Сад твоей лжи

1. Лидия

Мой муж не хотел убивать Энни Дойл, но лживая оборванка заслужила. Когда мы оправились от первого шока, я постаралась убедить его больше не говорить о ней. Запретила любые упоминания до тех пор, пока мы не подтвердим свои алиби и не скроем возможные улики. Все это его ужасно расстроило, и я решила, что надо продолжать жить как ни в чем не бывало. И хотя мы не говорили об этом, я не переставая прокручивала в голове события той ночи, каждый раз мечтая изменить какой-нибудь один элемент, одну деталь; но факты есть факты, и надо с ними мириться.

Это произошло 14 ноября 1980 года. Мы обо всем условились заранее. Не об убийстве, а о встрече, во время которой мы сможем проверить ее и в случае проблем затребовать свои деньги назад. Я минут двадцать гуляла по берегу, высматривая, не попадется ли мне кто-то из людей, но беспокоиться было не о чем. В эту особенно промозглую ночь пляж был пуст. Удостоверившись, что я одна, я села на скамейку и стала ждать. Суровый ветер гнал за собой волны, и я плотнее укуталась в кашемировое пальто и приподняла воротник. Вскоре подъехал Эндрю и припарковался неподалеку от моего наблюдательного пункта согласно моим инструкциям. Я следила за ними примерно с тридцати ярдов[2]. Я велела ему побеседовать с ней. Но и сама хотела на нее поглядеть, чтобы оценить ее пригодность. Они должны были выйти из машины и пройти мимо меня. Но этого не произошло. Прождав десять минут, я поднялась и пошла к машине проверить, что происходит. Подойдя поближе, я услышала громкие голоса. А потом увидела, что они дерутся. Пассажирская дверь распахнулась, и Энни попыталась вырваться. Но он втащил ее обратно внутрь. Я увидела его руки, сомкнутые на ее горле. Я смотрела, как она сопротивляется, и на секунду погрузилась в подобие транса, усомнившись, не плод ли это моего воображения. Но быстро пришла в себя, поборола растерянность и побежала к машине.

– Хватит! Эндрю! Что ты делаешь?!

Мой голос звенел в моих собственных ушах, а глаза Энни в ужасе и шоке метнулись ко мне, прежде чем закатиться.

Он сразу же ее отпустил, и она с булькающими хрипами откинулась назад. Энни была почти мертва, но не до конца, так что я схватила здоровый противоугонный замок, валявшийся у ее ног, и ударила по черепу – всего один раз. Полилась кровь, Энни слегка дернулась, а потом – тишина.

Не знаю, почему я это сделала. Инстинкт?

Она выглядела младше своих двадцати двух. Я разглядела ее за вульгарным макияжем и крашеными, почти иссиня-черными волосами. От деформированной верхней губы к ложбинке под носом шел неровный белый шрам. Я удивилась, что Эндрю никогда о нем не упоминал. Во время борьбы с одного ее плеча слезла куртка, и я заметила кровавые болячки на сгибе локтя. На лице девушки осталось саркастичное выражение: ухмылка, которую не смогла стереть смерть. Мне нравится думать, что я сделала этой девочке одолжение, как будто освободила раненую птицу от страданий. Но она не заслуживала такой доброты.

Эндрю всегда был вспыльчивым – взрывался из-за мелких, незначительных вещей, а потом почти сразу чувствовал раскаяние и успокаивался. Но в этот раз он впал в настоящую истерику: его вой и крики мертвого могли разбудить.

– Ох, господи! Ох, боже мой! – продолжал повторять он, как будто Иисус Христос мог что-то изменить. – Что мы наделали?

– Мы? – возмущенно переспросила я. – Ты сам ее убил!

– Она смеялась надо мной! Ты была права по поводу нее. Она сказала, что я просто чурбан, и угрожала пойти в прессу. Она собиралась меня шантажировать. Я вышел из себя. Но ты… Ты завершила дело, а с ней все еще могло быть в порядке.

– Даже не… Не смей такого говорить! Идиот, кретин!

На его лице изобразилось жалкое страдальческое выражение. Во мне проснулось сочувствие. Я сказала ему взять себя в руки. Надо было вернуться домой до Лоуренса. Я велела Эндрю помочь мне затащить труп в багажник. Он сквозь слезы выполнил мои указания. Я взбесилась, увидев внутри клюшки для гольфа, которыми уже год никто не пользовался; они занимали бо́льшую часть пространства, но, к счастью, тело было ожидаемо стройное, легкое и по-прежнему гибкое, так что мы смогли запихнуть ее внутрь.

– Что мы будем с ней делать?

– Не знаю. Надо успокоиться. Решим все завтра. А сейчас надо ехать домой. Что ты о ней знаешь? У нее есть семья? Кто-нибудь будет ее искать?

– Я не знаю… Она… Она вроде как упоминала сестру?

– Прямо сейчас никто не знает, что она мертва. Никто не знает, что она пропала. Нужно, чтобы так все и оставалось.

Когда в четверть первого ночи мы вернулись домой в Авалон, по теням в окне я поняла, что в комнате Лоуренса горит прикроватная лампа. Мне правда хотелось успеть домой до его возвращения, послушать, как прошел его вечер. Я сказала Эндрю налить нам бренди и пошла проведать сына. Он раскинулся на кровати и не пошевелился, когда я взъерошила ему волосы и поцеловала в лоб. «Спокойной ночи, Лоуренс», – прошептала я, но он крепко спал. Я выключила лампу, закрыла дверь его спальни и пошла в ванную за валиумом, прежде чем спуститься вниз. Нужно было сохранять спокойствие.

Эндрю дрожал с головы до ног.

– Господи боже, Лидия, у нас ужасные проблемы. Может, позвонить в полицию?

Я наполнила его бокал и долила себе остатки из бутылки. Он был в шоке.

– И навсегда сломать Лоуренсу жизнь? Завтра новый день. Потом мы со всем разберемся, но, что бы ни случилось, мы должны прежде всего думать о Лоуренсе. Он не должен ничего знать.

– О Лоуренсе? При чем тут он? Что насчет Энни? О господи, мы убили ее, своими руками! Нас посадят в тюрьму!

Я не собиралась в тюрьму. Кто тогда позаботится о Лоуренсе? Я похлопала Эндрю по руке, стараясь успокоить.

– Мы все решим завтра. Никто нас не видел. Никто не сможет связать нас с девчонкой. Она бы постыдилась кому-то рассказывать, что собирается сделать. Нам просто нужно решить, куда деть тело.

– Ты уверена, что никто нас не видел?

– На берегу не было ни души. Я специально прошлась, чтобы удостовериться. Иди в постель, милый. Завтра все наладится.

Он посмотрел на меня как на сумасшедшую. Я выдержала его взгляд.

– Это не я ее задушила.

По его щекам потекли слезы.

– Но, может, если бы ты ее не ударила…

– То что? Она бы умерла медленнее? Или получила поражение мозга на всю жизнь?

– Мы могли бы сказать, что так ее и нашли!

– То есть ты сейчас хочешь поехать обратно, выбросить ее, позвонить в скорую из телефонной будки, а потом объяснять, что ты делал на набережной в первом часу ночи?

Эндрю посмотрел на дно стакана.

– Но что нам делать?

– Иди спать.

Пока мы спускались по лестнице, я услышала шум стиральной машинки. Я удивилась: с чего это Лоуренс решил устроить стирку в пятницу вечером? Это было совсем на него не похоже. Но это напомнило мне, что наши с Эндрю вещи тоже неплохо бы постирать. Мы оба разделись, и я отложила стопку вещей на утро. Почистила нашу обувь от песка и подмела полы, где мы ходили. Песок из совка я вытряхнула в сад, на выступающий участок травы под кухонными окнами. На секунду мой взгляд остановился на куске земли. Я всегда хотела разбить здесь клумбу.

Когда чуть позже я скользнула в постель, то приобняла дрожащую фигуру Эндрю, он повернулся ко мне, и мы занялись любовью, прижимаясь и впиваясь друг в друга, как двое выживших после чудовищной катастрофы.

Вплоть до прошлого года Эндрю был очень хорошим мужем. Наш брак оставался крепким на протяжении двадцати одного года. В свое время он очень впечатлил моего папу. На смертном одре папа признался, что с легким сердцем оставляет меня в таких хороших руках. Эндрю был его стажером в «Хайленд энд Голдблатт». Папа взял Эндрю под крыло и сделал его своим протеже. Однажды, когда мне было двадцать шесть, папа позвонил домой и сообщил, что к нам на ужин придет особый гость и мне стоит приготовить что-нибудь вкусненькое и сделать прическу. «Никакой помады», – сказал он тогда. У папы был пунктик на макияж. «Не выношу этих разукрашенных лахудр!» – говорил он об американских кинозвездах. Папины взгляды бывали очень радикальны. «Ты моя прекрасная дочь. Не стоит покрывать позолотой лилию».

Мне стало любопытно, что это за гость, ради которого мне надо приодеться. Конечно, стоило догадаться, что папа запланировал нас свести. Но ему не пришлось особо утруждаться. Эндрю воспылал ко мне с первого взгляда. И приложил все усилия, чтобы очаровать. Он говорил, что готов ради меня на все. «Я не могу отвести от тебя глаз», – говорил он. И действительно, его взгляд следовал за мной повсюду. Он постоянно называл меня своей наградой, своим бесценным сокровищем. Я тоже его полюбила. Папа всегда знал, что́ для меня лучше всего.

Период ухаживаний был короткий и очень милый. Эндрю был из хорошей семьи. Его покойный отец раньше вел педиатрическую практику, а мать, хоть и показалась мне немного своеобразной, ничего не имела против наших отношений. В конце концов, в случае женитьбы Эндрю достался бы Авалон – георгианский особняк с шестью спальнями на акре[3] собственной земли в Кэбинтили, на юге графства Дублин. Эндрю хотел, чтобы после свадьбы мы купили собственный дом, но отец был непреклонен: «Вы переедете сюда. Это дом Лидии. Дареному коню в зубы не смотрят».

Так что Эндрю переехал к нам, папа освободил хозяйскую спальню, а сам переместился в огромную комнату в противоположном конце коридора. Энди слегка ворчал на меня: «Но, милая, ты разве не понимаешь, насколько это неудобно? Я живу со своим боссом!» Признаюсь, папа действительно часто раздавал Эндрю указания, но тот быстро к этому привык. Думаю, он понимал, насколько ему повезло.

Эндрю ничего не имел против моего нежелания организовывать вечеринки или заводить дружбу с другими парами. Говорил, что вполне счастлив держать меня при себе. Он был добр, щедр и внимателен. Обычно он избегал любых конфликтов, так что мы почти не ссорились. В пылу спора он мог швырнуться каким-нибудь неодушевленным предметом, но, мне кажется, все так делают время от времени. И после такого он всегда ужасно сокрушался.

Эндрю усердно взбирался по карьерной лестнице, и наконец время на курсах по гольфу окупилось. Три года назад его назначили судьей в криминальный суд. Он стал уважаемым членом общества. Люди прислушивались к его словам, его цитировали в газетах. Он получил широкое признание как воплощение голоса разума и в юридических, и в судейский вопросах.

Но в прошлом году Падди Кери, его старый приятель, бухгалтер и партнер по гольфу, бежал из страны со всеми нашими деньгами. Я рассчитывала, что, по крайней мере, с нашими финансами Эндрю будет осторожен. Это была его работа как мужа – обеспечивать семью и следить за экономическим благополучием. Но он во всем доверился Падди Кери, и тот облапошил нас всех. Нам остались лишь долги и платежи по обязательствам, а щедрая зарплата Эндрю едва покрывала расходы.

Неужели я все же неудачно вышла замуж? Моя роль состояла в том, чтобы всегда оставаться ухоженной, красивой, очаровательной: идеальная домохозяйка, подруга, кухарка, любовница и мать. Мать.

Эндрю предложил продать часть земли девелоперам, чтобы сколотить капитал. Это предложение привело меня в ужас. Никто из людей нашего статуса не пошел бы на подобное. Я провела в Авалоне всю свою жизнь. Мой отец унаследовал его от своего отца, и я родилась в этом доме. А моя сестра в этом доме умерла. Я не собиралась даже размышлять над продажей хотя бы части Авалона. Как и не собиралась размышлять над суммой, которую мы должны заплатить девчонке.

Но нам пришлось забрать Лоуренса из чудовищно дорогой «Кармайкл Эбби» и перевести в «Сент-Мартин». Это разбило мне сердце. Я видела, что он там несчастен. Видела, что над ним издеваются из-за происхождения и выговора, но денег просто не было. Эндрю тихо продал что-то из семейного серебра, чтобы покрыть долги, и нам удалось удержать ситуацию под контролем. Ему больше не угрожало банкротство, ведь тогда он лишился бы судейского кресла. Мы никогда не жили роскошно, но некоторые излишества, к которым привыкли, начали исчезать. Он отказался от членства в гольф-клубе, чтобы продолжать оплачивать мои счета в «Свицерс» и «Браун Томас»[4]. Ему ужасно не нравилось меня разочаровывать.

А теперь это? Мертвая девчонка в багажнике в гараже. Мне было жаль, что она мертва, но я бы вряд ли не решилась или не отважилась придушить ее сама, с учетом обстоятельств. Мы просто хотели вернуть свои деньги. Я все думала про шрамы на ее руках. Я видела документалку про героиновых наркоманов по Би-би-си, а новости про новую героиновую эпидемию были во всех газетах. Мне казалось очевидным, куда она пустила наши деньги, как будто наши потребности и желания не имели никакого значения.

И пока Эндрю беспокойно засыпал, периодически вскрикивая и постанывая, я строила планы.

Следующее утро было воскресным, так что Лоуренс проспал допоздна. Я попросила Эндрю говорить как можно меньше. Он с готовностью согласился. В его глазах была жуткая пустота, а дрожь со вчерашней ночи не уходила из голоса. У них с Лоуренсом всегда были напряженные отношения, так что они вряд ли решили бы поболтать. Я планировала отослать Лоуренса из дома на весь день – по какому-нибудь поручению или по другому поводу, пока Эндрю закапывает девчонку в саду. Эндрю был шокирован, что мы собираемся похоронить ее здесь, но я объяснила, что так ее не найдут. Наша собственность – под нашим контролем. Никто не может сюда попасть без нашего разрешения. Наш большой сад ниоткуда не просматривался. И я точно определила место, где надо ее похоронить. Во времена моего детства, за кухонным окном, под платаном, был декоративный пруд. Папа засыпал его, когда умерла сестра. Его каменная кромка, за сорок без малого лет осевшая в почве, очень уместно напоминала могилу.

Закопав тело, Эндрю вычистил и пропылесосил автомобиль, чтобы не осталось следов ткани или отпечатков. Я была намерена соблюсти все предосторожности. По работе Эндрю знал, из-за чего человек может попасть под подозрение. На побережье нас никто не видел, но ни в чем нельзя быть слишком уверенным.

Когда Лоуренс спустился за стол к завтраку, он заметно хромал. Я старалась казаться веселой:

– Как у тебя дела, милый?

Эндрю прятался за «Айриш Таймс», но я видела, как крепко он вцепился в нее пальцами, чтобы не тряслись руки.

– Лодыжка болит. Споткнулся, когда вчера поднимался по лестнице.

Я быстро осмотрела его лодыжку. Она сильно опухла и, видимо, была вывихнута. Это ставило крест на моих планах отослать его в город. Но я все равно могла ограничить его передвижения – удержать моего мальчика в стойле, так сказать. Я перевязала ему лодыжку и велела весь день не вставать с дивана. Так я могла присматривать за ним и держать подальше от заднего двора, где должно было произойти захоронение. Лоуренс не был активным мальчиком, так что валяться весь день на диване, смотреть телевизор и ждать, пока ему принесут еду на подносе, не было для него тяжким испытанием.

Когда спустились сумерки и дело было сделано, Эндрю разжег костер. Не знаю, что именно он сжигал, но я вложила в его голову мысль, что необходимо избавиться от всех улик: «Думай об этом как об одном из своих дел. Как обычно разоблачают обман? Будь внимателен!» Нужно отдать ему должное, он был очень внимателен.

Но Лоуренс – умный мальчик. Он интуит, как и я, и заметил мрачное настроение отца. Эндрю вспылил, когда заявил о желании посмотреть новости, – видимо, он с ужасом ждал того, что исчезновение девчонки всплывет. Но этого не произошло. Он заявил, что схватил простуду, и рано ушел спать. Когда чуть позже я поднялась в спальню, он закидывал вещи в чемодан.

– Что ты делаешь?

– Я не могу этого выносить. Мне нужно уехать.

– Куда? Куда ты собрался ехать? Теперь мы уже ничего не можем изменить. Слишком поздно.

Тогда он впервые оглянулся на меня, брызжа слюной от злости.

– Это ты во всем виновата! Я бы вообще не встретился с ней – все ради тебя! Мне вообще не надо было в это ввязываться. Это с самого начала была безумная идея! Но ты не могла остановиться, ты была как помешанная! Ты на меня слишком надавила. Я не из тех людей, кто… – Он осекся, ведь выходило, что он именно из тех людей, кто может задушить девушку. Просто раньше он этого не знал. К тому же мой план был идеален. Это он его испортил.

– Я сказала тебе выбрать здоровую девушку. Ты не видел отметины у нее на руках. Она была героиновой наркоманкой. Ты не помнишь ту документалку? Ты должен был заметить вены.

Эндрю разразился рыданиями и рухнул на кровать, а я взяла его голову в руки, чтобы заглушить всхлипывания. Лоуренс не должен был услышать. Когда его плечи стали вздрагивать не так судорожно, я вывалила содержимое его чемодана на пол и сложила на комод.

– Убери свои вещи. Мы никуда не едем. Мы будем продолжать жить, будто все в порядке. Это наш дом, и мы семья. Лоуренс, ты и я.

2. Карен

Последний раз я видела Энни в ее съемной квартире на Ханбери-стрит в четверг, 13 ноября 1980 года. Я помню, что у нее, как всегда, было безупречно чисто. Не важно, в каком раздрае находилась ее жизнь, Энни всегда была безумно опрятна – со времен Сент-Джозефа. Одеяла были аккуратно сложены на краю кровати, а окно широко открыто: из него в комнату задувал ледяной ветер.

– Ты не закроешь окно, Энни?

– Когда докурю.

Она легла на кровать и затянулась коротенькой сигареткой без фильтра, а я стала заваривать чай. Кружки аккуратно стояли на полочке вверх ногами, ручками вперед. Я обдала чайник кипятком, закинула туда две ложки заварки из баночки с крышкой и залила горячей водой. Энни взглянула на часы:

– Две минуты. Нужно оставить на две минуты.

– Я умею заваривать чай.

– Никто не знает, как делать это правильно.

Именно такие вещи всегда бесили меня в Энни. Она была ужасно упрямая. Было только ее мнение и неправильное.

– Как же холодно. – Она крепко укуталась в свой длинный кардиган, рукава которого свисали ниже кистей. Когда две минуты прошло, мне было позволено налить чай. Я протянула ей кружку, а она вытряхнула свою пепельницу в пластиковый пакет, который аккуратно сложила перед тем, как отправить в мусорку.

– Надежно упаковала? – с сарказмом спросила я.

– Надежно, – серьезно ответила Энни.

Она протянула руку, закрыла окно, а потом распылила в комнате один из тех мерзких освежителей воздуха, от которых можно задохнуться.

– Как мама? – спросила Энни.

– Она за тебя волнуется. Как и папа.

– Ага, ну да, – сказала она, и уголки ее губ поползли вниз.

– В субботу ты почти не побыла. Постоянно куда-то спешишь. Он правда за тебя волнуется.

– Понятно.

Мы с сестрой всегда были очень разные. Мне нравится думать, что я была послушным ребенком, но, возможно, только в сравнении с Энни. В школе я успевала, но мне все давалось легче. Когда мы приходили в магазин, консультанты полностью игнорировали ее и обслуживали меня. Люди хотели что-то для меня сделать, помочь. Энни всегда говорила, что это потому, что я симпатичная, но в этом никогда не было зависти. Мы были до определенной степени похожи. В детстве нас называли «двумя морковками» из-за наших огненно-рыжих волос, но в одном мы, очевидно, различались. Энни родилась с заячьей губой. Ей криво сделали операцию, так что губа осталась растянута и немного сплющена спереди. И от носа ко рту у нее тянулся шрам. Уголки моего рта приподняты, поэтому я кажусь улыбчивой. Думаю, поэтому все и говорят, что я симпатичная. На самом деле нет. Я смотрю в зеркало и вижу лишь морковку Карен.

Когда мы были совсем маленькими, Энни постоянно пропадала. Мы играли с соседскими детьми перед домом, и мама выходила и спрашивала: «Где Энни?», и тогда нас всех посылали ее искать. Она оказывалась на улице дальше от того места, где нам разрешали играть, а однажды Энни запрыгнула в автобус до города, но ее заметила миссис Келли из 42-го дома и вернула домой. Думаю, Энни просто было любопытно. Она хотела заглянуть за каждый угол. Тогда они с папой были близки. Она залезала ему на плечи, и он катал ее на спине по всему дому; я была меньше и боялась такой высоты. Но не успела Энни стать подростком, как у них с папой развязалась война.

У моей сестры была определенная репутация. Мама говорила, что она вышла из ее утробы с ноги и с тех пор не перестает буянить. В средней школе Энни постоянно попадала в неприятности из-за перепалок с учителями, воровства, вандализма, прогулов, драк с другими девочками. Она была умная, это я точно знаю, но для учебы ей не хватало усидчивости. Она медленно читала и еще медленнее писала. Я на три года младше, но когда мне было семь, мои навыки чтения и письма были лучше. Я правда старалась помочь Энни, но она говорила, что не всегда видит смысл в буквах. Даже если я записывала предложение и просила ее скопировать, слова сбивались в кучу. Она сменила две разные школы, прежде чем бросила учебу в четырнадцать. Энни едва умела писать, но на тот момент ее двумя главными хобби были курение и выпивка. Мама пыталась взывать к разуму, говорила с ней, торговалась, но когда это не сработало, папа прибег к насилию. Он бил ее и запирал в нашей комнате, и я видела, насколько это его убивает. «Господи, Энни, посмотри, что ты вынуждаешь меня делать!» – говорил он, а потом затихал и мог не разговаривать по несколько дней. Но это тоже не сработало, и вскоре случилось худшее, что в то время могло случиться в семье. Мы были в неведении четыре месяца.

Перед нами разверзся ад. Ей было всего шестнадцать. Отцом был парень ее возраста, который, естественно, не хотел никакой ответственности и говорил, что ребенок может быть от кого угодно. Они с его семьей вскоре переехали. Папа позвонил нашему приходскому священнику, и они с полицейским увезли Энни в Сент-Джозеф на черной машине. После этого я не видела ее почти два года.

Вернулась Энни полностью изменившейся. Именно тогда у нее появились тики и помешанность на чистоте. Она никогда раньше такой не была. Ее густые рыжие волосы исчезли, потому что ее обрили. Она была болезненно худой. В первую ночь после ее возвращения, когда мы остались в нашей общей комнате, я спросила, как ей жилось в стенах Дома матери и ребенка[5]. Она сказала, что это был ад на земле, о котором она хочет забыть. Она рассказала мне о том дне, когда родился ребенок. Это было 1 августа. Она назвала ее Марни. «Она была идеальна, – сказала Энни, – даже ее рот был идеальный». Когда я спросила, что случилось с ребенком, она отвернулась к стене и заплакала. Первые два месяца после возвращения она прятала еду под кровать. Подскакивала от малейшего шума. Ни Энни, ни родители не упоминали о ребенке. Мы пытались вести себя нормально, а Энни пыталась освоиться. Папа устроил ее уборщицей в пекарню, где работал. Ее волосы снова отросли, но теперь она красила их в черный. Очень глубокий иссиня-черный. Это была демонстрация протеста.

Через несколько месяцев, 1 августа, я купила Энни подарок в «Данделион Маркете»: браслет с металлической пластиной. Я попросила выгравировать на ней «Марни». Я долго на него копила, но на самом деле он был не серебряный, так что быстро потускнел. Но с тех пор она ни разу его не снимала. Однажды папа спросил:

– Что это за штуку ты носишь?

Она ткнула ему запястьем под нос, но он не смог разобрать буквы гравировки.

– На нем написано «Марни», – сказала она. – Имя твоей внучки, если тебе интересно.

Постепенно Энни взялась за старое. Начальник папы уволил ее из пекарни за паршивую работу. После этого холод между ней и папой стал настолько невыносимым, что она уехала из дома. Признаюсь, я была рада, когда она ушла.