Всё успела. Осталось пожить

Глава 1. Идеальное утро

Марина проснулась в пять тридцать девять, за минуту до будильника.

Будильника у неё не было лет двадцать. Организм давно понял расписание и больше не спрашивал.

Она полежала ровно столько, сколько нужно, чтобы разложить день. Рейс в Казань в девять пятьдесят. Переговоры в час. Обратный — в семь. Между ними одиннадцать пунктов, ни одного лишнего.

Хороший день. Плотный.

Внизу пахло кофе. Галина Петровна накрыла завтрак как обычно: омлет из двух белков, половина грейпфрута, чёрный кофе и свежая газета. Газету в доме не читал никто, но Марина считала, что на столе у серьёзного человека она должна лежать. Газета лежала, как в приёмной стоит фикус.

— Доброе утро, Марина Викторовна. Сергей Николаевич звонил. Просил передать, что не срочно.

— Значит, срочно, — сказала Марина и взяла телефон.

Сергей не ответил. Это было на него не похоже, и Марина отметила это так же, как отмечала падение продаж в Самаре: без паники, но с пометкой на полях.

Галина Петровна поставила рядом с чашкой бумажный пакет.

— Пирожки с капустой. В дорогу.

— Спасибо, Галина Петровна, я в дороге не ем.

— Знаю, — сказала Галина Петровна. — Толику отдадите.

Пирожки Галина Петровна пекла дома по воскресеньям и по понедельникам приносила в пакете из-под хлеба. Марина за семь лет так и не научилась отказываться. Толик за это время поправился на девять килограммов и считал Галину Петровну святой.

В прихожей Марина задержалась у зеркала. Тёмно-синий костюм, туфли на среднем каблуке, короткая стрижка, седина у висков, которую она не закрашивала из принципа. Принцип был простой: если мужчине с сединой доверяют большие контракты, то и ей доверят. Пока доверяли.

Очки для чтения она убрала поглубже в сумку. Очки были из другого принципа: их никто не должен видеть.

Дом был большой, светлый и правильный. Двенадцать лет назад архитектор называл это «светом и воздухом». Света и воздуха получилось много. Людей — мало. На огромной кухне готовила Галина Петровна; сама Марина включала там кофемашину и иногда свет.

Толик уже стоял у ворот. Он всегда приезжал на десять минут раньше, потому что однажды, девять лет назад, приехал на две минуты позже. Марина тогда ничего не сказала. Толик запомнил на всю жизнь.

— Шереметьево? — спросил он, хотя знал.

— Да. И не через Ленинградку, там с утра стоят.

— Уже объезжаю, Марина Викторовна.

Толик включил радио, негромко. Он любил старые песни и делал вид, что Марина не замечает. Марина замечала. Иногда шевелила губами на припеве, и тогда уже Толик делал вид, что не заметил.

Сообщение от Сергея пришло, когда они выехали на трассу.

«Видела письмо от сети? Не дёргайся. Я с ними на связи, к обеду предложу вариант».

Марина открыла письмо. Федеральная сеть, через которую продавалась почти треть «Марусиной кухни», вежливо сообщала: с первого октября закупочная цена на всю линейку снижается на двенадцать процентов. В противном случае продукция будет выведена из ассортимента в тридцати двух регионах. С уважением.

Марина перечитала «с уважением» дважды. Ей всегда нравилось, как люди ставят это слово в конце писем, после которых хочется кого-нибудь уволить.

«Какой вариант?» — написала она.

«Мягкий», — ответил Сергей.

«Позвоню из зала».

* * *

В бизнес-зале было тихо и дорого. Мужчины в одинаковых пиджаках смотрели в одинаковые ноутбуки. Над баром висел телевизор, и там, между прогнозом погоды и новостями, как раз шла реклама.

Уютная кухня. Окно с геранью. Круглолицая бабушка в фартуке помешивала что-то в кастрюле половником и подмигивала зрителю.

— «Марусина кухня», — сказал ласковый голос. — Как дома. Только быстрее.

Бабушку Марусю придумали двадцать лет назад в маленьком агентстве на Бауманской. Художница спросила, откуда название, и Марина честно ответила: мама в детстве звала её Марусей. Художница умилилась и нарисовала то, что нарисовала. Марина не стала спорить. Бабушка продавала.

Настоящая Маруся сидела в кресле у окна, в сером костюме, с чёрным кофе, и не варила пельмени лет пятнадцать. Своих — тем более.

Мужчина за соседним столиком посмотрел на экран, потом на Марину, потом снова на экран. Бабушка с половником и женщина в сером костюме в одну картинку не сложились. Он вернулся к ноутбуку.

Она набрала Сергея. На этот раз он ответил сразу.

— Слушаю.

— Двенадцать процентов, — сказала Марина.

— Двенадцать процентов, — согласился Сергей.

— И какой у тебя мягкий вариант?

Сергей рассказал. Он всегда говорил медленно, будто экономил слова на старость. Четыре процента, но только на две самые ходовые позиции. Совместная новогодняя акция за счёт их маркетингового бюджета. Встреча с категорийным менеджером на следующей неделе. Сеть уступит. Им тоже не хочется перед праздниками искать, чем заставить сорок метров полки.

— Недели три переписки, — сказал он. — Но уступят.

Марина слушала и смотрела, как на экране бабушка Маруся раскладывает пельмени по тарелкам. Пельмени были нарисованные, но всё равно выглядели аппетитнее настоящих.

Вариант был хороший. Разумный. Взрослый.

— Хороший вариант, — сказала она. — Серёжа, ты же знаешь, я тебе полностью доверяю.

В трубке помолчали. Сергей тоже знал, что бывает после этой фразы.

— Дай мне прямой номер Гордеева, — сказала Марина.

— Марин.

— Номер.

Номер пришёл через десять секунд. Без комментария. Сергей умел молчать даже в переписке.

Коммерческий директор сети взял трубку со второго гудка и сразу заговорил тоном человека, которого застали в пижаме.

— Марина Викторовна, какими судьбами, я как раз собирался вам…

— Игорь Павлович, доброе утро, — сказала Марина. — Я коротко, у меня посадка. Лечу в Казань. Вы знаете, к кому.

Он знал. В Казани у сети был конкурент, которого сеть не любила так, как не любят бывших жён.

Марина не спорила о процентах. Проценты — разговор для людей, у которых много свободного времени. Она сказала, что к Новому году у «Марусиной кухни» выходит новая линейка, и сеть может получить её первой, эксклюзивно на два месяца. По старой цене. Или не получить ничего. Если письмо не отзовут до полудня, она сама уберёт продукцию из всех тридцати двух регионов, не дожидаясь, пока это сделают за неё.

— Сорок метров пустой полки в декабре, — сказала она. — Заполнять будете тем, чего ваш покупатель не знает. Я бы на вашем месте не рисковала. Но я не на вашем месте.

Гордеев засмеялся. Смех вышел неуверенный, как у человека, который не понял, пошутили с ним или нет.

— Марина Викторовна, ну зачем так резко. Произошло недоразумение. Юристы перестраховались, я разберусь.

— Разберитесь до двенадцати, — сказала Марина. — Хорошего дня.

Она посмотрела на часы. Семь минут.

«Письмо отзовут, — написала она Сергею. — Новая линейка у них эксклюзивом на два месяца, по старой цене. Скидок нет».

«Понял», — ответил Сергей.

Через минуту пришло второе сообщение:

«Можно было и за три недели».

«Можно, — написала Марина. — А зачем?»

Сергей не ответил.

* * *

Посадку объявили вовремя. Марина прошла в самолёт одной из первых, села у окна и пристегнулась раньше, чем стюардесса успела улыбнуться.

Она всегда садилась у окна. Если что-то случится, она хотела это видеть. Кто-то должен контролировать ситуацию, даже если ситуация на высоте десяти тысяч метров.

— Томатный сок, пожалуйста, — сказала она.

— После взлёта, — ласково сказала стюардесса.

— Сейчас, — сказала Марина.

Сок принесли сейчас.

Томатный сок был ритуалом. Марина не знала, помогает ли он, но за все годы перелётов ни один самолёт с её томатным соком не упал. Статистика есть статистика.

Про страх не знал никто. Ни Сергей, ни Алина, ни Толик, ни женщины из финансового отдела, уверенные, что Марина Викторовна не боится вообще ничего, включая налоговую. Триста с лишним раз она поднималась в воздух с одним и тем же чувством: сейчас всё закончится. Потом выходила в очередной аэропорт и ехала на совещание. Поезд до Казани шёл всю ночь, а ночь у Марины всегда была уже чем-то занята.

Самолёт разбежался. Марина улыбнулась соседу, молодому человеку в худи, той улыбкой, какой на переговорах улыбаются перед отказом, и незаметно взялась за подлокотник.

Молодой человек её улыбки не увидел. Он уснул ещё до того, как закрыли дверь. Марина смотрела на него с чувством, очень похожим на зависть: рюкзак, наушники и полное доверие к гражданской авиации.

Земля ушла вниз. Где-то внутри Марины тоже что-то ушло вниз и осталось там до набора высоты.

Марина начала считать. Когда-то она прочитала, что самые опасные — первые девяносто секунд после взлёта. Правда ли это, не проверяла. На сорока семи самолёт заложил вираж. Марина начала заново.

Тряхнуло. Раз, другой.

Марина знала цифры: самолёт безопаснее дороги в аэропорт, даже если за рулём Толик. Цифры были правильные. Не помогали.

Когда самолёт выровнялся, она заставила себя посмотреть в окно.

Внизу, в разрыве облаков, лежали поля, перелески и серая лента шоссе. Рядом, по тонкой нитке рельсов, полз длинный зелёный поезд. Отсюда казалось, что он не едет, а стоит и о чём-то думает.

Поезд нельзя поторопить. Его можно только дождаться и ехать.

Марина ясно представила купе, чай в железном подстаканнике, ложечку, звенящую на стыках. За окном те же поля, только близко. Телефон не ловит. Ехать одиннадцать часов и ничего не решать: главное уже решено — ты едешь.

Непозволительная роскошь. Одиннадцать часов ничего не решать.

Поезд уполз под облако. Марина допила сок.

* * *

Над Казанью снова трясло. Марина держалась за подлокотник так, будто лично управляла посадкой, а экипажу доверяла не до конца. Сосед проснулся, потянулся и сказал:

— О, уже прилетели?

— Почти, — сказала Марина и улыбнулась, не разжимая зубов.

Колёса ударились о полосу. Самолёт загудел и начал сбавлять скорость. Марина разжала пальцы. На кожаном подлокотнике остались вмятины, и она аккуратно их разгладила, как разглаживают скатерть после гостей.

Телефон, включившись, завибрировал без остановки. Двадцать шесть писем. Одиннадцать сообщений. Три пропущенных от Гордеева и одно короткое сообщение от него же: «Письмо отозвано. Недоразумение. Ждём новую линейку». Марина переслала его Сергею без комментария. Сергей тоже умел читать молчание.

Среди писем было одно с незнакомого адреса. Тема: «Конфиденциально. Для Марины Викторовны лично».

Марина открыла его, пока самолёт рулил к терминалу.

«Уважаемая Марина Викторовна. От имени совета директоров холдинга выражаем искреннее восхищение тем, что вам удалось построить за двадцать пять лет. Хотели бы обсудить с вами возможность приобретения…»

Дальше Марина читать не стала.

Она нажала «Ответить» и напечатала два слова: «Не продаётся».

Отправила. Убрала телефон в сумку. Встала первой, как только погасло табло.

На второй странице письма стояла цифра. Марина её так и не увидела.

Глава 2. Дело Алины

Марина пришла на семь минут раньше и сразу поняла, что это ошибка.

Дверь в бывшую часовую мастерскую была открыта. Изнутри доносились звуки последних семи минут до гостей: что-то падает, кто-то говорит «ничего, ничего», все бегают.

— Мам? — Алина выглянула из-за стеллажа с бокалами. Заколка у неё съехала на ухо. — Ты рано.

— Я вовремя, — сказала Марина. — Это вы поздно.

Она сказала это в шутку. Алина не засмеялась, поправила заколку, и Марина поняла: опять не попала. С дочерью у неё часто так — слова вылетали нормальные, а приземлялись колючими.

— Садись куда хочешь, — сказала Алина. — Только не на третье место слева, там у Лизы карточки.

Марина села. Потом встала и переставила бокалы на стеллаже: они стояли не по росту.

— Мам, — сказала Алина, не оборачиваясь. — Они стоят как надо.

— Я вижу, — сказала Марина и поставила последний бокал на место. По росту.

Помещение было маленькое и узкое, с кирпичными стенами и одним длинным столом. Двенадцать стульев, все разные: венский, школьный, плетёный и один явно с чьей-то дачи. Над столом на проводах висели голые лампочки. На меловой доске у входа Алининым почерком было написано: «Двенадцать стульев. Вечер девятнадцатый. Осень в сыре».

— Почему «Двенадцать стульев»? — спросила Марина в прошлом году, когда Алина только начинала.

— Потому что двенадцать стульев, мам, — ответила Алина.

Марина тогда решила, что название слабое и его придётся менять. Теперь на вечера записывались за месяц.

Лиза ходила вдоль стола и раскладывала карточки с именами, сверяясь со списком в телефоне Максима. Увидела бабушку, помахала и тут же вернулась к делу. Дело было важное.

Марина взяла из стопки несколько карточек, чтобы помочь.

— Бабушка, не так, — сказала Лиза, забирая их обратно. — Эти двое в прошлый раз поспорили про оливки. Их нельзя рядом. А этот дядя стесняется, его надо к маме поближе.

— Откуда ты знаешь?

— Я смотрю, — сказала Лиза.

Марина отдала карточки. У неё в компании была целая служба, которая за большие деньги делала то же самое на корпоративах, и делала хуже.

— Марина Викторовна, — Максим вышел из подсобки с двумя бутылками в каждой руке, — вам белое или красное? Или сразу оба, для тонуса?

— Воды, Максим. Я за рулём.

— Вы не за рулём, у вас Толик.

— Толик тоже за рулём.

Максим засмеялся, как смеются люди, с которыми невозможно поссориться, и налил ей воды в бокал для вина. Для солидности.

* * *

Гости собирались по одному. Пожилая пара принесла Алине банку варенья. Молодой человек в очках сел один и сразу прочитал меню целиком. Две подруги начали хохотать ещё в дверях. Женщина-врач пришла после смены с таким уставшим лицом, что Максим налил ей без вопросов. Мужчина с бородой, похожий на геолога, оказался программистом.

Марину посадили в угол. Алина никак её не представила, и Марина решила, что так даже лучше. Можно наблюдать.

На карточке у её места было написано «Бабушка». Ниже, мелко и с наклоном, Лиза приписала: «Марина Викторовна». Для официальности.

Алина встала во главе стола, хлопнула в ладоши, и в комнате стало тихо.

— Добрый вечер, — сказала она. — Сегодня у нас осень. Осень — это когда уже не жарко, но ещё не страшно. Сыры сегодня такие же.

Засмеялись. Даже серьёзный молодой человек.

Марина видела сотни презентаций. Она знала, как люди выходят к публике: кто-то с бумажкой, кто-то с напором, кто-то с мокрыми ладонями. Алина вышла так, будто позвала всех к себе на кухню. Не продавала. Не убеждала. Рассказывала.

Козий сыр из Тверской области, от фермерши, которая ушла из банка и завела сорок коз. «Он сначала кажется строгим, как тётя на семейном празднике. А потом выясняется, что тётя в молодости танцевала в варьете». Голубой, с благородной плесенью, — «для тех, кто не боится».

— Я боюсь, — сказала пожилая женщина с вареньем.

— Вам можно, Тамара Ильинична, — сказала Алина. — Вы в прошлый раз его ели и потом полчаса хвалили.

— А я сыр вообще не люблю, — признался программист, похожий на геолога. — Меня сестра записала. Сказала: сходи хоть к людям.

— И как? — спросила Алина.

— Сыр не люблю, — сказал программист и взял третий кусок. — Люди нормальные.

Максим объявлял вина, как ведущий на свадьбе. «Это белое из Крыма. Лёгкое, как первая зарплата, и кончается так же быстро».

К сырам полагался грушевый чатни, который Алина варила сама, и хлеб из маленькой пекарни через два дома. Максим разливал, шутил и называл каждого гостя по имени, подглядывая в Лизины карточки. Лиза сидела на высоком табурете у стены и строго следила, чтобы никто не пересаживался.

Через полчаса за столом не осталось чужих. Врач рассказывала программисту про ночные дежурства. Две подруги выясняли у пожилой пары, как прожить вместе сорок один год и никого не убить. Молодой человек в очках записывал рецепт чатни.

Муж Тамары Ильиничны, сухонький, в клетчатой рубашке, наклонился к Марине, как к соседке по застолью.

— А мы, знаете, пельмени берём только одни, — сообщил он доверительно. — «Марусину кухню». Хорошие. Только бабушка на пачке мне тёщу напоминает. Покойницу. Прямо одно лицо. Я, когда достаю из морозилки, всегда здороваюсь.

— И как она? — спросила Марина.

— Молчит, — сказал он. — При жизни бы так.

Марина засмеялась и не стала говорить, кто она. Впервые за много лет ей было интересно побыть никем.

Марина смотрела на дочь и не узнавала её. Нет, не так. Узнавала, но в какой-то новой роли. Алина слушала людей так, что им хотелось рассказывать дальше. Этому не учат на тренингах. Марина однажды отправила на такой тренинг весь отдел продаж. Отдел продаж научился говорить «я вас слышу» и перестал слышать окончательно.

Когда Алине было одиннадцать, она накормила всю лестничную площадку щавелевым супом, который сварила сама, по книжке, стоя на табуретке. Соседки потом неделю рассказывали Марине, какая у неё хозяйственная дочь. Марина узнала об этом от соседок. Сама она в тот день была в Твери, на переговорах о втором цехе. К её возвращению суп кончился.

— Хорошо у вас, — сказала женщина-врач Марине через стол. — Вы здесь в первый раз?

— Нет, — сказала Марина. — Я мама.

— А, — сказала врач и улыбнулась так, будто это всё объясняло. — Повезло вам.

Марина кивнула. И машинально посмотрела на стулья.

Двенадцать мест. Билет — три с половиной тысячи. Аренда, сыры, вино, хлеб. Максим работает бесплатно, Лиза тем более. За вечер Алина зарабатывает примерно столько, сколько Марина тратит на хороший деловой обед.

А ведь из этого можно было бы…

Марина остановила мысль. Ненадолго.

* * *

Гости расходились долго, как расходятся с хорошего праздника. Пожилая пара обняла Алину. Программист и врач вышли вместе и продолжали разговаривать уже на улице. Серьёзный молодой человек вернулся с полдороги, чтобы уточнить, сколько класть корицы.

Пока Максим провожал последних гостей, Алина достала из-под стойки конверт, пересчитала деньги, отложила несколько купюр в кармашек сумки и сказала мужу через плечо: «Это Лизе на английский». Марина отвернулась, чтобы не видеть сумму. Сумму она всё равно увидела.

Когда дверь закрылась в последний раз, Алина села на дачный стул, сняла заколку и выдохнула.

— Ну как? — спросила она. Не глядя на мать. Слишком небрежно.

Марина встала и подошла к ней.

— Это было очень хорошо, — сказала она. — Правда. Ты умеешь с людьми так, как я не умею.

Алина подняла глаза. И Марина увидела в них то, чего не видела давно: дочь светилась. Как в шесть лет, когда принесла из садика аппликацию с кривым солнцем.

— Правда?

— Правда.

Надо было на этом остановиться. Обнять дочь, выпить с ней по бокалу и поехать домой.

Но на столе лежала бумажная салфетка. А в сумке у Марины всегда была ручка.

— Смотри, — сказала она и села рядом. — Это надо масштабировать. Двенадцать мест — потолок. Спрос есть, запись на месяц вперёд. Значит, вторая площадка. В центре.

Ручка побежала по салфетке. Две колонки. Цифры.

— Через полгода — Питер. Корпоративы отдельно: банки за такие вечера платят втрое. Потом ведущие, ты оставляешь себе только первые вечера. Через два года — франшиза. На самом деле это просто таблица.

— Мам.

— Подожди, я досчитаю. Если выйти на три площадки…

— А правда, Алин, — сказал Максим от раковины, где мыл бокалы. — Звучит же.

— Мам, — сказала Алина. — Я не хочу больше.

Марина подняла голову.

— Больше чего?

— Больше. Просто больше. Мне двенадцать — нормально. Я их всех по именам помню. Я знаю, что Тамара Ильинична не ест козий, а Гоша каждый раз переспрашивает про корицу. Мне не нужны три площадки и ведущие. Мне нужно вот это.

— Это сейчас так, — сказала Марина мягко, как ей казалось. — Потом станет тесно. Я через это проходила. Когда у меня был первый цех, я тоже думала, что больше не надо.

— Мам. Я не ты.

Это было сказано без злости.

Максим выключил воду.

Лиза слезла с табурета, подошла к столу и взяла салфетку. Посмотрела на две колонки. Потом взяла со стойки мамин маркер для меловой доски и старательно, крупными печатными буквами, вывела сверху: «БАБУШКИН БИЗНЕС-ПЛАН. НЕ ВЫБРАСЫВАТЬ». Сложила салфетку вчетверо и убрала в карман джинсов.

— Зачем тебе? — спросила Алина.

— Для истории, — сказала Лиза.

Первым засмеялся Максим. Потом, неуверенно, Алина. Марина тоже улыбнулась. Но ручку убрала.

В дверях Максим подал ей пальто и сказал вполголоса, пока Алина пересчитывала бутылки:

— Вы не обижайтесь. Она просто устала. А идея хорошая, я бы попробовал.

— Я не обижаюсь, — сказала Марина.

Максим кивнул с облегчением. Он всегда верил тому, что ему говорили.

* * *

Толик вёз её домой по ночному Садовому. Москва горела витринами, в которых никого не было.

Марина прокручивала вечер, как переговоры: что сказала, что услышали.

«Масштабировать» она сказала через минуту после «правда».

«Горжусь» не сказала вообще.

Глава 3. Семейный ужин

— Бабушка, а поменьше торта не было? — спросила Лиза, открывая дверь.

Торт действительно был большой. Марина заказала его в кондитерской на Никитской. В лифте коробка заняла половину кабины, и соседка с пятого этажа ехала, прижавшись к стенке. «Юбилей?» — спросила она. «Воскресенье», — ответила Марина. Соседка вышла на пятом с явным облегчением.

— Не было, — сказала Марина.

Это была неправда. Поменьше были. Но маленький торт на воскресный ужин у дочери казался Марине чем-то вроде подписи без печати: вроде пришла, а вроде и не очень.

Максим вышел в прихожую в фартуке «Лучший повар района», который носил с совершенно серьёзным достоинством.

— Марина Викторовна, — сказал он и забрал у неё пальто. — Проходите, курица на подходе. Почти. Ещё не совсем.

С кухни пахло пирогом. Алина испекла свой, яблочный, с корицей. Он стоял на подоконнике, накрытый полотенцем, и смотрел на торт, как дворняга на выставочного пуделя.

— Мам, я же говорила, что испеку, — сказала Алина.

— Будет два десерта, — сказала Марина. — Разве плохо?

Алина ничего не ответила и стала пристраивать торт в холодильник. Торт в холодильник не влез. Пришлось вынимать кастрюлю с супом.

* * *

Квартира у Алины и Максима была двухкомнатная, на девятом этаже, в районе, где все дома выглядели так, будто их рисовал один очень уставший человек. Марина трижды предлагала помочь с квартирой побольше. На третий раз Алина сказала: «Мам, нам нормально». Больше Марина не предлагала.

На кухне было тесно и тепло. На холодильнике висели Лизины рисунки, магниты из Анапы и расписание кружков. Табуретка под Мариной качалась. Марина незаметно подсунула под ножку сложенную салфетку. Потом так же незаметно достала телефон, чтобы записать себе: «Стулья Алине». Потом вспомнила «Мам, нам нормально» и убрала телефон.

Максим запекал курицу в духовке и относился к этому как к серьёзной инженерной задаче. Он заглядывал в духовку каждые три минуты, щурился и объявлял:

— Ещё не.

— Макс, она двадцать минут назад была «ещё не», — сказала Алина.