Небесная собака. Спасение души несчастного. Том 3

Го Бохай не нашелся с ответом – неловкость все еще дурманила разум. Вдобавок в мыслях промелькнуло гадкое «вот как», которое не дало наставнику по-настоящему порадоваться. Поэтому он тут же спрятал руки.

– Что это? – У Чан, сам не зная зачем, заглянул за спину учителя. – Письмо? Это ради него Лао Ван побеспокоил вас визитом?

Ладонь Го Бохая непроизвольно сжала листок бумаги.

– Попросили поправить отчет, – улыбнулся он. – Кое-кто слишком открыто выразил свое отношение к семье Чу.

– Ой, да не может такого быть. – У Чан почесал нос, шевельнул губами, но его перебили.

– Это не стоит твоего внимания. И сейчас не так важно. Лучше отдохнуть перед завтрашним днем.

Прощание с усопшим на дворе северян прошло незаметно. Точно это было вовсе не прощание, а каждодневный обычай перед семейным алтарем. Избранные и их наставники – кто по одному, кто по двое, – входили в павильон, в центре которого стоял средних размеров гроб. Молча молились о благополучной посмертной жизни и молча выходили. Казалось, многим из собравшихся нечего было сказать человеку, облаченному в скромные многослойные одеяния. А те, кто задерживался, делали это ради приличия.

Один из послушников подал знак, и У Чан в сопровождении учителя зашел следующим. Внутри их тусклыми взглядами встретили Бань Лоу и Гун Ди, стоявшие у стены. А еще – аромат. Дурной аромат благовоний со смесью душистых трав: он проникал в рот и оседал на языке неприятным лекарственным привкусом.

Почтительно склонив голову перед усопшим, У Чан мог лишь краем глаза замечать, что делал наставник. Го Бохай потянулся за палочками благовоний и взял всего три. Затем поджег их о свечу у алтаря и стряхнул, убирая лишний жар. Тяжелый иссиня-черный рукав строгого одеяния не издал звука, точно наставник действовал наверняка. Точно ему было не впервой.

Когда же Го Бохай сложил ладони в молитвенном жесте, У Чан поспешил за ним. Повторяя каждое действие, он взял все необходимое, поднес к огню и… рука дрогнула. У Чан невольно обернулся на песнопение, нарушающее тишину. Низкие воззвания к погибшему и прощания, слетающие с губ одного из даосских монахов на улице, звучали так, будто в желудке мужчины жужжал злой улей.

Го Бохай коснулся плеча ученика. Тот опомнился и вернулся было к молитве. Но наставник снова отвлек. Приоткрыв глаза, У Чан понял, что благовония в его руках потухли. Взгляд метнулся к стене, где нервно дрогнула высокая тень. Казалось, произошедшее сильно задело Бань Лоу. Так, что только неразборчивое рычание Гун Ди осадило его.

Песнопения продолжались. Голос то затихал, то с пущей силой взрывался. Сейчас же в ход пошел колокольчик. Обойдя со звоном каждый угол наполненного людьми двора, монах достал ритуальный персиковый меч, изгоняющий духов и призраков.

У Чан поскорее возжег благовония, помолился и, следуя за наставником, воткнул их в бронзовую курильницу. На мгновение он перевел взгляд на обескровленное лицо Цюань Миншэна, но снова отвлекся. Монах ворвался в помещение и закружил коршуном. Шаг за шагом он, не замолкая, двигался вокруг гроба по правую руку[5].

– Пора, – глухо произнес Го Бохай и подвел ученика поклониться близким усопшего.

У Чан так и не нашел времени рассмотреть человека, который погиб по жестокой случайности, и, только оказавшись перед Бань Лоу, вынул из нагрудного кармана ритуальные деньги[6].

Еще утром У Чан посчитал: как бы их отношения с Бань Лоу ранее ни складывались, как бы тот ни винил его в смерти товарища, это не отменяло надобности в подношении. Поэтому он наказал слугам с рассветом отправиться в город за всем необходимым. Обычная доброжелательность. Меньшее, что он мог сделать, чтобы выказать искренние сожаления. Ведь только так и умеют северяне – без лишних слов и чувств.

Однако сейчас, когда У Чан протянул пухлый белый конверт[7], в сердце ворвалось сомнение. Бань Лоу стоял прямо напротив, прищурившись. Невозможно было не заметить, что его лицо искривилось при виде дара, словно сам жест оскорбил его.

У Чан замер с вытянутой рукой, не надеясь ни на что, но Бань Лоу все же нарушил тишину бурчанием:

– Я и сам в состоянии поднести деньги Миншэну.

Гун Ди повернулся к Бань Лоу, и тот выхватил конверт:

– Ты всегда смотрел на меня и Миншэна как на убогих. Этот неодобрительный, презрительный с рождения взгляд…

Наследник непроизвольно поднял глаза, и Бань Лоу подхватил:

– Вот, опять этот холодный взгляд обиженной жизнью собаки.

У Чан промолчал, не разрешая себе лишних чувств.

Гун Ди же сквозь зубы прорычал:

– Бань-младший!

Однако тот не умолк:

– Ты никогда этого не говорил, но на твоем лице все написано. «Чем Миншэн лучше меня?» Так ведь?

Глубокий голос монаха разлился по помещению подобно бурной волне. Казалось, чем громче становились песнопения, тем яростнее бушевало пламя злобы и обиды Бань Лоу. Он повысил тон и повторил:

– Признайся, задумывался же?

Гун Ди и Го Бохай собирались вмешаться и развести молодых по разные стороны, но застыли.

– И что, если и так? – заявил У Чан.

Если бы словом можно было ударить, то своим вопросом наследник с силой толкнул бы Бань Лоу. Да так, что того отбросило к стене.

Бань Лоу крепко закусил губу и через мгновение выплюнул презрительный смешок:

– Тогда слушай! В отличие от тебя, Миншэн всегда думал о других. Его волновали окружающие люди и их чувства. – Не отворачиваясь, он решительно указал на гроб. – Сражаясь там, за гранью мира живых, он знал, что все это из-за тебя! А ты… Ты же только делаешь вид, что заботишься о ком-то, кроме себя. Ты никогда не замечаешь, как другим плохо по твоей вине. Не знай я тебя с детства, мне жилось бы куда проще. Не будь тебя рядом, Миншэн не погиб бы. Нет! Хватит!

Оглушенный пением, Бань Лоу вцепился в волосы и умоляюще прокричал:

– Замолчи! Достаточно твоих завываний!

Примечания