- -
- 100%
- +
— О, Раф, — кричит Тихомир, увидев меня. — Я думал ты сегодня не придешь.
— Я тоже так думал, — бросаю хмуро, падаю на диван рядом с ним и сдвигаю наверх солнечные очки.
— Какой ты бодрый, — издевается Янис, пожимая руку. — Случилось чего?
Отмахиваюсь и откидываюсь на спинку. Спорт-бар в такое время — это странное место. Народу почти нет, пахнет чистящим средством и жареными гренками. На огромных экранах без звука мельтешат футболисты, повтор какого-то матча. Но никто его не смотрит.
За столом нас четверо. Артем Туз, развалившись на соседнем диване рядом с Янисом, громко накидывает варианты куда бы сгонять вечером, чтобы классно оттянуться. Его голос неприятно режет слух, но я не подаю вида.
— Раф, ты с нами или по своим «семейным делам»? — снисходительно тянет Тихомир, толкая меня в бок. Его ухмылка широкая и самодовольная.
— Пошел ты, — скалюсь на него и отвожу глаза к экрану. Сам ведь все знает.
Семейные дела. Какое емкое и ложное слово для обязательного визита к отцу. Не приедешь — получишь неделю молчания, а потом часовую лекцию о сыне-предателе, забывшем, кто поставил его на ноги. Раздражение подкатывает комком к горлу.
— Ладно, сегодня же должно быть что-то интересное? — улыбается Артем и отпивает из бокала пиво. — Какой состав?
Я вздыхаю, лениво перекатываю язык, будто пробуя на вкус эти имена, которые мне противно произносить.
— Отец. Его кукла-жена Агата… — делаю небольшую театральную паузу, — …и ее дочь, та самая сводная.
Тихомир фыркает, его лицо расплывается в довольной усмешке.
— Та круглая букашка, которая за тобой, как хвост бегала? А потом приперлась на вечеринку в пятнистом костюме Леди Баг! — ржет лучший друг, вспоминая детство. — Стукачка пипец просто.
Воспоминание ударяет резко и грязно. Детское личико, восторженные глаза, вечно приставучие вопросы. Навязчивая тень в моем собственном доме, который с их появлением перестал быть моим.
— Да. Она, — мои губы растягиваются в презрительной улыбке. — Закончила свой интернат и возвращается к матери.
— Ты справишься, — Янис ловит мой взгляд и играет бровями. — Если что обращайся, я помогу.
— Спасибо, обойдусь.
Темные очки снова падают на глаза. Настроение ни к черту. Парни смеются, переключаясь на что-то другое. Их смех гремит, как гром, но до меня доходит лишь как отдаленный гул. Потому что внутри все вдруг застывает и обрывается.
Букашка — олицетворение того дня, когда все пошло под откос. И я ненавижу ее до сих пор. Тихо, молчаливо и совершенно по-взрослому бесполезно. Но, придется потерпеть пару часов.
— Ладно, хорошо вам отдохнуть, — бросаю я, поднимаясь на ноги. — Поеду на казнь.
Их смех провожает меня к выходу. А внутри, холодным и твердым камнем, лежит осознание, что я этот вечер запомню надолго.
Спустя пару часов пробок, я проезжаю по коттеджному поселку, сворачиваю к знакомым кованым воротам и нажимаю кнопку на брелоке. Они медленно, с легким скрипом, распахиваются.
Что мне здесь делать? Они – семья. Отец, его Агата, его приемная дочь. Играют в счастливую картинку, а я в ней совершенно чужой. И мне так проще. Чужим быть легче. Можно не врать и не притворяться, а просто отсидеть свой срок за семейным столом и свалить к парням отрываться.
Выхожу из машины, и воздух здесь кажется мне густым и сладким, как сироп. Даже приторным. Дом возвышается, безупречный и холодный, словно сошедший со страниц глянцевого журнала. Трава на идеальном газоне ровная и одноцветная. Даже сумерки кажутся здесь подобранными под общую цветовую гамму.
Дверь открывается, прежде чем я успеваю дотянуться до звонка. На пороге Агата. Ее улыбка — это отдельный вид искусства. Широкая, ослепительно белая, с идеальной подсветкой ровных зубов, но до глаз не доходящая. В них привычная настороженность и холод. Как отец терпит эту пустышку? Но о вкусах не спорят. Тем более с отцом.
— Рафаэль! —голос звонкий, слишком громкий для этой давящей тишины. — Ты стал еще красивее. Прямо как твой отец в молодости.
Комплимент звучит глупо и странно. Да и откуда она знает, каким был мой отец в молодости?
Я делаю шаг внутрь. Пахнет полиролью и чем-то цветочным, удушающим.
— А ты все такая же… хозяйственная, — выдавливаю сквозь зубы.
Агата делает вид, что не заметила колкости. Ее улыбка лишь немного напрягается по краям.
— Ну что ты, Рафаэль. Мы так рады, что ты смог приехать. Так важно, знаешь ли, поддерживать взаимопонимание в семье. Создавать общие традиции, быть ближе… — мы идем в гостиную, ее голос течет, как медленный, сладкий сироп. Она произносит заученные фразы, вероятно, вычитанные в журнале по психологии для успешных женщин.
«Господи, да заткнись ты уже», — звучит во мне ядовитый внутренний комментарий. «Взаимопонимание». «Традиции». Ты разрушила все традиции, что были до тебя. Ты влезла в чужую семью и навела здесь свой жутковатый, стерильный порядок. И теперь пытаешься играть в счастливую семью, засовывая меня, как последний пазл, который все время норовит выскочить и испортить картинку.
Я молчу, окидывая взглядом стол. Белоснежная скатерть, идеально отглаженная. Хрусталь, сверкающий под светом люстры. Серебряные приборы разложены с геометрической точностью. Все кричит о богатстве, порядке и полном, абсолютном отсутствии жизни.
Тишина в гостиной становится густой, давящей, звенящей и раздражает меня все больше. За окном слышно рычание двигателя и шуршание шин на гравии. Мои плечи инстинктивно напрягаются. Сердце на мгновение замирает, потом снова начинает биться, тяжело и глухо. Приехали.
В прихожей раздаются шаги. Уверенные, тяжелые — отца. И следом — легкие, почти неслышные. Поднимаюсь на встречу.
Первым входит он. Подтянутый, в идеально сидящем кашемировом свитере. Его взгляд скользит по мне, оценивающий, мгновенно фиксирующий мою позу, мое выражение лица. Кивок. Сухой, деловой.
А за ним...
Сначала я вижу только силуэт. Высокий, гораздо выше, чем в моих воспоминаниях. Прямая, почти гордая осанка. Светлое платье, простое, но отдающее дорогой тканью. И волосы. Русые, не по-детски густые, они свободными волнами спадают на плечи.
Она входит в свет гостиной, и у меня перехватывает дыхание. Это не та девчонка. Не та навязчивая девочка, которую мы с Тихом дразнили в детстве. Пропали пухлые щеки, открылись скулы, овал лица стал четким. Исчезла неуклюжесть, ее сменила легкая, почти хрупкая грация. Но главное взгляд стал совсем другим.
Не детский, восторженно-испуганный, который ловил мое внимание годами. И не взгляд затравленной жертвы из интерната, которую я мысленно представлял все эти годы. Спокойный, глубокий и почти невозмутимый. В нем нет ни надежды, ни страха, ни желания понравиться. Букашка смотрит на меня так, будто я… просто часть обстановки. Деталь, которую она видит не в первый раз.
В голове белый шум. Мысли путаются, наскакивают друг на друга.
«Это точно она? Черт. Нет. Не может быть.»
Я чувствую, как мышцы на лице застывают в маске полного безразличия. Единственная защита, что у меня есть. Внутри же все переворачивается. Все мои готовые насмешки, весь мой сарказм, вся злость — разбиваются об этот спокойный, взрослый взгляд. Какого черта? Меня к такому не готовили.
Отец что-то говорит Агате. Она отвечает. А я не слышу ничего, кроме гула в собственных ушах. Букашка обманула все мои ожидания. И от этого стало еще хуже.
Отец разбивает натянутую тишину своим ровным, командирским голосом. Он делает широкий жест, будто представляя деловых партнеров.
— Рафаэль, знакомься. Это Таисия. Думаю, вы давно не виделись.
Она делает легкий шаг вперед. Ее движения плавные, лишенные прежней суетливости. Взгляд все такой же прямой, без робости и заискивания.
— Привет, Раф, — говорит Букашка. Голос тихий, но четкий. Без дрожи. Без подобострастия. Просто... констатация факта.
Мозг лихорадочно ищет укол посильнее. Нужно вернуть контроль. Вернуть ее на то место, которое она занимала в моей голове все эти годы — жалкая, нелепая девочка из интерната. Слова, пропитанные ядом, вылетают сами, прежде чем я успеваю их обдумать:
— Не знал, что в интернатах делают кукол.
Я жду смущения. Испуга. Слез. Хоть что-то, что докажет, что она все еще та самая девчонка. Но она лишь слегка поднимает уголки губ. Улыбка не доходит до глаз, как и у ее матери, в них лишь легкая, почти научная любознательность, будто она изучает редкий, но весьма неприятный экземпляр.
— А ты не изменился. Все такой же… колючий.
И это спокойствие. Эта уверенность. Эта... снисходительность! Они обрушиваются на меня лавиной, от которой кровь ударяет в виски. Внутри все закипает, ярость, белая и слепая, бьет по ребрам. Почему? Почему ее спокойствие бесит меня в тысячу раз сильнее, чем ее детские слезы? Со слезами было проще, их можно было презирать. А это... это обезоруживает. Это лишает почвы под ногами. Я готов был к бою с тенью из прошлого, а она оказалась совсем другой.
Я резко разворачиваюсь к столу, отодвигаю стул с таким скрежетом, что Агата вздрагивает. Плюхаюсь на него и откидываюсь на спинку, принимая позу полного, показного безразличия. Ледяным, скулящим тоном, глядя куда-то поверх их голов, бросаю:
— Ну что ж. Давайте начнем этот ужин, пока кто-нибудь не расплакался, как в старые добрые.
***
Дорогие читатели! Не забывайте добавлять книгу в библиотеку, чтобы не пропускать новые главы!
Глава 2. Таисия
Самолет делает крен, и за иллюминатором плывут знакомые огни. Не яркие, как на открытках, а размазанные по промозглой московской темноте. Я почти не дышу, вжимаясь в кресло. В груди колотится что-то острое и колючее. Не радость возвращения, а чистейший, животный страх.
Позади — пять лет. Пять лет стерильных коридоров «Царскосельского лицея для девушек» — элитного интерната под Питером, куда отправляют дочерей олигархов и министров, чтобы те не мешались под ногами. Моим единственным щитом там были книги и золотая медаль, за которую я цеплялась, как утопающая за соломинку.
Там я была никем. Девочка на попечении «того самого Старовича», без громкой фамилии и состояния. Мне было проще. Я могла раствориться в тишине библиотек, в мире строчек и рифм. Я писала стихи — робкие, наивные, щемящие — и зачитывала до дыр томики Цветаевой и Ахматовой, находя в их строках отголоски собственной тоски. Это странное, старомодное увлечение так нравилось нашей директрисе-интеллигентке, что она прощала мне мое не самое блестящее происхождение.
Но все это теперь в прошлом. А впереди… Он. Рафаэль. Мой самый страшный и прекрасный кошмар. Пальцы бессознательно сжимают подол скромного, но качественного платья — последнего подарка отчима. Я закусываю губу до боли, заставляя себя дышать ровно. Я больше не та влюбленная по уши девочка. Я стала старше. Сильнее. Исцелилась. Научилась прятать эмоции под слоем льда и правильных манер.
Самолет касается шасси полосы с оглушительным ревом. Меня тряхнуло. Кто-то захлопал в ладоши. А у меня в горле встает ком. Возвращение. Для кого-то — к семье и дому. Для меня — возвращение на поле боя, где я всегда была мишенью. Но теперь все иначе. Я не позволю себя ранить.
Выхожу в терминал, и на меня обрушивается сильная до тошноты звуковая волна, гулкая какофония шагов и голосов. После выдержанной, почти монастырской тишины интерната это бьет по ушам. Я чувствую себя слепым котенком, которого выбросили на улицу.
Но меня встречают. Из толпы людей ко мне пробивается мужчина в строгом костюме и с табличкой «Старович».
— Таисия Ильинична? Прошу вас. Вас ждут.
Он почтительно, но твердо берет мою сумку и прокладывает путь через суету аэропорта. Я следую за ним, стараясь держать спину прямо, как учили.
Машина ждет на стоянке. Черная, блестящая и безупречная. Сергей Михайлович, мой отчим, обнимает меня легко, по-деловому.
— Тася, как ты выросла.
Его взгляд теплый, но озабоченный. Он всегда занят, строит империю в бизнесе и семью тоже, как долгосрочный проект.
Пока едем домой, отчим разговаривает по телефону, решая очередные важные дела, а я смотрю в окно, на проплывающие мимо знакомые пейзажи и пытаюсь настроиться на предстоящую встречу с целой эпохой своей жизни.
Машина въезжает на территорию загородного дома и останавливается. Водитель выходит и открывает мою дверь, помогая выйти.
— Ну что, пойдем? — спрашивает Сергей Михайлович.
— Да, — робко отвечаю и иду за ним следом.
Мы поднимаемся по лестнице и входим в дом. Дверь за нами закрывается с тихим щелчком, и я замираю на пороге. Воздух в доме прохладный, пахнет дорогим деревом и цветами. И напряженной, звенящей тишиной.
Сергей Михайлович проходит в гостиную, а я за ним. Вижу свой кошмар наяву.
Рафаэль… Свет падает на его профиль, подчеркивает идеальную линию скулы, слишком длинные ресницы, волевой подбородок и четко очерченные губы. Он вырос. Из угловатого подростка превратился в... мужчину. Красивого, холодного и совершенно недоступного. В нем появилась новая, пугающая уверенность того, кто знает себе цену и цену всему вокруг.
Мое сердце, предательское и глупое, делает резкий, болезненный толчок. Все те годы, что я убеждала себя, что справилась, что переросла, что он просто воспоминание, рассыпаются в прах.
Я всегда его любила. Эта мысль жжет изнутри. Я любила того мальчишку со злым взглядом и случайными, тайными улыбками, которые он прятал ото всех. И сейчас, глядя на этого незнакомого, взрослого Рафа, я чувствую, как просыпается что-то старое и опасное.
Нет, — сурово одергиваю я себя, заставляя сделать шаг за отчимом. Ты справилась. Это просто фантомные всполохи. Ты не позволишь ему снова себя ранить.
Я сильна, пока он не смотрит на меня. Пока его внимание приковано к отцу. Я могу дышать. Могу заставить свое лицо не выдать ничего, кроме вежливой, отстраненной учтивости.
Но потом Раф поднимает глаза. Его взгляд скользит по мне — медленный, тяжелый, оценивающий. Без интереса. Как будто я экспонат в музее, который он не хочет, но вынужден рассматривать. В этом взгляде нет ни капли тепла.
И в этот момент я понимаю с ледяной ясностью: да, я справилась с той детской, восторженной любовью. Я похоронила ее где-то глубоко.
Но я не справилась с ним. Потому что его молчаливое презрение, его полное, абсолютное безразличие бьют больнее, чем любые насмешки. И крепость, которую я так долго строила, дала трещину от одного лишь его взгляда.
Сергей Михайлович нарушает тишину своим ровным, уверенным голосом.
— Рафаэль, знакомься. Это Таисия. Думаю, вы давно не виделись.
Я делаю маленький шаг вперед. Пять лет в интернате научили меня двигаться плавно, без суетливости. Я смотрю на него прямо. Без восторга. Без страха. Просто смотрю.
— Привет, Раф.
Мой голос звучит тихо, но четко. Без дрожи. Я тысячу раз репетировала эту встречу в голове. Готова была ко всему. Почти ко всему.
— Не знал, что в интернатах делают кукол.
Слова падают, как камни. Я чувствую, как по спине пробегает холодок, но лицо спокойно. Я ждала этого. Ждала насмешки. После пяти лет изысканной, отточенной вежливости его грубость звучит особенно громко и по-варварски ярко.
Я позволяю себе лишь легкую, едва заметную улыбку.
— А ты не изменился. Все такой же… колючий.
Я вижу, как его глаза сужаются.
Рафаэль резко отодвигает стул. Скрип железа по паркету заставляет всех вздрогнуть. Он плюхается на место и откидывается на спинку, всем видом показывая, как ему скучно и противно все это.
— Ну что ж. Начнем этот ужин, пока кто-нибудь не расплакался, как в старые добрые.
Воцаряется абсолютная, гробовая тишина. И в ней я сижу с идеально прямым позвоночником, с нейтральным выражением лица, а внутри у меня все дрожит. Звук моей вилки, задевающей край тарелки, кажется оглушительным выстрелом. Я стараюсь дышать ровно, смотреть прямо перед собой, но чувствую на себе его взгляд — тяжелый, оценивающий, пропитанный скукой и раздражением.
Сергей Михайлович откашливается, нарушая тягостное молчание. Он поднимает бокал.
— Ну что ж. Выпьем за Тасю. За ее возвращение. И за золотую медаль. Горжусь тобой, дочка.
Я чувствую, как по щекам разливается краска. «Дочка». Это слово всегда звучало для меня как награда. Но сейчас оно обжигает, потому что следом я вижу, как кривится Раф. Он лениво покручивает свой бокал, не поднимая его.
— Да уж, — произносит растянуто, и его голос звучит как скрежет по стеклу. — В интернатах теперь не только манерам, но и наукам учат. Оценки из жалости ставили или за бабки отца?
Воздух выстреливает из моих легких. Каждое слово — точно ножом. По старой, детской привычке, внутри все съеживается, просится в слезы. Но я лишь сильнее сжимаю пальцы на коленях, заставляю губы сохранять нейтральное выражение. Не подавай вида. Ни за что. Он всегда умел делать больно. Всего одним словом.
Моя мама, поспешно пытается сменить тему.
— Тася, милая, а куда ты хочешь поступать? — ее голос звучит неестественно бодро.
Я открываю рот, чтобы ответить, но Сергей Михайлович мягко, но твердо перебивает.
— Это уже решено. Тася будет учиться в одном университете с Рафаэлем.
Словно гром гремит в тишине. Раф резко откидывается на спинку стула, его лицо искажается гримасой отвращения.
— Ты серьезно? Пап, ты с ума сошел? Она будет шляться за мной по всему универу?
— Рафаэль! — голос отчима становится стальным, без единой нотки возражения. — Все решено. Это не обсуждается.
Я вижу, как сжимаются скулы сводного, как бушует в нем ярость. Он ненавидит, когда его планы рушатся. Но против воли отца бессилен. Сдается, вздергивая подбородок с видом полного презрения.
— Ладно. Мне вообще все равно. Главное, фамилии у нас разные. И я позабочусь о том, чтобы никто не догадался, что мы хоть как-то знакомы.
Казалось бы, на этом можно выдохнуть. Но Сергей Михайлович лишь усмехается, доливая себе вина.
— Ошибаешься. Вы будете очень близко знакомы. Нам с мамой срочно нужно в Женеву. На два-три дня. Так что поживешь с Тасей здесь и поможешь освоиться, съездишь в универ, покажешь город. Девчонка ничего не знает в Москве.
Время останавливается. Мое сердце рушится куда-то в ботинки. Мы смотрим друг на друга — я с открытым ужасом, он с чистой, неподдельной ненавистью. И выдыхаем в унисон:
— Что?
— Когда мы вернемся, все обсудим, — отчим машет рукой, как будто только что сообщил о прогнозе погоды.
Рафаэль вскакивает так резко, что его стул с грохотом опрокидывается на пол. Его лицо бледнеет от ярости.
— Этого не будет. Вы слышите? Никогда. Я не буду жить с этой… — он задерживается на секунду, и я мысленно уже слышу это слово, старое, больное, — …Букашкой.
Он разворачивается и выходит, громко хлопнув дверью.
— Рафаэль, вернись! — рявкает отчим и идет за сыном.
А я остаюсь сидеть, глотая воздух, чувствуя, как глаза щиплет от подступивших слез. Но я не позволю себе плакать из-за него. Больше никогда!
Глава 3. Рафаэль
Полгода не курил, а сейчас приперло. Да так, что снесло к чертям все данные себе обещания. Стрельнул у охранника сигарету и прикурил. Темный асфальт блестит под светом уличного фонаря, отражая желтое марево. Затягиваюсь сигаретой, глубоко и нервно, чувствуя, как едкий дым обжигает легкие и на секунду приглушает хаос внутри. Еще одна затяжка, еще одна попытка взять под контроль эту ярость, что скрутила все внутренности в тугой, болезненный узел.
Прикрываю глаза. Прошло столько лет. Я не видел эту девочку вечность. Она уехала из отцовского дома учиться в какую-то спецшколу и приезжала только иногда на каникулах. А я в это время старался не отсвечивать. Но злость никуда не делась. Совсем. Не угасла ни на процент. Она поднимается откуда-то из самого низа, из пяток, горячей и едкой волной. Она обжигает горло, заставляет пальцы сжаться в кулаки.
Сводная никогда не была просто девочкой. Для меня она всегда была символом. Точным, ясным, ненавистным символом краха. Появления там, где я был единственным. Чужого смеха в доме. Посягательства на моего отца, на мое пространство, на мое спокойное детство, которое она своим появлением взяла и разрушила.
В голову лезут картинки. Я не звал их, они приходят сами, наглые и яркие. Самое яркое и жгучее воспоминание. Вечер в гостиной. Отец в своем кресле. Агата, его «кукла», сидит на подлокотнике, обняв его за плечи. Она смеется, запрокинув голову, а он смотрит на нее снизу вверх таким взглядом… Таким, каким никогда не смотрел на мою мать. А я стою в дверях, и мне холодно от осознания происходящего. А потом комната матери. Полутемная. Мама молча, с каменным лицом, складывает платья в чемодан. Одно за другим. Не плачет, но и не смотрит на меня. А мне страшно и горько. И этот стук молнии по зубам чемодана, словно отсчет времени до конца всего.
— Я же просил не курить, — раздается из-за спины знакомый, ненавистный в этот момент голос.
Не оборачиваюсь и не прячу сигарету. Сейчас мне плевать на его просьбы и его мнение. Слишком зол, чтобы оправдываться.
— Я не буду здесь жить, — говорю я, так и не оборачиваясь. — Это даже не обсуждается. У меня вся жизнь в городе. Квартира, друзья, дела. А этот дом — музейный экспонат. Склеп.
Отец медленно вращает бокал в руке. Его спокойствие бесит больше крика.
— Твоя «жизнь» финансируется мной. И пока это так, твое место там, где я скажу.
Я резко поворачиваюсь к нему, и пепел с сигареты опадает на землю.
— Чтобы что? Устраивать вечеринки для твоей новой семьи? Прикидываться счастливым ее членом? Нет уж.
— Речь не о вечеринках. Речь о поддержке. Тася не знает города. Она растеряется.
— Найми ей сопровождающего! Няньку! Телохранителя! У тебя денег хватит.
Отец ставит бокал со стуком. Его взгляд становится жестким, тем самым, который я ненавижу с детства. Взглядом человека, привыкшего, что его слово закон.
— Ты ведешь себя как капризный ребенок, Рафаэль. Эгоистичный и избалованный.
— Это мое право — не хотеть жить в этом месте еще и с незнакомым человеком!
— Это ваш дом, а она не незнакомка! Она твоя сестра!
Мы смотрим друг на друга в упор.
— Она дочь твой куклы! — Я глубоко затягиваюсь и бросаю окурок под ноги, затаптывая его. — Пусть это будет только ее дом.
Я вижу в глазах отца не просто гнев. Вижу решение. Холодное, железное.
— Хорошо, — говорит он тихо. — Тогда она поживет в твоей квартире в городе.
В голове на секунду все белеет от ярости.
— Что? Нет. Ни за что. Ты с ума сошел? Это моя территория!
— Именно поэтому. Ты покажешь ей город, поможешь освоиться. Это окончательно.
Я чувствую, как сжимаются кулаки. Но я также чувствую под ногами зыбкую почву. Его деньги. Моя свобода. Моя крутая тачка, моя квартира в башне, моя беззаботная жизнь — все это висит на тонкой ниточке его одобрения. Я завишу от него. Черт возьми, как я это ненавижу. Но сам из себя пока не представляю ровным счетом ничего.
Приходится выбирать из двух зол. Два дня ада здесь, под присмотром его камер, или этот же срок в моем собственном пространстве, но с Букашкой по близости.
— Ладно, — выдыхаю я, сдаваясь. Это слово обжигает горло. — Но только на пару дней. Не больше. Я не нянька и не собираюсь никому утирать сопли.
Уголки губ отца дергаются в подобии улыбки. Он добился своего.
— Договорились.
Мы возвращаемся в гостиную. Напряжение висит в воздухе, как туман. Я смотрю на Таисию. Она смотрит на меня. Большие глаза, в которых я читаю тот же ужас, что и у меня.
— Ты едешь со мной, — бросаю я ей, даже не пытаясь смягчить удар.