Небесная собака. Спасение души несчастного. Том 3
- -
- 100%
- +
– Господин У, не тревожьтесь, – прервал его размышления Линь Цин. – Уверяю, владыка обеспокоен не меньше вашего. Все будет хорошо.
Бесхитростная улыбка добродушного парнишки усмирила нахлынувшее волнение. Прилично времени прошло за разговором. Линь Цин сослался на другие дела, поднялся со стула, поклонился и, как обычно, ушел на самом важном.
До позднего часа У Чан из кровати наблюдал за миром через маленькое окно. Несколько даосов в работе бродили туда и обратно, но, как назло, умолкали, когда проходили мимо. Зайти к наследнику дозволили лишь послушникам обители. И, к сожалению, никто, кроме Линь Цина, не решался даже посмотреть в его сторону.
Солнце исчезло с горизонта. Послышались стрекотания ночных насекомых. Линь Цин не вернулся, а значит, и сегодня без добрых известий. У Чан прилег на подушку и бросил взгляд на сцепленные артефактом руки. Удивительно, как быстро он привык к этому. Линь Цин ведь ранее говорил: «Эти наручи не будут сковывать ваши движения». Получается, не так уж и обманул.
Напоследок, перед тем как уснуть, У Чан окинул взором комнату. В прошлый раз именно здесь он накричал на наставника – на единственного человека, который понимал его. Стыд за слова, произнесенные грубым, совсем не подходящим тоном, столь крепко впился в воспоминание У Чана, что казалось, будто его отвратительный голос все еще отскакивает от стен:
«Дождаться, когда вы решитесь мне рассказать, что происходит? Так же, как с Лун Синь?» – Стоило сомкнуть веки, и сказанное звучало в голове еще громче.
В памяти мелькнуло лицо наставника: растерянный, он не знал, что и ответить; глаза покрыла пелена обиды. Имел ли он право упоминать Лун Синь, зная, как много она значила для учителя?
«Почему… вы не влепили мне как следует? Этот ученик не развалился бы».
Но боль на душе никак не унималась. У Чан понимал: если наставник тогда чего и хотел, так только одного – не видеть его.
Под домашним арестом почти не спалось – точно в наказание У Чан обзавелся дурной привычкой учителя крутиться в постели. Перекатывался с бока на бок; описывал круги по комнате; даже вжимался лицом в подушку, лишь бы задремать. Однако каждый раз к нему возвращался кошмар, в котором он держал на руках холодное тело дорогого человека.
Сегодняшняя ночь не стала исключением. У Чан то и дело подрывался в ледяном поту; сердце заходилось в безумном плясе. Не раньше полудня наконец удалось забыться, но и тогда его разбудили: в дверь ураганом ворвался Линь Цин. У Чан думал, у него душа выйдет вон от такой неожиданности, но та была уж слишком занята страданиями.
– Господин У, ваши слуги передали чистые одеяния. – Протягивая сверток, он продолжил: – Здесь все, что понадобится для посещения купальни. А это…
Он тараторил без продыху, рассказывая все необходимое. У Чан даже счел Линь Цина истинным наказанием, посланным владыкой, но вдруг его осенило. В прошлый раз под домашним арестом принес одежды другой человек. Неужели…
Смирение, накопленное за дни, испарилось вмиг. У Чан хорошенько тряхнул Линь Цина, схватив за плечо.
– Говори! – Кадык наследника нервно дрогнул.
Линь Цин недоумевающе похлопал глазами:
– Владыка проявил милость и издал указ: ваш домашний арест окончен! – В подтверждение своих слов он воодушевленно показал на черные наручи У Чана. Хотя они все так же оставались на запястьях, но более не походили на тиски: руки освободились.
Резкие перемены в поведении Линь Цина кричали: что-то случилось. У Чан боялся и думать, что именно. До этой самой минуты достопочтенный не давал точного ответа, сколько ему пребывать под домашним арестом. У Чан не роптал только потому, что не желал ухудшать положение – его и так уже во многом винили.
«Кто же так новости сообщает? Чуть не умер на месте из-за мрачных домыслов!» – Аккуратно вызнав подробности у Линь Цина, У Чан вяло побрел прямиком на горячий источник.
Оказалось, владыка принял благоприятное решение ради прощания с усопшим. Всем предстояло посетить двор господ и выразить соболезнования. В конце концов, со слов Линь Цина, достопочтенный и старейшины-летописцы не считают наследника Севера причастным к гибели Цюань Миншэна. Показания Мяо Цзе лишний раз подтвердили это. Просто пока Го Бохай был не в состоянии защищать своего ученика, а расследование оставалось незавершенным, У Чана продолжали держать в стороне ото всех, чтобы обезопасить его. Если бы не демон Тьмы, У Чан и вовсе избежал бы этого.
«Пусть только посмеет явиться в купальню – я этого притворщика пузыри научу пускать». У Чан отвел душу, едва вспомнив о нечестивце.
К тому времени, как он добрался, солнце начало понемногу тускнеть. Золотые облака сопроводили У Чана в скромное снаружи, но расписанное изнутри строение. Пар от горячей воды витал в воздухе. Обычно это место вызывало теплые чувства. Однако не сейчас. Перешагнув порог, наследник обнаружил, что купальня пуста, словно все умышленно избегали встречи с ним.
У Чан хотел было развернуться и побыстрее отправиться к себе, но его остановило собственное отражение в воде: неподобающий, растрепанный вид – без слез не взглянешь. Он скорее походил на бродягу, но никак не на господина благородного происхождения.
«Нельзя больше огорчать учителя».
Несколько часов У Чан отмокал и оттирался мыльным корнем и душистыми маслами. Складывалось впечатление, будто он только вернулся после долгого пути, – как печально, что это не так. Зато теперь можно было с чистой душой отправиться к себе.
Одним движением откинув влажные волосы назад, У Чан напоследок окатился холодной водой из таза. Белесая кожа тотчас покрылась мурашками; мышцы напряглись, и на них проступил рельеф. Поговаривали, это место смывало все тревоги – похоже, не врали. У наследника этот источник словно многолетние тягости забрал. Стоило вновь увидеть свое лицо в отражении, и губы уже тронула улыбка.
Без промедления У Чан накинул свежие одеяния, небрежно завязал мокрый хвост и с волнением собрался на каменный дворик. Едва он сделал шаг на улицу, как перед ним возникла парочка подчиненных. В глазах тетушек искрилось счастье от одного взгляда на помилованного господина. Да что уж там, У Чан опасался, что те взревут и упадут в ноги, лишь услышав его голос. Поэтому он молча им кивнул. Тетушки забрали сверток и побрели следом.
На подходе к своему домику У Чан невольно остановился. Смерклось, и среди темно-зеленых пейзажей взор выцепил множество фигур, облаченных в белое. Подобно неприкаянным душам, они бродили у распахнутых ворот. Кто вышел из дворика проверить огонь траурных фонарей, кто – убедиться, что парные полотнища не унесло ветром[4], кто выслушивал наказы о приготовлениях. Из всех этих копошащихся мух выделялся юный даос с растерянным выражением лица и неуклюжими руками – Линь Цин!
Как тут не узнать паренька, когда он снова набедокурил и, на ходу ругая себя, подбирал рассыпанные по земле фрукты. Вдруг к Линь Цину медленно приблизилась поникшая фигура в холщовых одеждах – вероятно, этому человеку так же, как и наследнику, неловко было наблюдать за происходящим. У Чан пристально всмотрелся: головной убор и одеяние скорбящего – увиденное натолкнуло на догадку, кто перед ним.
– Ой-ей, постойте!
Заметив, что У Чан засобирался прямиком на двор северян, тетушки всполошились и вовремя перекрыли путь.
– Не стоит. Что же вы намерены делать, если отправитесь к господину Баню? – сказала первая.
– Не сегодня! – подхватила вторая. – Вы сами посмотрите, вот-вот в доме усопшего начнется вечернее совершение поклона. Вряд ли вашему визиту будут рады – это только для близких и родственников.
– Верно-верно.
Словно в подтверждение, Бань Лоу поправил белый головной убор, взял в руки ритуальные вещи и, еле волоча ноги, вошел в домик в сопровождении наставника. Более никто из послушников не последовал за ними. Двери закрылись, и все разошлись по своим делам.
Одна из тетушек украдкой взглянула на лицо У Чана и горестно вздохнула:
– Не печальтесь. Со временем любые раны затягиваются, даже от потери близкого.
Как легко они рассуждают о таком.
И все же У Чан не поддался на их уговоры. С тревогой он наблюдал за зданием, в котором растворился блеклый безотрадный силуэт, поскольку был уверен: Бань Лоу тяжело переносил одиночество.
После знакомства У Чан замечал за ним странности. Может, из-за требовательного отца, может, из-за смерти матери. Бань Лоу, не знавший женщину, подарившую ему жизнь, то и дело пропадал у могильного камня с высеченным на нем нежным именем Хуасинь. Он не хныкал и не взывал к человеку в земле – лишь изредка проводил пальцем по иероглифам. А чуть повзрослев, стал чаще появляться в компании угодливо блеющих ровесников. Со стороны выглядело так, будто бы он поборол одиночество и теперь довольствуется своим положением. Однако зависть, искрящаяся в его глазах с малых лет, почти всегда вспыхивала, стоило поблизости возникнуть хоть кому-нибудь. Оттого казалось У Чану, тянулся Бань Лоу к наследнику только потому, что тот с детства не признавал ни мать, ни отца. Оба чувствовали себя сиротами.
У Чан мог поклясться, что Цюань Миншэн, по которому Бань Лоу скорбит сильнее, чем по матери, не самый лучший товарищ, а всего-навсего отлично натасканная собачонка. Бань-младший ни слова хорошего о нем не проронил. Но будто бы рядом с Миншэном пустота в его душе обретала иной смысл. И что же теперь?
Прислуга Бань Лоу прикрыла ворота. Одна из тетушек, все еще тревожась, воззвала:
– Ну-ну, господин, не совершайте глупостей и отправляйтесь поскорее к себе.
Услышав это, У Чан невольно бросил взор на нее:
– Вы поэтому прибыли сопроводить меня?
Обе не нашлись с ответом. И даже растерялись. По-видимому, всерьез полагали, что и минуты не пройдет после домашнего ареста, как господин снова вляпается в неприятности. Однако стали бы слуги так размышлять? Кто-то иной прислал их, чтобы проследить за благоразумием У Чана. И позволить себе подобное мог лишь один человек!
У Чан сорвался с места, стоило ему только об этом подумать. Тетушки, не поспевая за ним из-за преклонного возраста, упорно торопились. Достигнув ворот, обе плюнули на затею и оставили попытки догнать молодого. У Чан же перешагнул порог, вбежал во двор и… замер.
Свет в окне! Огонь свечи ярко озарял комнату наставника. В груди пронеслась буря эмоций: учитель в здравии! Неожиданная новость почти выбила почву из-под ног, и У Чан едва ли не рухнул перед дверьми, делая шаг. Пусть он заметил всего одну медленно колыхнувшуюся тень на стене, но этого хватило, чтобы У Чан расцвел от радости и отпустил страхи.
Немного погодя осознание «учитель в здравии» окутало его холодом. С чего вдруг он узнает об этом сейчас? У Чан вцепился взглядом в тень человека. Почему никто не сообщил ему о наставнике? Тихо перебирая мысли, У Чан не сразу услышал чужой голос в помещении.
– Проявите благоразумие, видите же, что предначертанное не изменить. Вы не допустили наследника до получения благосклонности Небес, но нить судьбы нашла иной способ, как это сделать. В этот раз исключительно благодаря усилиям владыки вы не погибли и не лишились сил. А что будет, если он не окажется рядом? Этот избранный… он несет опасность. Даже для вас.
Глава 65
Часть 3
Корни и ветви
С предельной осторожностью У Чан заглянул в угол окна, и его взору предстал человек на краю кровати. Усталость глубоко отпечаталась на бледном лице. Серые, как и их хозяин, глаза казались тусклыми в свете вечерней свечи. Но даже так, если всмотреться, в образе этого человека все еще теплился живой лучик. Другой бы после произошедшего из постели не вылез, а Го Бохай, выпрямив спину, с еле уловимой улыбкой выслушивал гостя.
– Мой ученик?.. – недоумевая, повторил он. – Вы же сами, брат Лао, сказали: если бы не способности моего ученика, то в мире демонов этот наставник испустил бы последний вздох.
Высокая худощавая тень Лао Вана содрогнулась. Очертания ее нетерпеливо заплясали по стене, отражая негодование хозяина. Не покидая центра комнаты и разминая напряженный лоб, даос хрипло изрек:
– Пожалуйста, не переиначивайте мои слова: после того, как спас, он едва не убил вас. Вы истязали себя и свое тело настолько, что не осилили принять большой поток духовной энергии.
О том, что объем этой духовной энергии оказался бы губительным почти для любого, собеседник будто умышленно умолчал. Го Бохай ничего не сказал, точно все это было глупым спором.
Лао Ван тяжело выдохнул, сосредоточенно провел пальцами по повязке на глазах и устало произнес:
– Владыке пришлось усмирять пыл бессмертных, живущих над нами, корпеть над вашим состоянием и улаживать проблемы, возникшие из-за вашего ученика. Благодарите его за свое спасение, как и небожителей, у которых наследник без согласия позаимствовал силы.
Го Бохай беззаботно улыбнулся:
– Обязательно принесу самые искренние извинения последним, как только предстану перед ними на суде.
– Смеетесь, верно? – Казалось, ответ поразил Лао Вана словно гром, он разволновался. – Не делайте этого более. Не говорите так. Я…
Лао Ван перевел дух и продолжил:
– Подобной воле и выдержке воистину можно позавидовать. Только пройдя сложный путь, достигаешь таких высот. Но все равно не пойму, зачем вы так? Полагаете, владыка не замечает, что вы с собой сотворили? Живой мертвец и то внушает больше надежд. Вы же сами наставник, должны понимать, какие страхи его изводят.
У Чан, до слуха которого долетели эти слова, подумал так же. На сердце стало еще тяжелее. А вот Го Бохая они, вопреки ожиданиям, не удивили: он поднял взгляд и молча посмотрел на Лао Вана. На вид даос был не сильно взрослее того же Линь Цина, но постоянно напускал на себя равнодушие, словно дышащая марионетка. Многие считали, что Лао Ван и плечом не поведет, рухни само небо. А сейчас распереживался, точно старший брат.
– Если брат Лао наконец снизошел до заботы об этом скромном и оставил притворные речи, может, он поведает, что случилось? – Стоило Го Бохаю это произнести, и его улыбка сползла с лица. – Лао Ван… Отчего мне кажется, будто бы ты винишь меня за прошлое?
Лао Ван отшатнулся и закашлялся:
– Я лишь хотел предостеречь: с опасной силой играете, многих это пугает. С чего вдруг решили о былом поговорить?
– Не я это начал. – Го Бохай поднялся на ноги и шатко двинулся навстречу. – До осуждений и упреков Лао Ван никогда не поворачивался ко мне спиной.
Ему, сбежавшему с Небес божеству, уже давно было привычно сталкиваться с порицанием. Многие дорожили собственным положением и не желали более знаться с тем, кто низвергнулся: неизвестно, чем для них это обернется. Так он объяснял себе любой холод. Но никогда не думал, что в их числе окажется Лао Ван. Мудро поступали те, кто советовал сразу оборвать связи с прошлым и не тешиться надеждами.
– Этот наставник честен. Если огорчил Лао Вана годами ранее, то хотел бы услышать, чем именно. Я действительно не ведаю, потому рассудил просто: зачем оттягивать эти мучения? Скажи.
Рубить – так сплеча. Лао Ван неожиданно притих. Го Бохай вгляделся и заключил: если бы лоскут белой ткани не скрывал глаз, то в них наверняка читалась бы все та же тоска.
– Нет желания и толку обращаться мыслями к прошлому, – умиротворяюще изрек даос. – Что важнее: задумайтесь о поступках, которыми вымощен ваш путь. Если испорченный корень вовремя отсечь, то дерево еще можно спасти. Такому обучал нас владыка. А вы отягощаете свою карму, путаясь с этим… избранным. Будто бы не замечаете…
– Ох, как славно! – Прервав разговор не словами, а пустой улыбкой, Го Бохай бросил взор на окно.
Лао Ван растерялся: казалось, наставник даже довольно выдохнул, точно был счастлив услышать это.
– С минуты на минуту объявится мой ученик. – Го Бохай посмотрел на свечу, что изрядно уменьшилась. – Я перед ним провинился: не навещал, не давал о себе знать. Полагаю, у него будет много вопросов к своему учителю.
Лицо Лао Вана побагровело. То ли из-за бесцеремонности, то ли из-за наглой прямоты, а может, из-за всего сразу. Но смысл сказанного быстро до него дошел. Он несколько раз открывал рот, однако так и не нашелся со словами.
Недолго думая, даос вынул письмо, сунул его наставнику в руки и без прощаний покинул покои, позабыв прикрыть за собой дверь. Го Бохай же устало вздохнул и вышел следом проводить гостя хотя бы взглядом. Не осталось ни злости, ни печали.
Ветер молчал, птицы спали. Какое-то время Го Бохай пребывал в размышлениях, теребя свернутый листок бумаги в тонких пальцах. Только он собрался уйти, как слуха коснулся шелест травы вблизи – плохое предчувствие накатило на него. Неужели тень, что ему померещилась в окне, и впрямь была его учеником?
Спрятав ладони в рукава, Го Бохай с деланым спокойствием обогнул ствол дерева. Но вдруг сердце словно кольнули раскаленной иглой, он ясно увидел: в переплетении корней, съежившись, сидел покрытый синяками ребенок. На измазанном личике живого места не было, и подобно зверьку, загнанному в угол, он смотрел в ответ без капли надежды. В лунном свете его испуганные глаза, как драгоценные камни, заиграли желтыми бликами.
От догадки, кто этот малец, Го Бохай почувствовал головокружение такой силы, что ночное небо и твердая земля слились в единый черный водоворот. Он попятился и тут же врезался во что-то высокое и непоколебимое, как стена. Кто-то бесшумно перегородил ему путь. Над ухом послышался встревоженный низкий шепот:
– Вы в порядке?
Го Бохай застыл. Голос был слишком близко. Неожиданно говорящий сам склонился над его плечом, и долгий проницательный взгляд пробрался в самые потаенные уголки мыслей наставника.
Полная тишина медленно и вязко поедала обоих. Го Бохай только сейчас осознал, что крепкие ладони поддерживают его со спины – одна властно легла на руку, вторая… Поясница невольно изогнулась от соприкосновения. Го Бохай отскочил, будто кот, которого бесцеремонно погладили против шерсти, и необдуманно кинулся к дереву.
– Учитель, что-то случилось? – У Чан было шагнул следом, но почти сразу озадаченно замер. На его глазах наставник принялся тревожно кружить вокруг ствола, точно потерял нечто жизненно важное. Пойди У Чан за ним, и это смотрелось бы вдвойне странно.
В конце концов Го Бохай понял, что увиденное оказалось очередным наваждением – хоть и слишком правдоподобным. А вот собственную реакцию мгновением ранее осмыслить не смог. Не оборачиваясь к ученику, он положил руку на грубую колкую кору, другую – на взмокший холодный лоб, и так и стоял бы, если бы У Чан не произнес с ноткой болезненной обиды в голосе:
– Вы вынуждаете меня волноваться еще сильнее.
Го Бохай догадывался, как жалко выглядел со стороны, и потому хотел успокоить:
– Не сто… – Но слова застыли в горле.
В один миг небо с землей снова заплясали. Сконфуженный, он не успел сообразить, как его резко прижали спиной к стволу дерева, а на плечо тяжело опустилась сребровласая голова. Наставника зажало между… От тихого ужаса и осознания всей картины ожили одновременно все инстинкты. Затылок словно молния прошибла и пробежалась по всему телу до самых кончиков пальцев. В чем он так провинился, что теперь… не мог ни порадоваться воссоединению, ни даже перевести дух?
Будоражащим, сбившимся от волнения голосом У Чан спешно прошептал прямо в шею:
– Простите… Простите меня. Этот ученик просто счастлив видеть вас в полном здравии.
Го Бохай не испытывал недовольства и тем более не требовал извинений, только затруднялся объяснить самому себе смятение перед чужим теплом.
Лоб У Чана сильнее уткнулся в плечо, а влажные волосы щекотно коснулись напряженной кожи. Он крепко сжал подол своих одежд.
– Пусть о вашем состоянии умалчивали, чтобы не беспокоить. Зато… – У Чан глубоко вздохнул. – Теперь я знаю, что вы… все это время хлопотали за меня, проблемного.
Слова, трепещущие, как крыло бабочки, тронули слух Го Бохая. Сам того не замечая, он перестал ощущать себя натянутой струной, и уста дрогнули:
– Неужели обо всем догадался? – Каких-то особых домыслов он не строил, ради забавы спросил. Но, похоже, растроганный ученик немного повеселел и даже нахально потерся щекой о его плечо.
– Обо всем. – У Чан тихо шмыгнул носом, отвернул лицо в сторону и продолжил: – Линь Цин… этот дурила совершенно не умеет лгать или что-то утаивать: в один из дней начал приносить для меня баоцзы с пересоленной капустой.
– И что же с ней не так? – наигранно уточнил Го Бохай. – Мне казалось, ученик жизни без нее не представляет.
Никто на Туманном хребте и за его пределами не знал: последнее, что выберет наследник клана У, – начинка из капусты, а если та будет обильно приправлена солью, то такое угощение тотчас вылетит у него изо рта. Среди северян подобная нелюбовь считалась скорее странностью. Поэтому У Чан особо не говорил о своей неприязни. А для Го Бохая это не было тайной. Он забавлялся и по сей день: подкладывал ученику листья в еду, пока тот не видел, – между прочим, так У Чан научился всегда держать ухо востро за столом.
Кто же мог предположить, что этим двоим не нужно даже писем писать, чтобы передавать друг другу сообщения. Когда Го Бохай пришел в себя и услышал, что У Чан под домашним арестом, то времени терять не стал, невзначай при послушниках принялся размышлять: «Капустная начинка легла бы в самый раз на голодный желудок», «Какое северное блюдо – и без нее?» Глупость, да и только. Но местные не могли перепроверить, а Го Бохай по личному опыту знал: выдержки его воспитаннику в детстве недодали – надо было срочно послать хоть какой-то знак.
Если бы план не сработал, у Го Бохая оставалось еще несколько в запасе. Но этого не потребовалось: через день до Линь Цина дошли разговоры. И в ту же секунду он метнулся на общую кухню и попросил приготовить баоцзы с пересоленной капустой.
Представляя выражение лица ученика в то мгновение, когда он давился булочками или, хуже того, разрыдался, как ребенок при первом же укусе, Го Бохай не удержался от тихого смешка:
– Это все, о чем ты догадался?
– Нет. – По бурчанию на плече становилось ясно, что У Чан все еще таил мелкую обиду. – Из-за меня у вас с владыкой случился очередной разлад. Это же вы попросили подержать ученика в стороне? Оттого Лао Ван сегодня столь недоволен?
Го Бохай подумал: «Можно и так сказать» – и поймал себя на том, что ладонью уже ведет по мокрой макушке. Судя по всему, ученик понимал мотивы наставника и особо в подробностях не нуждался. Поэтому Го Бохай побыстрее заключил:
– Какой смышленый!
И в который раз подметил: будь у этого негодника хвост – серебряный, в цвет волос, и своевольный, точно его хозяин, – то он бы им довольно вильнул.
Однако не прошло и минуты, как У Чан снова огорченно забормотал:
– Простите меня. Лао Ван ведь прав… Ваш ученик – ходячая проблема. Но что я могу? Став причиной ваших страданий, я уже совершенно запутался и не понимаю, что делать. Хватаюсь за любую возможность. Хочу сделать как лучше, а выходит…
Мягкий смех Го Бохая стих.
– А выходит уж как есть! – набрав полную грудь воздуха, заключил он и следом же обвил рукой шею ученика, сжимая его в шутливом, но ощутимом захвате.
Взгляни сейчас У Чан на наставника, сразу бы догадался: терпения Го Бохая слушать подобные изречения почти не осталось. Зато духовных сил вернулось довольно, чтобы У Чан затрепыхался в объятиях, словно задыхающаяся рыба.
– Я понял… понял! – Он умоляюще похлопал наставника по плечу, но выпускать его не собирались.
Го Бохай добавил таким тоном, каким не говорил уже много лет:
– Достаточно глупостей! Тебе семнадцатый год, а все никак не уяснишь: учитель не держит никаких обид. И еще… – Он сделал паузу, отчего У Чан, полный внимания, мгновенно застыл. – Ты совсем взрослый, не считаешь, что лежать на плече учителя – излишняя вольность? Что подумают люди?
Го Бохай ослабил хватку, но все же не лишил наследника выбора – остаться или отпрянуть. Ночь затаилась. Ароматы льна и удового дерева смешались воедино. У Чана обдало жаром на вдохе, он ошарашенно отскочил. Пара шагов – и ученик замер под необычайно ярким лунным светом, оставив наставника в тени. Влажные серебряные волосы заиграли причудливыми бликами. Пылкий, почти лихорадочный взор и живые краски на лице ученика сложились в пронзительный, чистейший облик. Го Бохай, не готовый увидеть столь тонкую картину, кашлянул и отвел глаза – засмущал наследника и, к своему ужасу, самого себя – и вдруг услышал:
– По какой бы причине другие от вас ни отвернулись, этот ученик так никогда не поступит. Всегда буду следовать за вами. Всегда буду рядом.