Эра Бивня

1

Дамира спустилась по кровавому следу к подножию холма. Из топкой земли сочилась влага, прозрачные ручейки сверкали в траве, отражая солнце. Ноги проваливались в верхний слой почвы лишь на несколько сантиметров: дальше их не пускала губчатая паутина плотно переплетенных корней.

Крови почти не было, но ее запах стоял в воздухе, и Дамира шла по этому следу. Прикасаясь хоботом к органу Якобсона на нёбе, она вновь и вновь воскрешала в памяти образ мамонта, которого называла Койон, – застенчивого увальня с разодранным правым ухом и понурой лохматой головой.

Глаза у Койона были янтарные, а не темного землисто-коричневого оттенка, как у остальных. Красивые, нежные глаза в обрамлении длинных ресниц. Дамира помнила, как два года назад Койона изгнали из стада. Несколько недель он ходил за ними на расстоянии, призывно трубил, стоило кому-нибудь обернуться, и вертел хоботом, жадно вбирая запахи матери и родных. Мать не видела, как он наконец сдался и ушел. Она вообще старалась на него не смотреть: это лишь продлевало муки расставания. Повзрослевшие самцы обязательно покидают материнское стадо. Одни уходят сами, а других матриархам приходится изгонять, выталкивать силой в одинокую взрослую жизнь.

На следующее лето Дамира увидела его с Йекенатом, старшим и самым крупным самцом. Йекенат был высокий и широкогрудый, c рыжеватой шкурой и громадными бивнями. Койон держался от наставника на почтительном расстоянии и наблюдал, как тот хоботом сдирает с земли траву и кладет себе в рот. Когда мимо проходили мать или сестры, Койон вскидывал хобот и ловил на ветру их запахи.

Но близко не подходил. Подобно остальным молодым мамонтам, со временем он усвоил законы этого мира.

Дамира услышала жужжание мух. Звук был тише, чем тогда, на берегах Васо-Ньиро…

Дамира услышала жужжание и учуяла дух смерти. У подножия холма она помедлила, перекинув винтовку с одного плеча на другое. Вагамунда остановился как вкопанный. Они давно заметили в небе стервятников. Они знали, что ждет их за красным холмом. Никому не хотелось на это смотреть. Но звук оказался едва ли не хуже самого зрелища: оглушительный гул смерти. Звук разложения. В нос ударила трупная вонь. Вагамунду чуть не вырвало. Он без всякого стеснения сплюнул на красную землю.

Дамира не позволила себе даже поперхнуться. Иначе ее сразу вывернуло бы наизнанку.

Она поспешила вперед, на вершину холма.

Их было восемь. Шесть взрослых самок. Один самец-подросток, которого вот-вот изгнали бы из стада. И детеныш нескольких дней от роду.

Мухи роились над изувеченными мордами матриарха и подростка. Отрубленные хоботы и стопы, вывороченные бивни.

Муса уже был там. Стоял рядом с крестьянином, нашедшим трупы. Оба курили, чтобы перебить запах и хоть чем-то заняться в ожидании остальных, а не просто глядеть на побоище.

– Их расстреляли с воздуха, – сказал Муса. – Возможно, с военного дрона-пулемета, незаметного для радаров, с глушителем. Браконьеры подтянулись позже, на вездеходах, и забрали бивни. Операция дорогостоящая и хорошо спланированная. Кстати, они и нам привет передали: в кустах недалеко от подростка была растяжка. Не удивлюсь, если рядом найдется еще пара таких сюрпризов. Я проверил, как мог, но вы все равно поаккуратней тут…

Дамира стояла на краю зоны поражения и осматривала последнюю жертву.

Детеныша – крошечную розовую девочку – браконьеры не тронули, отчего казалось, что она просто спит. Розовые уши просвечивали на солнце. Она побоялась отойти от гудящих, засиженных мухами тел матери и родных и, едва появившись на свет, легла рядом с ними умирать.

Отдельные жертвы браконьеров терялись в страшной статистике: браконьеры забивали слонов тысячами, так что в конце концов их почти не осталось в дикой природе. Однако каждая такая трагедия служила напоминанием, что убийство слона – преступление громадное, как и сам слон. Колоссальный акт человеческой жестокости.

Однако, вспоминая годы яростной борьбы с браконьерами на берегах Васо-Ньиро, Дамира думала вовсе не о статистике. Не об изувеченных трупах взрослых слонов и молодняка. В памяти стоял образ розовой новорожденной малышки, что легла умирать рядом с матерью.

Мертвый слоненок стал олицетворением ее проигранной войны с браконьерами и системой, которая им помогала. Всякий раз, когда Дамире приходилось напомнить себе, зачем она это делает, перед глазами возникал образ слоненка.

Нет, она не сдалась. Никто из них не сдался. Ни она, ни остальные рейнджеры, объявившие войну браконьерам.

Муса поднял глаза к небу, которое тем знойным утром уже стало бело-голубым.

– Наше время придет, и засиженные мухами трупы этих негодяев будут лежать на берегах Васо-Ньиро.

– Да, – кивнул Вагамунда. – Наше время придет.

– Наше время придет, – подхватила Дамира, однако ее слабый голос потонул в жужжании мушиного роя.

Меньше чем через год Мусу и еще троих рейнджеров, ночевавших в базовом лагере, застрелил снайпер.

Два года спустя Вагамунда погиб за рулем своего «Рейндж-ровера»: подорвался на одной из кустарных мин, раскиданных браконьерами по грунтовым дорогам национального парка.

Еще год спустя убили Дамиру.

Кровавый след петлял вокруг подножия кургана и уходил в неглубокую низину, куда стекали ручейки талой ледниковой воды. Йекенат и Койон лежали рядом, их разделяло не больше пятнадцати метров. Мухи сперва испуганно взвились в воздух, а потом вновь сели на разбитые головы мамонтов. Браконьеры забрали только бивни. Делали они это в спешке и для быстроты вскрыли черепа топорами, чтобы не оставить внутри ни крошки ценной кости. Койону размозжили морду, а Йекенату – всю голову, поскольку его бивни утолщались к основанию: он был одним из первых возрожденных мамонтов и успел войти в средний возраст.

На мягкой земле, там, где трава росла реже, остались следы – не длинные борозды от автомобильных шин, а странные круглые отпечатки, будто от копыт. И, конечно, степь была усыпана гильзами. Все случилось недавно, и суток не прошло. Трупы едва начали разлагаться.

Когда Дамира вернулась к своим, мамонты принялись обнюхивать ее, водя хоботами над шкурой, пропитанной запахом смерти, и прижимая этот запах к нёбу. Детеныши льнули к матерям, утыкались в их теплые бока и хватались хоботами за шерсть.

Кара, мать Койона, закачалась из стороны в сторону с закрытыми глазами. Остальные стали утешать ее, гладя по бокам и утробно рокоча.

Дамире не было грустно. Ничуть. Для горя просто не осталось места. Она могла думать только о Мусе, который глядел в небо и говорил: «Наше время придет, и засиженные мухами трупы этих негодяев будут лежать на берегах Васо-Ньиро!»

Яростный рев Дамиры вывел остальных мамонтов из скорбного оцепенения. Вскоре все они заразились ее гневом и принялись расхаживать по поляне, хлопая ушами и с трубным ревом бросаясь на воображаемых врагов, словно те были рядом.

2

– Однажды, когда моя мать-ненка была маленькой, ее семья перегоняла свое оленье стадо с одного пастбища на другое. Когда они переходили вброд реку, мой дед увидел в грязи на берегу нечто странное: огромный волосатый ком с торчащими из него длинными рогами. Дед подошел ближе, осмотрел ком и строго-настрого запретил остальным к нему приближаться. Однако, проходя мимо, все они сбавляли шаг и внимательно рассматривали загадочный предмет. Мать рассказывала, что с одной стороны волосатого черепа она увидела зубы, обнаженные в жуткой усмешке, а рога выходили не из верхней части головы, а прямо из морды. То был мамонт, тушу которого обнажили полые воды оттаявшей по весне и вышедшей из берегов реки. Тем вечером, когда они встали на ночевку, моя бабушка спросила деда, почему тот запретил им трогать странный предмет и даже приближаться к нему. Дед ответил, что это наверняка был слуга Нга, владыки Нижнего мира. Сквозь дыру в земле он хотел пробраться в наш – Средний – мир и ненароком застрял. Если прикоснуться к нему или даже подойти близко, накличешь беду: на всю семью ляжет проклятие. Многие из тех, кто потревожил тварей из подмирного льда, сходили с ума, буянили и гибли от страшных хворей. Целые деревни вымирали.

– А она рассказывала, большие у него были бивни? – осведомился Дмитрий. – Потом небось кто-то целое состояние на этом «чудище» заработал. А если и буянил, то в элитной московской бане с блондинкой под мышкой.

Механик по имени Мюсена, рассказавший эту историю, лишь покачал головой и вернулся к своей миске с рыбой и рисом.

Дмитрий пихнул в бок Святослава.

– Мы в прошлом году вон сколько чудищ из Нижнего мира потрогали – и ничего, живы! Верно, сын?

Святослав вспомнил прошлогоднюю их вылазку, когда они с отцом искали бивни мамонтов на подтаявших грязных берегах ледяной реки. Вспомнил раны в вечной мерзлоте, проделываемые с помощью гидропомп направленными струями воды, и самих охотников за «белым золотом», что лезли в высоких резиновых сапогах в образующиеся «пещеры» и выцарапывали изо льда фрагменты мамонтовых костей, зубов и черепов.

Тогда они ничего не нашли и вдобавок потеряли человека. Подтаявшие своды одной из пещер, проделанных ими в вечной мерзлоте, рухнули прямо на охотника, навеки похоронив его под тоннами ледяной грязи. Только тогда до остальных дошло, что они не знают его фамилии и даже толком не помнят, откуда он приехал. Некому сообщить о его гибели.

Вся экспедиция проходила в пьяном угаре и хаосе. На обратном пути, когда сплавлялись по реке, одна из лодок набрала воды и пошла ко дну. Членам «команды», которые всю дорогу ссорились и ругались, пришлось впихнуться во вторую лодку и продолжать путь с риском для жизни, передавая по кругу бутылку водки.

Единственной их ценной находкой за всю экспедицию был череп степного зубра, который они отскоблили добела и водрузили на нос уцелевшего судна.

Позже, пока они пили в каком-то глухом городишке (а Святослав лежал в номере, накрывшись подушкой, чтобы не слышать пьяных криков из коридора и соседних номеров), кто-то украл череп. Так пропал единственный их трофей.

– По мне, твой дед был прав, – сказал Святослав Мюсене. – Обитатели Нижнего мира прокляты, и тех, кто их потревожит, ждет страшная участь.

Мюсена поднял на него глаза. Святослав не разобрал, с презрением или благодарностью тот на него посмотрел: все шестеро охотников напились в стельку. Их осунувшиеся лица в тусклом свете походного фонаря были непроницаемы.

Трезвым остался только Святослав. Он не пил вовсе, отчего остальные относились к нему с недоверием и почти страхом. Тем не менее отец не принуждал его пить – пожалуй, это было единственное, на чем он не настаивал. За всю экспедицию он ни разу не попытался ему налить.

– Что ж, вот и тост: за родовые проклятия! – возгласил Дмитрий.

Остального Святослав не услышал. Накинув на плечи пластипуховое одеяло, он вышел из палатки.

Дроны-вездеходы – «мулы» – стояли метрах в тридцати от лагеря. Стояли неподвижно, опустив свои толстые, похожие на пеньки головы. Святослав никак не мог привыкнуть к «мулам»: проходя мимо, он всякий раз ждал, что они махнут хвостиком или ударят землю копытом, как живые. Однако у этих машин не было ничего общего с настоящими мулами, да и движениями они скорее напоминали пауков, нежели мулов.

Святослав достал из седельной сумки дрон со всеми принадлежностями и побрел прочь, дав большой крюк, чтобы не подходить близко к последнему «мулу», груженному четырьмя длинными, изогнутыми, все еще окровавленными бивнями.

«Мулы» принадлежали Мюсене – только ради них его сюда и позвали. Планируя охотничью экспедицию, Дмитрий со товарищи думали, как и раньше, использовать квадроциклы. Но от квадриков много шума, и их легко выследить. Поэтому охотники разыскали и наняли Мюсену, механика и погонщика «мулов», а квадроциклы бросили за пределами заказника, в лиственничной роще, закидав ветвями и хвоей. Терминалы отключили и спрятали в экранирующие чехлы.

Машины Мюсены издавали не больше шума, чем живые мулы.

Однако с тишиной все равно было туго. Прислушиваясь к пьяному гоготу из палатки, Святослав гадал, далеко ли разносится этот звук и кто сейчас его слышит. Заповедник был огромный и находился вдали от населенных пунктов; никто из знакомых браконьеров никогда здесь не охотился, однако Святослав с опаской смотрел на небо, ожидая услышать в звездной тьме гул патрульного дрона. Таких ценных животных, как мамонты, не могли оставить без охраны. Наверняка здесь всюду стоят фотоловушки… или что похуже.

Но пока ничего такого им не попалось. Возможно, они все-таки уйдут отсюда незамеченными. Выберутся. До границы заказника, где их ждут квадроциклы, – три дня ходу. Оттуда, если погода не подведет, еще пара дней езды до заброшенной охотничьей хижины и припаркованного рядом старого «уазика». Погрузить бивни, отвезти их скупщику – сумма, по слухам, выйдет невероятная. Спрос огромен. Никто и никогда не видел бивней воссозданных мамонтов. Но покупатели уже есть, и они ждут.

На черном рынке цены на такие бивни просто заоблачные. Если дело выгорит, никому из них больше не придется проработать ни дня. Всем хватит на безбедную жизнь, причем не только в Москве, но и в далеких городах-легендах – Лондоне, Нью-Йорке, – откуда никто еще не возвращался. То были даже не города, а другие планеты, другие миры.

Но для начала надо выбраться. Оставить эту жизнь позади: затхлую вонь браконьерских палаток, чумазые лица пьяных охотников, сломанные руки-ноги, случайные огнестрельные ранения, смерти в ледяной воде…

Святославу было шестнадцать, и он уже много лет не видел ничего другого. До маминой смерти его жизнь проходила среди угрюмых городских коробок: тускло освещенный, заваленный мусором подъезд с облупленными стенами, морозные цветы на окнах спальни, ржавая детская площадка. А потом мать попала в больницу, она лежала на койке, хрупкая и тонкая, словно проваливалась в собственный скелет… словно ее кости втягивали и поглощали плоть.

Раньше отец редко бывал дома. Вваливался в дверь, неся шум и хаос, непременно привозил с собой приятелей и охотничьи трофеи: трупы убитых животных. Строил планы, смазывал винтовку. Не родитель, а миф. Ожидание, встреча, очередной отъезд.

Святославу было тринадцать, когда мать умерла. Как только ее положили в яму, выдолбленную в мерзлой земле, он стал ездить на охоту с отцом. Больше деваться ему было некуда.

Говорили, что отец – лучший охотник на тысячу километров, но Святослав видел лишь хаос, грязь и смерть. Чтобы охотиться, думал он, много ума не надо: берешь оружие, едешь в лес, ждешь. А потом убиваешь тех, кто оснащен хуже тебя.

Ждать просто, если уметь определять направление ветра и знать основы маскировки. Освоить эти навыки можно за один сезон. Единственное настоящее преимущество человека в лесу – это огнестрельное оружие, а стрелять из него – дело нехитрое, любой идиот научится. Большинство умеющих и есть идиоты. Святослав умел стрелять с раннего детства. Отец, изредка появляясь в их с мамой жизни, обязательно находил время, чтобы отвезти сына на стрельбище и сунуть ему в руки маленькую винтовку, из которой он сам когда-то палил по банкам. Для стрельбы, как и для ходьбы, требовалась только работа мышц.

Куда более сложная задача для охотника – сохранять трезвость и бдительность. Быть всегда начеку, убивая животных ради денег, и не сгинуть в бесконечной тайге, среди роящегося комарья, в трясине, тянущей с ног сапоги. По ночам спать, а не глушить водку и не бродить потом пьяным по лесу. Именно пьянство приводило к несчастным случаям и смертельным травмам.

Поначалу казалось, что пили браконьеры от скуки, но на самом деле – от омерзения. Пили, чтобы в хмельном мороке не замечать грязи, вони немытого тела и крови, чудовищности своих дел, бессмысленности и напрасности происходящего.

Все действительно было напрасно. Их часто грабили бандиты, такие же отчаявшиеся и опустившиеся люди, как они сами. Но они умудрялись потерять вырученное и без бандитов: становились жертвами мошеннических схем, проигрывали деньги в карты, отдавали любовницам, которые потом исчезали. А могли просто с перепоя выронить конверт с выручкой из кармана.

Ни один из браконьеров, рыщущих по тайге, или охотников за бивнями, что размывали гидропомпами вечную мерзлоту, не разбогател: все они рано умирали. Все ложились в землю несолоно хлебавши.

Или, быть может, отправлялись в Нижний мир, где царил Нга. Такое объяснение было ничем не хуже прочих.

Святослав надел гарнитуру, поднял в воздух дрон – крошечный прибор размером и весом с пчелу – и стал наблюдать через его камеры за собственным зеленым силуэтом на дисплее. «Мулов» тепловизор почти не видел, лишь на месте основных узлов виднелись бледные потеки тепла – пятна на фоне темной земли, чуть более яркие, чем трава. Траву Святослав все же различал, потому что она была немного теплее земли, а еще неподалеку от лагеря расползался ярко-изумрудными венами термальный источник, о существовании которого они не догадывались.

Где-то во мраке, на темно-зеленом экране этого прибора ложного зрения, покоились туши двух убитых ими мамонтов. Святослав хотел на них взглянуть, зная, что туши теперь едва различимы на фоне травы. Тепло покинуло их. С высоты дрона это было бы мирное и безмятежное зрелище. Они уже сливались со степью.

Возможно, если увидеть их такими – упокоенными, – эта картина сотрет из памяти воспоминания об убийстве: кошмарный трубный рев мамонтов, встающих на дыбы от боли, страх в глазах младшего, когда пуля за пулей входили в его тело и он неуклюже метался из стороны в сторону, не понимая, где враг, пока не рухнул без сил на колени.

Старший, более крупный, заметил охотника по имени Сергей и бросился на него, а тот побежал прочь, споткнулся и упал. Ему конец, подумал Святослав, но нет, Сергей с трудом поднялся, побежал и упал опять, как в сцене из фильма ужасов, когда персонаж убегает от монстра.

На помощь пришел отец Святослава: он вогнал крупнокалиберную пулю мамонту в глаз. Тот рухнул наземь в кровавой дымке, и в его предсмертном стоне был слышен гнев самой земли – ненависть к человеку во всех его проявлениях.

Святослав помогал отрезать бивни. Пока он рубил и пилил длинные изогнутые рога, внутри у него было тихо и пусто; никаких эмоций, полная отрешенность. Почти покой.

И лишь после, когда остальные оттаскивали бивни и приторачивали их к «мулам» толстыми ремнями, Святослав ушел за курган, уткнулся лицом в траву и зарыдал. Он плакал отчаянно, истошно, затыкая рот травой и землей, чтобы никто не услышал. Потом его начало трясти; тело казалось пустым и летучим.

Святослав закутался в пластипуховое одеяло, поднял дрон повыше и, описав большой круг, плавно спустил его к палатке. На зеленом дисплее та светилась, точно мешок с тлеющими углями; силуэты людей сияли внутри ярко-зелеными размытыми пятнами. Дрон замер на месте и прислушался.

– Да я ему не запрещаю бухать-то, – говорил Дмитрий. – Он сам не хочет! Ну и хорошо. Вам ли не знать, что это такое… Как начнешь, так и кончишь. Я своему сыну такого будущего не хочу. Пусть кончит как-нибудь иначе. И желательно – подальше отсюда.

– За тридевять земель, в тридевятом царстве, в тридесятом государстве, – сказал Мюсена.

Пьяный смех.

– Вроде того, ага. Смотрю, ты неплохо знаешь русские сказки, для ненца-то.

– У меня отец был русский. Такой же, как ты.

– Как я?

– Да. Надеялся, что сын унаследует от него только лучшее.

Последовала короткая пауза.

Кто-то сказал:

– Он прав, Митя. Все наши отцы одинаковы.

– Что ж, выпьем за отцов! Они хотели как лучше, а получилось как всегда.

Смех.

Святослав активировал в настройках режим автоматического возвращения, снял шлем и лег на землю. Не так уж и холодно – можно и здесь поспать. Все лучше, чем дышать чужим перегаром в палатке. Звезды ослепительно сияли над головой. Широкой пыльной дорогой тянулся по небу Млечный Путь. На траву неподалеку с тихим жужжанием опустился дрон.

Этот запах… Святослав закрыл лицо руками. Медный запах не исчезал, сколько ни мойся. Когда Святослав приезжал домой из охотничьих экспедиций, от него всегда разило кровью, сперва свежей, потом запекшейся и подтухшей. Горячий душ не помогал. Со временем запах выветривался, но даже по прошествии недель мог вернуться в самый неожиданный момент, например когда Святослав стоял в очереди на кассу или лежал, засыпая, у себя в кровати, – словно он хранился где-то внутри него и выделялся через поры.

– Это в последний раз! – произнес Святослав вслух. – Больше мне никогда не придется это делать.

Тут же на смену этой мысли пришла другая, прямо противоположная.

Ничего не выйдет. Они не получат своих денег. Их засекут.

Все браконьеры рано ложатся в могилу.

Уходят в Нижний мир, где царит Нга.

3

– Что я почувствую? – спросила Дамира женщину в белом халате, стоявшую за батареей из высоких терминалов; та вошла и сразу, не представившись, начала настраивать оборудование.

– Бывает по-разному. Кто-то вообще ничего не чувствует, другие утверждают, что процесс сканирования будит воспоминания о далеком прошлом. Как бы прочесывает память, поднимая их на поверхность. Перед глазами сцена за сценой проносится вся жизнь.

– Как перед смертью.

– Да. Есть такой предрассудок.

Дамира надеялась, что не увидит ничего.

Поначалу она не соглашалась на загрузку сознания. На ее терминал приходили уведомления о необходимости явиться в Институт, но она их игнорировала. Не для того она вернулась в Россию – не затем, чтобы принять участие в очередном институтском эксперименте.

Она приехала за помощью в войне против кенийских браконьеров. Да, для нее это была война. Она называла так свое дело в надежде привлечь к проблеме больше внимания. Была и другая причина: как и любая война, она существовала лишь для тех, с кем происходила, кого коснулась напрямую. Кому не посчастливилось оказаться в определенном времени и месте. Все остальные могли о войне не думать.

И не думали. В Москве жизнь шла своим чередом, будто ничего не происходило. Будто десятки тысяч слонов не гибли от рук браконьеров, а носороги не оказались на грани полного вымирания – выжили лишь выведенные в пробирке особи да обитатели зоопарков. Москвичи пили модный западный кофе, стоивший здесь втрое дороже, чем на Западе, и гуляли с пустыми лицами по мостовой Старого Арбата, поглощая бесконечные стримы по саморазвитию. Они были убеждены, что их это не коснется. Что другие люди решат проблему за них, а им думать о войне необязательно.

В то утро Дамира сама гуляла по Старому Арбату. Пыталась хоть недолго побыть нормальной – то есть не собой. Остановившись перед студией йоги, она какое-то время наблюдала за медленными движениями потных людей за стеклом, которые изредка меняли позы и потягивали неоправданно дорогой кофе.

Однако движения любителей йоги – плавные, уверенные и слаженные, помогающие им хоть на час оказаться в гармонии с миром и друг с другом, – напомнили ей неспешную грацию слонов. Слоны умирают прямо сейчас. Она стоит на Арбате, а они умирают прямо сейчас, их становится все меньше, и каждая слоновья смерть подобна дыре в ткани мира. Скоро они вымрут окончательно.

Дамира бросила в урну стаканчик с недопитым кофе, мысленно укоряя себя за расточительство. Но ровно такое же расточительство – вливать его в себя.

Несколько минут спустя поступил голосовой вызов:

– Рано или поздно тебе придется явиться.

Звонила Елена. Они с Дамирой учились вместе в аспирантуре. Теперь та работала в Институте, не имея, впрочем, никакого отношения к проекту «Банк сознаний». Над чем же она работала в последнее время? Дамира не знала.

– Это они тебя подбили позвонить?

– Нет. Я увидела твое имя в списке и поняла, что ты не захочешь приезжать. Но выхода нет. Иначе твой паспорт занесут в базу. Дума приняла закон. Тебя могут лишить гранта, могут… Да что угодно! Даже посадить. И тогда ты все равно пройдешь процедуру. Поэтому не тяни и приезжай.

– Я подумаю.

– Серьезно. Тебя не выпустят из страны. Видела вчера твой эфир, где ты рассказывала про происходящее в Кении. Нельзя из-за пустяка ставить под угрозу такое важное дело.