в квартире натоплено, душно.

Перед выходом проверяю газ и дверь. Газ выключен, дверь заперта. Проверяю ещё раз. Рецепт перекладываю в карман пальто, к ручке.

На улице конец октября, темнеет рано, фонари уже горят. До аптеки восемьсот метров: гаражи, потом остановка, за остановкой зелёный крест, горит до восьми. По дороге прикидываю субботу: гирлянда готова, можно успеть испечь пирог с яблоками, полпакета осталось от Галины. В аптеке, кроме рецепта, взять пластырь: у Ильи вечно коленки.

У гаражей пахнет холодным железом и палыми листьями. Вдоль дороги идёт собака. Крупная, белая с рыжим, без ошейника. Идёт впереди меня, шагах в двадцати, держится кромки асфальта, не суетится, углы не обнюхивает. Шерсть густая, чёсаная. Чья-то.

Я оглядываюсь: не идёт ли кто за ней с поводком. Никто не идёт.

На остановке стоят человек пять, подсвеченные снизу телефонами. Мне до остановки метров пятьдесят.

В кармане тренькает телефон: Максим прислал время, в субботу к одиннадцати. Ответить я не успеваю.

Собака сходит с кромки на проезжую часть. Наискосок, не прибавляя шага.

Из-за гаражей выворачивает машина, быстро, дорога пустая.

Машина не тормозит.

Люди на остановке ахают одинаково, как в кино, и одинаково не двигаются.

Глава 4.Шарф

Собаку подбрасывает и кладёт на асфальт у бордюра. Машина уходит, набирая скорость. Я тридцать лет запоминаю цифры с первого взгляда, а тут стою, смотрю вслед, и номер уплывает вместе с машиной.

Секунды две тихо. Потом собака начинает кричать. Лай я слышала всякий, такого не слышала: высокий, ровный, на одной ноте, без вдоха. Она пытается встать, передняя половина поднимается, задняя остаётся лежать, и она падает мордой в асфальт и кричит дальше.

— Сама выскочила, — говорит мужчина в кепке. Никому. Просто чтобы прозвучало.

Женщина с коляской разворачивает коляску спиной к дороге. Остальные стоят. Нас на остановке человек семь, и все мы стоим уже секунд десять.

Потом я иду через газон. Трава мокрая, октябрьская, туфли сразу тяжелеют. Мне вслед советуют: осторожно, женщина, цапнет. Совет правильный. Помощи в нём нет.

Она лежит на боку и гребёт передними лапами. Задние не двигаются вовсе, и от бедра по асфальту тянется тёмное. Белая с рыжим, лохматая, морда узкая, глаз светлый, почти прозрачный. Ошейника нет. Килограммов двадцать. В кастрюле с борщом четыре. Здесь пять кастрюль.

Я сажусь на корточки и протягиваю руку. Она вскидывает голову и щёлкает зубами у самого запястья. Сухо, как степлер.

Так. Понятно.

Я оглядываюсь на остановку. Мужчина в кепке смотрит. Женщина с коляской смотрит. Помогать никто не идёт, и это по-своему честно: ещё утром я бы тоже стояла и смотрела.

Сзади шипит дверями автобус и забирает остановку целиком, вместе с советами. Мы остаёмся вдвоём.

Пальцы вспоминают раньше, чем я успеваю решить: в Кленовке сбитым собакам первым делом вязали морду. Сорок лет этому знанию, я была уверена, что оно давно списано. Лежало, оказывается, наготове. Я снимаю шарф, набрасываю ей на морду сверху, пока она мотает головой, оборачиваю дважды и затягиваю под челюстью, концы вывожу за уши. Она дёргается всем телом, скребёт когтями по асфальту, и на секунду мне кажется, что узел не удержит. Удерживает. Крик становится глуше, из него уходит звон. Завязываю второй узел. Первый бы держал и так.

Без шарфа октябрь сразу подбирается ближе, под воротник. Ничего. Мне сейчас будет жарко.

— Тихо, — говорю я ей. — Тихо.

Она смотрит на меня одним глазом и дышит часто, мелко, с сипом. Под моей ладонью, на загривке, шерсть сбита в колтуны и тёплая внизу, у кожи.

Первая машина объезжает нас по дуге. Вторая тоже, притормозив, чтобы рассмотреть. Третья, с шашечками, останавливается. Водителю за пятьдесят, на зеркале ёлочка, чехлы в клетку, чистые.

— Куда?

— В ветеринарную. Круглосуточную.

Он перегибается через сиденье и видит собаку.

— Э, нет. Ну нет. Я только с мойки.

— Я постелю пальто. И пятьсот сверху.

Он жуёт губу. Собака кричит сквозь шарф, ровно, не сбиваясь.

— Не заразная хоть?

— Только для тех, кто стоит и смотрит.

Секунду он смотрит на меня. Потом тянется назад и открывает заднюю дверь. Из машины не выходит.

— Есть круглосуточная, на выезде, — говорит он в лобовое стекло. — Дочка туда хомяка возила.

Пальто ложится на сиденье подкладкой вверх. Химчистка четыреста рублей; я вношу их в смету раньше, чем поднимаю собаку.

Сумку перекидываю за спину, чтобы не болталась под локтем. Приседаю. Спина сразу предупреждает, что она в этом не участвовала с две тысячи шестого, с кладовки. Участвовать всё равно придётся.

Я подсовываю ладони под неё, под лопатки и под таз, поднимаю с асфальта вместе с грязью, кровью и мелким гравием, и десять шагов до машины прохожу так ровно, как не ходила никогда: уронить нельзя. Она кричит мне в ухо и один раз бьёт головой снизу в подбородок. В глазах вспыхивает. Ничего. Идём.

На сиденье укладываю её задом к спинке, придерживаю голову, залезаю следом. Дверь захлопываю на себя, не глядя. Таксист трогается мягко, без рывка. Умеет, когда хочет.

В машине она замолкает и начинает мелко дрожать. Голова у меня на колене, шарф мокрый насквозь. Кровь у неё тёплая: правой ладонью я это чувствую. Левой, там, где ожог, не чувствую ничего.

Из-под собаки, из кармана пальто, звонит телефон. Короткими очередями, пока не возьмут. Так звонит Максим. Взять я не могу: рук у меня две, и обе заняты.

Телефон замолкает, ждёт и заходит на второй круг. Собака вздрагивает под ладонью в такт звонку. На третьем круге он сдаётся.

— Чья хоть? — спрашивает таксист в зеркало.

— Не знаю.

— А везёте.

— Везу.

Он качает головой и молча двигает рычажок печки до упора.

— Им тепло надо, — говорит. — У меня кобель был.

Я начинаю считать. Такси со счётчиком и надбавкой выйдет тысячи в полторы. Приём у платного терапевта тысяча восемьсот, собачий врач вряд ли дешевле. Снимок. Если перелом, то операция, а после слова «операция» у меня нет цифр, и сумма растёт сама, без моего участия. На четырёх тысячах я себя обрываю: на коленях у тебя живое, а ты сводишь смету. Досчитываю до семи и перестаю. Со сметой у меня хотя бы не трясутся руки.

Где-то на полпути она перестаёт скулить совсем. Это хуже крика. Я кладу руку ей на бок. Бок ходит, часто и неглубоко. Считаю вдохи, сбиваюсь, начинаю заново. За окном мост, тот самый, на котором автобус стоит всегда. Сегодня проезжаем без остановки.