В воскресенье деревья не растут

Там, где ты ничего не можешь, ты не должен ничего хотеть…, а там, где ты ничего не хочешь, там тихо притаился твой шанс…, потому что судьба – это постоянные математические намёки на все твои шевеления в жизненной западне…

«Презумпция незнакомства» (1991).

1

Над огромным аэропортом медленно пролетали хмурые тучи, наплевательски относясь к людям и заплевывая их мокрым снегом. Тучи мстили за постоянное беспокойство летающих туда -сюда самолетов. Беркович вышел из светлого гармошечного туннеля и, глубоко вдохнув шумный Шереметьевский воздух, двинулся вперед, начиная молиться совершенно незнакомым лично ему святым. Причина для молчаливых просьб к небесам была реально обоснованна по мере приближения к стеклам таможенного контроля. Его внутреннее напряжение нарастало с каждой секундой, кровь потекла быстрей и лейкоциты стали слипаться в нездоровые цепочки, толкаясь и ругаясь друг с другом от тесноты и мощных сигналов паники. Сердце заметно дрожало между лопаток на спине и, как обычно, на нервной почве страшно чесалась мочка левого уха…

Беркович тащил за собой большой английский чемодан на встроенных в него колесах. Чемодан этот был особенный, цены немалой, который всегда производил нафталиновое впечатление на окружающих с завистливыми взглядами любопытства. Беркович купил этот чемодан в Лондоне у одного хитрого галантерейщика только потому, что им якобы когда-то, давным-давно, владел сам Пикассо. Легенда предприимчивого англичанина на мозг Берковича подействовала ярко и мгновенно. Иметь такой чемодан в качестве частной собственности было для него делом чести и даже гордости. Колеса этого комбинированного «чуда» были новыми и бесшумными, что было редкостью для многих путешествующих с грохотом и скрипом…

 Эдик ясно понимал, что в очередной раз приближается к краю скользкой пропасти и заметно нервничал. Используя своё личное воображение, в его голове стали возникать по очереди всем известный Иисус Иосифович и его печальная мама в черном платке, затем…, никому и никогда невидимый, всемогущий его Папа, разнокалиберные апостолы в балахонах: предатели и трусы, махровые фарисеи и многоговорящие бородатые демагоги…, затем какие-то боги посовременней, понепонятней…, с обязательно строгими лицами судей, неизвестные большинству грешников на всей земле. В конце концов, Беркович остановился на каких-то скандинавских летающих тетках, о которых что-то слышал благодаря старику Вагнеру, но подробно ничего о них не знал… Он чувствовал, что эти валькирии тоже где-то рядом с единым чудотворным Богом и его личные просьбы обязательно должны помочь проскочить пограничный контроль… Страх перед таможней разрывал мозг и будил настоящую трусость. Пришлось ему просить помощи даже у святой Вальпургии Хайденхаймской, когда-то обитавшей в Клаусталь-Целлерфельде и знакомой ему по немецким картам-путеводителям для въедливых и дотошных иностранных туристов.

Рейс Амстердам-Москва всегда был особым для всех натасканных таможен умных стран. Именно этот рейс заставлял его шевелить мозгами и очень беспокоиться о дальнейших событиях прохождения московской таможни – (маможни)… Дело в том, что Беркович – единственный сын старого и очень знаменитого в СССР контрабандиста Берковича, катящийся по жизненным трассам, как окаменевшее пластилиновое ядро, только что прилетел в Москву, заряженный «по самые уши» новеньким и абсолютно уникальным химическим материалом под странным созвучием- «Утро в Урарту». А впереди денежного рассвета и свежего «воздуха» перед ним ярко маячила суровая Шереметьевская таможня с прыщавыми лицами молодых инспекторов и отмороженных полуженщин в форме, которые заставляли сильно нервничать и ждать очередного кокер-спаниеля или таксу на поводке, которая, (собачья сволочь…), обязательно унюхает наличие химической составляющей любой исковерканной в лаборатории молекулы… Но Беркович был совсем не глупый, как евнух времен Халида-Аль-Суфи Бузани, поэтому соображал правильно и имел надежную телефонную информацию от давно прикормленного и продажного таможенника о том, что у всех нюхающих собак на сегодня какая-то повальная диарея и всегда пьяный ветеринар будет целый день работать медленно, сонно, без энтузиазма с длинными паузами на кофе, сигареты и внимательными просмотрами конфискованных порно журналов. Коридор в Москву без натасканных собак был временно открыт.

 Таможня, как обычно, скрытно наблюдала за прилетевшими из голландского «Рая» с той стороны прозрачных стекол и видео камер, за которыми посменно стояли и сидели физиономисты, бихевиористы, легкие профайлеры и еще кое-кто, натасканный и обученный, как сторожевая собака с высшим специальным образованием (…а может быть я слишком и преувеличиваю). Одновременно они пили кофе и чай, кусали сладкие печеньки и миниатюрные пирожные под названием «для Майи Плесецкой», перебрасывались фразами из повседневной жизни и внимательно рассматривали в мониторы лица прибывших людей, то есть занимались своей нужной работой, за которую государство платило им деньги. А между прочим, без сторожевых навыков и надежных внутренних импульсов на такой работе никак не обойтись, потому что вокруг всегда крутится большой переизбыток скользких вражьих плутов, темных замыслов и обкуренных бесов…, постоянно думающих, что они умней государства…,точно таких же, каким и был Эдик Беркович…, известный в определенных не широких кругах, как «Конферансье», а не «Шансонье». В чем есть весьма существенная жизненно изменяющая разница. Но Беркович и ему подобные всегда помнили, что на любую коварную дудочку в этой стране уже давно была написана длинная мелодия для тромбона с оркестром, и ноты знали не только покойные Петр Ильич Чайковский и латентный алкоголик Модест Мусоргский, но и те самые государственные служащие за стеклом в форме и с внимательными лицами, понимающие чужие шевеления в пространстве.

Беркович реально боялся и ненавидел Шереметьевскую таможню, потому что уже почти два года занимался весьма рискованным делом – тайными перевозками всякого недозволенного порошка с измененными химическими формулами. За эти два года он ни разу не попался ни на одном досмотре только потому, что платил продажному человеку за отсутствие нюхающей собаки…, а иначе ему была бы алюминиевая крышка от старого обреченного чайника с гравюрой одуванчика на раскаленном боку … О, если бы Беркович только знал, какой важной пружиной он был в общем необыкновенном механизме, запущенном нестандартно мыслящими людьми. Но он об этом не знал, а имел умело навязанное ему представление о своей рискованной работе и не более того… На то и постоянный нестандарт мышления тех, кого невидно на общем фоне шевелений… В груди у Эдика, как по чьему-то верхнему волеизъявлению, зажглось тревожное чувство измены, сильного страха, гадкого ужаса и железной тревоги. Левая рука стала предательски дрожать вместе с правым коленом. Эдик помнил, что в чемодане лежит аккуратно вскрытая и снова нежно запечатанная пачка «Studentenfuter Maryland classic» с пятью видами орехов и пятью сортами изюма, которые составляли только 30% содержимого, а остальное…

 Чемодан въехал в черный флокс и остановился внутри. Для Берковича наступило время «Ахтунг!» Рыжий таможенник внимательно стал рассматривать на мониторе очертания и цветовые переливы различных предметов внутри. Глаза его сузились от внимания и сосредоточения. Беркович затаил дыхание, как снайпер перед последним выстрелом. Сердце вылезло из сердечного мешка, поднялось в район горла и стало тревожно стучаться в кадык. Эдик сглотнул мощный поток слюны, засунул руку в карман и сильно сжал кулак до боли в мизинце. «Ахтунг» проявился нервным стрессовым состоянием.

– А что это у вас за коробка и что там внутри? – спросил рыжий таможенник.

– Э-э-э-э, -начал Беркович, театрально задрав голову вверх и сглотнув горькую слюну страха второй раз, – там есть коробка с пятью видами орехов и пятью видами изюма – это для моей племяшки…, она любит такие замысловатые миксы.

Эдик включил «словоблудилку» и поехал рисовать пейзаж своей девственности, нейтральности, невиновности и искренности.

– Вторая, значит…, коробка – там, значит, э-э-э-э…, туалетные принадлежности, бритва, одеколон –«Polo», крем после бритья…, еще есть пару коробок с салями, потом, значит…, ещё там есть коробка с настоящим голландским сыром какого-то необычного сорта, это мне тетя Ира положила для моей жены Олечки…, потом…,значит…, есть там еще…э-э-э-э-э… полотенце.., два, одно новое, другое не новое…, э-э-э-э-э…

– Проходите! – резко скомандовал рыжий с полным безразличием на конопатом лице.

 Быстро пройдя вдоль электронного флокса и с облегчением забрав свой старый крокодиловый чемодан из черного ящичного «рентгена», Эдик надел на лицо подлинное коровье безразличие, подошел к ближайшему стеклу и уставился уже на другого таможенника в форме с узкими внимательными глазами… Сердечные удары стали затихать и в голове быстро пошла лента добрых мыслей облегчения… Увидев лицо инспектора за стеклом, он чуть не поперхнулся от удовольствия…

«Как же он, сука, может хоть что-то рассмотреть своими прорезями? Вот загадка-то, а…? Надо у знакомых китайцев спросить, как они видят наш мир…, это же уму непостижимо смотреть такими дверными щелями прямо на меня…!»– подумал Беркович и очень захотел чихнуть, но сдержался из-за полного отсутствия носового платка в кармане.

– Откуда? –спросил инспекционный таможенник, прекрасно зная с какого рейса повалили люди с чемоданами и стали в очередь в пять ближайших окон.

– Засьте…! Я из Амстердама прямиком на Родину, слава тебе, Господи…, благополучно долетели, и посадка была мягкая…, то, что надо…! – беспечным голосом ответил очень небритый Беркович, подняв брови в фигурное выражение «мимолетного счастья».

– Что там делали? – поддельно безразлично не унимался человек в форме, похожий на голограмму за стеклом.

Этот вопрос всегда Эдика раздражал. На бесцеремонное любопытство и вмешательство в его личную жизнь государственного служащего Беркович хотел ответить какой-то хамской гадостью, но сдержался. Таможня же…, как никак!

– Видите ли…, э-э-э-э-э, я там был у родной тёти Иры, она…, э-э-э-э-э, давно уже замужем за голландцем – Эрхард Охр…– охр…– Охройд…мерхид…скрюнге…, вот так его тяжелейшая фамилия, кажется, произноситься… Не фамилия, а голландское черти что…, гланды надорвать можно от таких фамильных звуков. Я, видите ли, ужасный поклонник малых голландцев и посещаю музеи Амстердама с картинами Брейгеля Младшего, творчество которого для меня весьма близко… Это, скажу я вам, для меня…, э-э-э-э…, как для художника, глоток свежей минеральной водки, э-э-э-э, извините, воды…, для моего творчества и будущих работ. Я стоял у картин Вермеера, Ван Эйка, Рембрандта ван Рейна, а про несчастного сумасшедшего Ван Гога я вообще молчу, это космос для моего воображения… Вы любите Брейгеля младшего, как люблю его я…?

Внезапно задал вопрос Беркович и снова захотел громко чихнуть.

– Очень…, это один из самых моих любимых художников, особенно две его картины – «Извлечение камня глупости» и «Слепой ведет слепых», которая находиться в Лувре, между прочим…! – ответил очень узкоглазый таможенник, одновременно разговаривая, листая страницы паспорта, поглядывая в лицо и хитро улыбаясь.

Берковичу на мгновенье показалось, что они как-то встретились глазами, щелкнуло внутреннее электричество и у Эдика сильней забился надежный мешок в грудной клетке, это был мешочек с его единственным сердцем…Он навязчиво молчал, слушая предательские учащенные удары внутренней груши и думая о том, что он самый настоящий кретино фоб и одновременно кретино фил. Инспектор, конечно же, был не китайского происхождения, а явно бурятский тувинец или откуда-то из тех бескрайних просторов, где мало солнца и очень много болот, гнусавых комаров, женьшеневых корней, бубнов с шаманами и где постоянно бродят трезвые охотники за соболями, белками и песцом. По его симпатичному широкому лицу что-либо прочитать было невозможно, потому что глаза были похожи на узкие амбразуры-бойницы для старинных аркебуз. Внимательно просканировав лицо Берковича с десятидневной щетиной на скулах и подбородке и с заметным медицинским пластырем на шее, таможенный инспектор привычным движением шлепнул печать в паспорте и произнес старинную, покрытую изумрудной плесенью, избитую фразу:

– Добро пожаловать в Москву!

– Спасибо! –ответил Эдик и пошел в сторону выхода, продолжая ощущать дрожь в коленях и ритмичные колики в печени.

Жизнь мгновенно приобрела новые цвета и даже новый зефирный вкус на поверхности языка… Эдик вздохнул всей силой грудной клетки, как будто сдал экзамен по ненавистному сопромату или пластилиновому марксизму-ленинизму.

– Откуда? –прозвучал уже за спиной Эдика всё тот же вопрос таможни.

Человек в форме быстро переключился на яркую женщину в шубе с наглым взором татуированных бровей, в красных лосинах, красных сапогах и с белой улыбкой в кредит, как у настоящей уже давно оборзевшей «звезды». Беркович не мог не обернуться, потому что всегда обращал внимание на ядовитых аспириновых баб с обязательной головной болью для любого мужика. Он бросил свой взгляд на её пальцы на руках с умопомрачительными ногтями и обомлел от увиденного. Он сразу же вспомнил руку «Чужого», от которой у Сигурни Уивер, в знаменитом фильме Ридли Скотта, было почти инфарктное состояние. На её лице явно была обозначена зона декольте, открытая для множественных взглядов со стороны. Беркович прямо почувствовал кончиком своего личного носа, как воздух напрягся от выброса её феромонов в сторону узкоглазого таможенника.

 «Швах…! Фея из чертополоха… Никак везёт какую-то запрещёнку…, улыбчивая нерпа, сейчас этот «мирмилон» тебя и вскроет, как банку голландских сардин…!» – подумал он и улыбнулся.

 Руки «звезды» в красном с зелено-черным маникюром были пределом вычурности, животного подражания и слабоумия… Это был маникюр стареющего хищника. Нормальные милые женщины покрывают ногти цветом нежных лепестков, а не оттенками тараканьих спин. Беркович поморщился, невольно ощутив облако её французских духов Кевина Кляйна Маленького, глубоко вдохнул широко отравленный парфюмом таможенный воздух и, хмыкнув носом, направился вперед. Было видно сразу, что всю свою жизнь эта вычурная женщина занималась каким-то шумным праздничным промыслом и часто вызывающе хохотала, заглушая полную внутреннюю пустоту и кромешное одиночество личной тьмы. Она проживала единственную судьбу в своем стационарном цирке шапито, заставляя окружающих постоянно обращать на неё внимание. Бедненькая…, она питалась чужим вниманием, как смородиновым компотом в жаркие летние дни без моря…

 «Вот тебе и тундра с болотом и москитами…, умней меня в сотни раз…, шаман хренов!» – переключил свои размышления Беркович, – «… повысили квалификацию, гады, знают картины Брейгеля Младшего и в каком музее они висят, а я, тупорылый тростниковый кабан, таких очень нужных подробностей и не знаю …, почти прокололся, старый идиот…, недомерок, оборзел, расслабился…»

В аэропорту послышалось очередное объявление на Сингапурский рейс. Голос девушки или женщины был приятным.

«… завтра же сяду учить названия картин и принадлежность к музеям, безбашенный самоубийца профессор Плейшнер… Я до сих пор путаю Крамского и Кипренского…, неуч, болван, самокритичный эгоист на текущем расслабоне. Мне нужно знать намного больше, чем они…, вплоть до длины бакенбардов Айвазовского и применения состава тайной краски Карлом Брюлловым в картине «Итальянский полдень». Моя легенда должна быть подкреплена глубинными знаниями, а не пустой поверхностной болтовней про то, про сё и про это… Демагогия неудачников… Я – придурок козлодоевский, которому снова повезло и это очень и очень плохо для дальнейшей работы…, но придурок я всё же удачливый…!»– прошептал Беркович про себя, поджал от досады губы, вздохнул и медленно, как его учили умные бывалые люди и пошел к выходу, держа дорогой чемодан на тихоходных колесах за длинную ручку.

 Никто так и не заметил, что у старого и очень потертого чемодана с винтажными африканскими заплатами были совершенно новенькие неизношенные колеса и новая современная ручка… Мало ли…, всякое бывает в аэропортах мира…, старый чемодан с новыми причиндалами…, подумаешь, тоже мне…, новость для транзитных шпионов из пункта А в пункт Б…!

 «Слава тебе, Господи, что все собаки заболели, а то бы мне был настоящий разоблачительный каюк и не помог бы мне ни Брейгель, ни тётя Ира с форшмаком из свежей голландской селёдки…! Благодарю тебя, Господи, за сохранность моего существования, от всей души благодарю тебя, Всевышний, и всех твоих подчиненных… с постоянно строгими и осуждающими рожами!» – подумал он и вышел из зоны контроля, облизывая пересохшие от страха губы.

В это время объявления в воздушном пространстве аэропорта сыпались одно за другим.

«… и куда они все летят? Не сидится им дома…, вечная тема с перемещениями тела по просторам в поисках впечатлений и удовольствий…» – подумал Беркович и захотел сплюнуть на тщательно вымытый пол, но быстро передумал.

Вот именно в этот момент ему страшно захотелось той самой сладкой воды «Буратино» из стеклянной бутылки с крышкой, с простой и приятной этикеткой длинноносого весельчака, как в детстве…, возле киоска…, с родненькой мамой…, на Первое Мая…, с красным флажочком в руке… Куда это все подевалось…? Какая-то демоническая старая сволочь с кровью на лбу все это быстро украла… и навсегда!

Разно одетая масса народа стояла за никелированным ограждением и восторженно высматривала своих родных и близких, только что удачно спустившихся с дальних небес… Огромное количество встречающих людей с алчными глазами он не заметил и быстро растворился в шумном цветном образовании постоянно беспокойной человеческой волны. Очередной рискованный проход в Москву удался, а это значило, что его ждет новая тугая пачка денег, уютная Санта Каза и целая неделя отпуска перед новым заездом в голландский городок Ден Хаг с широкой набережной на берегу холодного моря, где продается толстая, упругая, мясистая и очень вкусная селедка для форшмака и длинных бутербродов.

«Я весьма удачливый тростниковый кабан…, как не крути и верти мое веретено судьбы… Я фартовый и везучий, как герр Адольф на фронте Первой Мировой под Аррасом и Нев-Шапелем!» – подумал Эдик, внимательно разглядывая воровские лица наглых курящих таксистов, похожих на инопланетян в теплой одежде с ключами брелками в руках от своих «ракет».

На душе отлегло и сладко запела какая-то певучая внутренняя сволочь, похожая не то на беззубую птичку колибри, не то на журавлиный длинный клюв с внимательной головой. Захотелось выкурить специальную забитую «ядом» папиросу, чтобы окончательно убить тревожное состояние в груди ив ногах, но Беркович понимал, что Шереметьево 2 – это не место для курения «темно-зеленого дракончика» даже в закрытых, белых и просторных туалетах с зеркалами и вездесущими, бесцеремонно-любопытными, хамскими уборщицами…

Москва встречала последним предвесенним снегом, похожим на давно ожидаемую манну небесную, описанную в какой-то старой бабушкиной книге, которую она читала Эдику вслух в детстве и название которой, он забыл напрочь … Эта «манна небесная» в виде снега показалась Берковичу отличной питательной средой для его мыслей и ближайших дел. Здравствуйте слабые потуги в Москве и за её пределами…, здравствуй, хаос и новые этапы большого пути капитализации собственных активов… Здравствуй, постоянная неизвестность, и новый «питательный бульон», за который нужно ежедневно сражаться …  Я – дюбель, которого этот город ежедневно забивает в бетон… Совсем скоро весна…, уже совсем скоро…, всего лишь через шесть часов.

2

Вадим открыл тяжелую дверь казино с вычурным названием «Виноградный Танкодром» и всей грудью вдохнул в себя два литра свежего морозного воздуха в последнюю ночь зимы. На красивый и ровный нос упало сразу четыре снежинки и мгновенно растаяли от теплоты кожи. Он дико устал от основного и тайного правила скользких стен казино, мелькающих в голове подсчетов бесконечных цифр, от внутривенного напряжения, впрысков предательского адреналина и своих закономерно нечастых выигрышей. Ему надоели вездесущие камеры в залах казино, наблюдавшие за ним, как добросовестные авиадиспетчеры за самолетом. Он знал и помнил правило любого казино, что единственно умная ставка – это на красное или черное. В рулетке – это 48,4 % вероятности выигрыша. Все остальное от темной стороны густого тумана. Судьбоносный пластмассовый шарик навязчиво летал в глазах с дурацким каменным безразличием и звуком новеньких барабанов. В голове все ещё отбивался закон игорного шарика –«… две стороны всегда сумма 7, две стороны всегда сумма 7…, две стороны…». Шарик был сатанинской совсем не божьей коровкой с черными точками на спине…, и всякий раз отправлялся летать между цифр, как среди странных цветов…, ожидая молчаливого повеления туманной удачи, сидящей в позолоченных креслах под потолком с наглой улыбкой безразличия, жестокости и наказания. Чёрное и красное быстро менялось местами и закономерности угадывания этих двух цветов никто не знал и не мог знать…, в чем и заключалась волшебная мажорность хаоса или преднамеренное везение с обязательной эйфорией.

Он знал…, что, как и везде, правая ножка игорного стола была меньше на целых пять «дьявольских» и никем недоказуемых миллиметра…, мастерски выставленная четыре года назад и постоянно измеряемая специальным секретным «измерительным» человеком, умеющим держать язык на привязи, как глупую собаку. Всего полсантиметра, а сценарий диктовался уже совсем другой, скользко-нехороший…, управляемый фантастическими намеками тайных слоёв самой судьбы. В очередной раз, заходя именно в это казино, Вадим ощущал себя настоящим Буратино с глупым финансовым вложением на удачу в просторном зале страны «дураков» и рыхлого поля совсем не Чудес. Крупье с сытым улыбчивым покерфейсом и гадкими глазами предателя всегда напоминал ему голодного бандита из подворотни и одновременно матёрого рыночного мясника с неприятным прищуром левого века и запахом «Мальборо» вместо самогона. Переплетение различных парфюмерных запахов антагонистов, напыщенность поведения, блестки ярких платьев, вычурные позы, совсем неуместные янтарные мундштуки в женских накрашенных губах и ещё черти что наносное, выдуманное и раздражающее…, навязчиво бросалось в глаза. Скучность его жизни с внутренним диалогом думающего человека один раз в неделю заставляла идти в продуманное казино, где большого выигрыша никогда не могло быть…, но сердце принимало гимнастику предвкушения надежды и трепыхалось от предчувствия победы.

«Желающий быть обманутым – обязательно им будет… Добровольная казнь глупости… Так тому и быть…!»

Для него казино было сверкающей таблеткой от скукотищи и предсказуемости этого мира. Это была денежная аллея, где он гулял…, не спеша, среди чужого собрания подобных себе… Он так развлекался, ныряя в чуждую среду и внимательно разглядывая сожителей по большому городу…

Холодный воздух потрогал кончик носа и щеки. Внутри темной грудной клетки стало приятно… Вымытая до блеска, и начищенная массивная дверь бесшумно закрылась где-то сзади, а за воротник черного пальто залетела первая холодная снежинка, затем еще одна и еще… Ему показалось, что кто-то тронул его шею холодной вязальной спицей номер 7… Он улыбнулся, поправил кашне и поднял воротник, как хрупкий матерчатый щит от назойливых прикосновений зимнего неба. Улица была безлюдна и пуста, потому и была наполнена молчаливым счастьем по простой и вечно логичной причине:

«… там, где много людей, счастья быть не может…, не хватит умных душ, чтобы договориться о единой формуле понимания жизни…, но всегда хватает книг, которые нужно читать, насыщая себя не колбасой…».

Улица была молчаливо счастлива, но недолго. Мимо промчалось желтое такси, из которого вылетела пустая упаковка от «биг-мака», проехали ещё какие-то грязные машины…, а затем чей-то, обреченный на смерть «Хаммер» с рисунками черепов, костей, веток мертвых деревьев и веерными брызгами крови на капоте… Машина, с бессмысленной и сильно бухающей внутри музыкой, пробила пространство и исчезла в темноте, как будто её никогда и не было в этом мире. Это промчался глупый антагонист, временщик-самоубийца, никогда не читавший Бунина «Окаянные дни» и живущий наспех собственной слепоты… Такие автомобильные явления Вадим называл «искрами Ада». Мученики личных усилий, живущие, чтобы производить впечатление на других… Они были обречены на внутреннюю пустоту и обязательную смерть с квадратной печатью сожалений…

Небо было черным и похожим на ту самую весьма спорную бездну Ницше, которая якобы смотрит на того, кто смотрит на неё, но только издалека, без ресничных глаз, без прямого контакта в упор из темноты… Невидимый ужас был совсем незаметным, но в уме слегка очевидным. Ближайший сгорбленный фонарь напоминал сломанную пополам чугунную зубочистку для великанов. Вадим остановился возле него и поднял голову вверх…