Френдзона. Притворись моей

Глава 7. Анна

Голос преподавателя тянется ровно и монотонно. Он говорит о международных договорах, но я не слышу ни слова. Передо мной стоит образ Яниса, его напряженные пальцы, сжимающие ручку, и взгляд, в котором бушевала настоящая буря, прежде чем он сорвался с места и вылетел из аудитории.

Воздух, кажется, все еще вибрирует от захлопнутой двери. Я не выдерживаю. Схватив учебник, двигаюсь на соседнее кресло к Илиане.

— Иль, — шепчу я, прикрываясь раскрытым томом, как ширмой. Сердце колотится где-то в горле. — Кто она? Ты видела, как он на нее среагировал?

Илиана бросает тревожный взгляд на дверь, затем на меня. Ее обычно беззаботные глаза становятся серьезными.

— Скорее всего, это Лика, — выдыхает она, наклоняясь ко мне так близко, что наши волосы смешиваются. — Его бывшая. Та самая, после которой он… таким стал.

От этих слов по спине пробегает холодок. «Таким стал». Циничным, закрытым, не верящим никому.

— Что она сделала? — слова срываются с моих губ почти беззвучно.

— Я если честно не знаю подробностей. Только со слов Тихомира, — Илиана говорит быстро и тихо, под аккомпанемент скучной лекции. — Он ее боготворил, Ань. Вроде даже жениться хотел, а она хотела уехать за границу.

Илиана замолкает на секунду, собираясь с мыслями, ее пальцы нервно теребят край конспекта.

— В общем она попросила Тихомира подыграть ей, чтобы Янис решил, что между ними что-то есть и отстал от нее, — Илиана с трудом произносит последние слова, и в ее голосе слышится ревность. — Вообще не понятно, чего она хотела добиться этим спектаклем, но парни серьезно разругались.

Во рту пересыхает. Я представляю лицо Яниса, когда он все понял. Холодные, насмешливые глаза Лики, наблюдающей за его болью. Какая же она стерва. А его боль оказывается не просто болью расставания, она грязная, унизительная по своей сути.

Ревность, которая клокотала во мне секунду назад, исчезает, смытая новой, огненной волной ярости. За Яниса, которого так жестоко сломали, поигравшись его чувствами, как игрушкой.

— Она… тварь, — вырывается у меня сдавленно, и я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

Илиана лишь горько кивает, ее взгляд говорит: «Теперь ты понимаешь». Я понимаю, почему его рана не заживает. Почему один ее вид заставляет его бежать, как от призрака, который страшнее любого реального кошмара.

Когда звонок наконец разрывает тишину, я собираю вещи почти машинально. Илиана зовет меня на кофе, но я только качаю головой.

— Потом, ладно?

Она понимает без слов и утопает в объятиях своего парня.

Я выхожу в коридор, снаружи пахнет пылью, старым линолеумом и напряжением, которое не рассеивается после уходя Яниса. Прохожу по этажам, заглядываю в аудитории, потом в курилку, но везде пусто.

Обхожу почти весь институт, и уже готова сдаться, как слышу из-за двери спортзала глухой, ритмичный стук. Открываю тяжелую дверь и замираю.

Зал залит осенним солнцем, падающим из огромных окон. И посреди этого светлого пространства Янис. Он яростно швыряет баскетбольный мяч в кольцо. Бросок, оглушительный удар о щит, мяч отскакивает, он его ловит на лету, разворачивается и снова бросает. Каждое движение резкое, заряженное силой, граничащей с яростью. Его лицо раскраснелось, темные волосы слиплись от пота на лбу, а мышцы на руках напряжены до предела. Он не плачет, а разрушает себя физически.

Сердце сжимается от боли. За мальчишку, которого так подло обманули, и который теперь не знает, куда деть эту адскую боль, кроме как вбить ее в покрытие площадки.

Я не могу просто стоять и смотреть. Невыносимо, видеть Яниса в таком состоянии.

Мяч снова со стуком отскакивает от кольца, и Янис уже готовится его поймать, но я делаю рывок, опережаю его и ловко перехватываю мяч на лету.

Янис замирает, его грудь тяжело вздымается. Он смотрит на меня с удивлением, которое мгновенно сменяется раздражением.

— Аня, не сейчас. Серьезно, уйди, — голос хриплый и уставший.

Я только крепче обхватываю мяч, чувствуя его шершавую поверхность, и поднимаю на него взгляд, бросая вызов.

— Боишься, что я тебя обыграю? До десяти очков.

Проходит секунда. Две. И уголки его губ дергаются, а потом на лице появляется та самая, знакомая до боли, дерзкая ухмылка. Первый проблеск живого Яниса сквозь маску боли и гнева.

— Детка, ты не знаешь, с кем связываешься, — ворчит он, но в его глазах уже вспыхивает азарт. Янис принимает стойку, готовый защищаться.

Игра начинается. Я веду мяч, пытаясь найти проход. Ян блокирует меня, его движения все еще резкие, но теперь в них есть цель, а не слепая ярость. Я провожу обманный маневр, он покупается, и я делаю бросок. Мяч описывает дугу и с глухим стуком проваливается в корзину.

— Один–ноль, — объявляю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Повезло, — фыркает он и подбирает мяч. — Сейчас я тебе покажу.

Янис атакует. Сильно, агрессивно. Я пытаюсь помешать, но он легко обыгрывает меня и мощно забрасывает мяч в кольцо. Сетка звенит.

— Один–один, — его ухмылка становится шире. Ян теперь не просто выпускает пар, а играет со мной.

Мы продолжаем. Становится жарко, дыхание сбивается. Счет уже четыре–четыре, затем шесть–шесть. Каждое очко дается с боем. Янис смеется, когда я уворачиваюсь от его блоков, я злюсь, когда он перехватывает у меня мяч. Его хмурое напряжение понемногу тает, сменяясь сосредоточенностью и азартом.

— Эй, не жульничай! — кричит он, когда я забиваю сложный мяч с отскоком от щита.

— Это называется чистая игра! — отвечаю я, запыхавшись, но с торжеством в голосе. — Девять–восемь.

Ян получает мяч, его взгляд становится серьезным. Он концентрируется, обводит меня изящным поворотом, прыгает... но бросает слишком сильно. Мяч отскакивает от кольца. Я ловлю его на лету и теперь у меня есть шанс.

Не думаю, просто поворачиваюсь и бросаю. Чисто, без единого касания кольца. А вокруг тишина, нарушаемая только нашим тяжелым дыханием.

— Десять–восемь, — выдыхаю я, и по лицу растекается торжествующая улыбка. — Я выиграла.

Янис стоит, опустив руки, и хмуро смотрит на меня, а затем начинает смеяться. Его смех громкий и настоящий, эхом разносится по пустому залу.

— Признавайся, ты агент МБА, да? — внезапно рычит он, и в его глазах вспыхивает озорная искра.

С этими словами он делает выпад, и, прежде чем я успеваю среагировать, обхватывает меня, поднимая в воздух в крепких объятиях. Я оказываюсь в «охапке», прижатая к его мокрой от пота майке, не в силах пошевелиться.

— Отпусти! — хохочу я, пытаясь вырваться, но Янис сильнее.

Он с легким стуком ставит меня на ноги, но не отпускает до конца. Я делаю вид, что сдаюсь, и Янис на секунду ослабляет хватку. Этого достаточно, я выскальзываю и пытаюсь отбежать, но он снова ловит меня, и мы, смеясь, кружимся на месте в шуточной борьбе, пока у меня не перехватывает дыхание от смеха.

Янис ловко подставляет мне ногу, я теряю равновесие, и мы оба, запутавшись, с грохотом падаем на прорезиненный пол. Воздух вырывается из легких. Прежде чем я успеваю понять, что происходит, он оказывается сверху, его вес прижимает меня, а сильные пальцы мягко, но неотвратимо ловят мои запястья, прижимая их к полу по обе стороны головы.

Смех замирает у меня в горле. Внезапная близость оглушает. Я чувствую всей кожей тяжесть Яниса, его тепло, пробивающееся сквозь одежду. Слышу его прерывистое, хриплое дыхание. Вижу, как на его висках пульсирует кровь, а капли пота медленно скатываются по коже. И что-то еще в его глазах… Насмешка куда-то улетучилась, уступив место глубокой, почти киношной серьезности.

Мы замираем. В зале, залитом слепящим солнцем, воцаряется тишина. Он смотрит на меня, и его взгляд медленно скользит с моих глаз на губы. Я чувствую, как по спине ползут мурашки, а сердце колотится с такой силой, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди и останется лежать на полу. Я не могу пошевелиться, не могу отвести взгляд, а расстояние между нашими губами всего несколько сантиметров.

Глава 8. Янис

Тишина. Вернее, оглушительный гул в ушах, под который я слышу только наше сбивчивое дыхание. Я все еще держу запястья Ани, прижатые к прорезиненному полу. Ее глаза огромные, темные, бездонные. В них нет ни тени привычной насмешки или защиты. Одна чистая, обнаженная уязвимость. И я тону в этом взгляде, как в омуте.

В горле пересыхает, а сердце колотится где-то в висках, отдаваясь глухим стуком по ребрам. Ее губы такие неожиданно манящие и они так близко. Просто наклониться, всего на несколько сантиметров. И, кажется, вся та грязь, боль и ярость, что клокочут внутри, растворятся, сгорят в этом единственном прикосновении. Она как противоядие, как единственное спасение, но это не так…

«Это же Аня. Анюта, твой друг и самый близкий «бро» — нудит внутренний голос. — «Ты сейчас все уничтожишь. Осквернишь единственное, что у тебя осталось светлого и чистого».

Холодная волна паники смывает пыл и мгновенно отрезвляет. Я застываю в нерешительности, разрываясь между инстинктом и страхом все потерять. Точнее я совершенно точно не хочу ее терять.

Где-то за дверью слышен громкий, развязный хохот и топот нескольких пар ног. Реальность врывается в наш хрупкий пузырь, как пуля в стекло, пробивает насквозь и оглушает.

Я отдергиваю руки, будто обжегшись, и откатываюсь от Ани. Вскакиваю на ноги так резко, что едва не теряю равновесие. Спина напряжена, как струна, а внутри странная, незнакомая вибрация. Отворачиваюсь и провожу ладонью по лицу, пытаясь стереть с него смятение и вернуть хоть каплю привычного самообладания.

— Нюша, нас тут чуть не застукали, — выдавливаю я, натягивая дерзкую ухмылку, но голос хриплый, сдавленный, и фальшь режет уши. — Вставай уже.

— Поможешь? — Аня хлопает огромными ресницами и протягивает руку.

Не хочу ее касаться, только не сейчас, когда внутри и так полнейший раздрай, но и отказать в помощи не могу. Цепляю ладонь и дергаю на себя в одно мгновение ставя Анюту на ноги.

— Сорян, бро. Мне пора.

— Увидимся, — тихо отзывается она.

Ухожу, не глядя на нее. Не могу позволить себе этой слабости. Хапаю с лавки свою куртку, подбираю с пола ключи. Действую на автомате, пока мозг отказывается работать, зациклившись на одном вопросе.

Что, черт возьми, это было? Это же Аня. Друг. Единственный человек, который... который терпит тебя. Который не предаст. А если бы я ее поцеловал? Она бы оттолкнула и рассмеялась в лицо. Должна была. Но она не оттолкнула бы. Она смотрела... иначе. Нет. Прекрати. Ты все испортишь. Ты для нее "бро". А она для тебя... кто? Кто она для тебя, Янис?

Ответа нет. Только свалка из обрывков мыслей и оглушающий стук сердца. Не оборачиваясь, выхожу из зала, с силой захлопывая дверь. И тут же натыкаюсь на Анжелику. На кошмар и прошлое, которое не хочет оставаться в прошлом.

Лика стоит, непринужденно прислонившись к стене, с изящной небрежностью вертя в руках смартфон. Ее взгляд, томный и ядовитый, медленно скользит по моей мятой майке, вспотевшему лбу. Она все видела? Твою мать, что все?

— О, Янис! — ее голос, как струйка меда, в которую подмешали мышьяк. — А я ищу спортивный зал. Кажется, вы с.. той девушкой хорошо... провели время? — Она нарочно делает паузу, давая мне прочувствовать каждый скрытый смысл. — Раньше ты таким не был…

Ярость, отчаяние, стыд, все что накопилось, прорываются наружу слепым, неконтролируемым потоком.

— Проваливай к черту, — мой рык оглушает тихий коридор. — Иди отсюда, я сказал.

Я прохожу мимо, нарочно задевая ее плечом. Решительно ухожу прочь, но отчетливо понимаю, что только что вручил ей отмычку к своей самой уязвимой точке. Самому больному месту. Да млять!

Уезжаю из института одним из первых и еду домой. Надо привести себя в божеский вид и решить, что делать дальше.

Дом не становится убежищем. Воздух в нем спертый, пропитанный молчаливым напряжением. Я пытаюсь проскользнуть к себе, но из гостиной доносится женский голос:

— Янис? Это ты?

Мать. Она сидит на диване, в руках чашка кофе, а лицо усталое.

— Где ты пропадаешь? Артем ждал тебя к ужину, — мать недовольно поджимает губы. — Опять твои бесконечные гулянки?

— Мне не до ужина, — бросаю я, направляясь к лестнице.

— Янис, постой! — ее голос крепчает. — Когда ты начнешь проявлять хоть каплю уважения? Артем старается для нашей семьи!

Это последняя капля, я оборачиваюсь и смотрю на женщину, которая так и не стала мне родной, хоть и родила меня. Вся злость, что копилась на Лику и на себя, уходит в голос.

— А я что, просил его стараться? — слова вылетают, острые и ядовитые. — Я не обязан уважать кого-то просто за то, что он тебя трахает, мама!

Тишина повисает густая, звенящая. Ее лицо белеет.

— Как ты смеешь! — шипит она разъяренно. — Все, что у нас есть, мы имеем благодаря ему! Твоя машина, твоя учеба...

— Мы имели все и до него, — перебиваю я. — Пока был жив отец. А теперь я должен целовать туфли какому-то мудаку, который ходит по моему дому, как по своему? Нет уж.

Разворачиваюсь и взбегаю по лестнице, хлопаю дверью своей комнаты. Падаю на кровать, зажмуриваюсь. Но за закрытыми веками покой не наступает. Я вижу два лица: Лики с ядовитой ухмылкой. И Ани с большими, испуганными, такими беззащитными глазами.

Я иду в ванную, включаю ледяной душ и замираю под ледяными струями. Вода обжигает кожу, но не может смыть весь этот пипец. Чувство вины перед Аней, за недоумение в ее глазах, за свое трусливое бегство и всепоглощающий страх от того, что я стою на краю пропасти, где один неверный шаг и я потеряю все.

Прибавляю температуру воды и постепенно расслабляюсь. Дышать становится легче, а туман в голове проясняется. Выхожу из душа, останавливаюсь перед едва запотевшим зеркалом. Провожу по нему ладонью, обнажая отражение и смотрю на него.

Я не вижу там того, кем должен быть — уверенного в себе мажора. Я вижу испуганного, загнанного в угол парня с пустыми глазами. Парня, который чуть не разрушил единственное светлое в своей жизни и сам вручил врагу оружие для своего же уничтожения.

Лика все видела и теперь у нее есть чем ударить. А я... сам ей вручил это оружие вместе с куском того, что осталось от моего сердца.

Глава 9. Анна

Дверь спортзала захлопывается за моей спиной, наглухо отсекая тот странный, звенящий мир от реальности. Я делаю шаг по коридору, и сердце, только что бешено колотившееся в груди, теперь замирает.

Передо мной, прислонившись к стене, стоит та самая Анжелика и будто специально ждет меня.

— Ты же Аня, я не ошиблась? — протягивает она, и мое имя в ее устах звучит как оскорбление.

— Ну, допустим, — настороженно смотрю на нее, не ожидая ничего хорошего.

— Вы с Янисом так эмоционально занимаетесь… спортом. Прямо как в дешевом сериале.

Ее намеки оскорбительны, но я не обираюсь это демонстрировать.

— У тебя очень грязное воображение, Анжелика, — говорю я ровно. — И удивительно скучная жизнь, раз ты стоишь здесь и подглядываешь за чужими тренировками.

Не давая шанса опомниться, прохожу мимо, чувствуя, как ее взгляд прожигает спину. Чувство удовлетворения приятно щекочет внутри.

Выхожу из института и привычно смотрю на парковку. Машины Яниса нет, значит уехал уже… интересно куда? Хотя какая разница, главное, что Лика не с ним. Ему нужно побыть одному…

Тоскливо вздыхаю, вспоминая совместно проведенную ночь и спешу в кафе, где меня уже ждут девочки. Илиана, Эмилия и Тася заняли наш любимый столик и даже заказали мне капучино.

Падаю на свободный стул роняю тяжелую голову на руки. Пытаюсь собраться с мыслями, но они разбегаются в разные стороны, разрывая меня на части.

— С тобой все в порядке? — прищуривается Илиана. — Ты выглядишь так, будто только что видела призрак.

— Призрак из прошлого Яниса, — не выдерживаю я. — Лика эта задолбала.

Илиана закатывает глаза.

— Вот же ж сучка...

— Подожди-подожди, — перебивает Тася. — Это та самая, из-за которой он с Тихомиром...?

Киваю, отпивая глоток капучино. На какое-то время воцаряется тягостное молчание, которое нарушает Илиана, явно пытаясь сменить тему.

— Ладно, хватит о грустном. Эмилия, как твой проект с Котом? Ты же обещала показать.

Эмилия, до этого молча копавшаяся в телефоне, оживляется.

— Да, почти готов! Осталось немного подшаманить. Думаю, через пару дней уже можно будет всем показать. Надеюсь, Кот не подведет в самый последний момент.

— А я напомню, что до фестиваля осталось совсем ничего, — вступает Тася, ее голос приобретает деловой, почти командирский тон. — Так что, девочки, прошу всех закрыть хвосты по учебе. Меня деканат уже предупредил — кто не успевает по учебе, на фестиваль не поедет. Никаких поблажек.

У меня внутри все сжимается. Фестиваль... они так долго готовились, репетировали. Но сейчас мысль о том, что нужно куда-то ехать, кажется невыносимой.

— Ань, ты не переживай, — Тасю не проведешь, она замечает мое отсутствующее выражение лица. — У тебя хвостов нет.

— Да-да, конечно, — киваю я, стараясь вложить в голос уверенность.

Подвести Тасю и всех ребят я не могу. Даже если внутри полный кавардак.

В этот момент к нашему столику подходит Пашка Истомин.

— Место свободно? Сбежал с репетиции.

Мы киваем, и он присаживается к нам, а потом своей беззаботной болтовней постепенно разряжает обстановку. Когда девочки одна за другой уплывают к своим парням, мы остаемся с Павлом вдвоем.

— Ну что, Анютка, подвезти? — предлагает он. — Вижу, ты сегодня какая-то потерянная.

— Знаешь, Паш... Отвези меня лучше к отцу. В прокуратуру.

Он удивленно поднимает бровь, но не расспрашивает.

— Без проблем. Поехали.

В салоне его машины пахнет жвачкой и свежестью. Он включает музыку и молчит почти всю дорогу, за что я ему безмерно благодарна. Подъезжая к монументальному зданию, он все же нарушает тишину.

— Слушай, а не хочешь потом куда-нибудь сходить? В кино, например. Развеяться.

Смотрю на него и выдавливаю из себя улыбку. Истомин симпатичный и даже почти не сволочь, но мое сердце, глупое и непослушное, занято кем-то другим.

— Паш, спасибо, — мягко улыбаюсь я. — Но... нет. Извини.

— Да ладно, я понял, — он равнодушно пожимает плечами.

Останавливается напротив шлагбаума. Я выхожу, машу ему на прощание и, сделав глубокий вдох, направляюсь ко входу, чувствуя смертельную усталость и смутную надежду, что хоть здесь, в царстве закона и порядка, найду хоть каплю ясности.

Прохожу через шумный, пропахший официальными бумагами и кофе коридор прокуратуры. Кажется, даже стены здесь впитывают напряжение и строгую дисциплину. Секретарь, давно меня знает, и лишь молча указывает взглядом на знакомый кожаный диван у двери папиного кабинета.

Присаживаюсь на край, спина напряжена, пальцы сами собой теребят край куртки. Терпеливо жду отца. Каждая минута тянется мучительно медленно, будто специально давая время передумать и сбежать. Когда через полчаса дверь наконец открывается и из кабинета выходят серьезные мужчины в строгих костюмах, я почти вздрагиваю. Последним выходит отец, как всегда в форме. Увидев меня, он резко останавливается, и на его лице появляется та самая, знакомая с детства тревожная складка между бровей.

— Ты почему не предупредила? — его голос звучит суше, чем обычно. — Что случилось?

Пытаюсь улыбнуться, но губы не слушаются, выходит какая-то кривая гримаса.

— Да ничего, соскучилась просто.

Отец смотрит на меня внимательно, его пронзительный взгляд, кажется, видит меня насквозь.

— Анют, ты совсем не умеешь врать, — в голосе проскальзывает усталая нежность. Он открывает дверь своего кабинета, пропуская меня внутрь жестом.

Переступаю порог, и меня окутывает знакомый запах старых книг, кожи и папиного одеколона. Бросаю быстрый взгляд вокруг: ничего не изменилось. Все тот же массивный дубовый стол, заваленный папками, строгий портрет на стене. Порядок, идеальный порядок во всем. Как и в его жизни.

— Чай будешь? — папа разбивает тишину, подходя к своему креслу.

Качаю головой.

— Нет, я не...

— Хотя ты голодная, наверное, — он бросает взгляд на часы, и я замечаю его усталость. — Да и я не обедал.

— Пап... — мой голос звучит слабее, чем хотелось бы.

— Не спорь, — он мягко прерывает меня. — Прокуратура не место для молоденьких и впечатлительных девочек.

— Ты забыл, чья я дочь? — звучит почти как вызов.

Отец смотрит на меня, и в уголках его глаз появляются лучики морщинок, как слабый намек на улыбку.

— Не забыл, поэтому пойдем тебя покормлю.

Сдаюсь. Слишком устала сопротивляться. Мы идем в тихий ресторан через дорогу. Заказываю куриный суп, а папа — черный кофе, крепкий, как всегда.

— Ты же есть хотел, — напоминаю я, пытаясь вернуть нашему разговору хоть каплю легкости.

— Расхотел, — он отставляет чашку, и его взгляд становится пристальным, профессиональным. — Рассказывай, что у тебя?

Вздыхаю, понимая, что игра окончена. От этого человека ничего не скроешь. Пальцы сами находят бумажную салфетку и начинают безжалостно ее скручивать.