- -
- 100%
- +
Хотя сама Энни всегда была бунтаркой, но когда дело касалось моей учебы, она упорно настаивала, чтобы я делала всю домашнюю работу и держалась подальше от неприятностей.
– У тебя есть мозги и внешность, Карен, – говорила она. – Тебе нужно пользоваться и тем и другим.
Наверное, я и правда была достаточно умной, и мне нравилось учиться, но очень много сил я тратила на то, чтобы стереть позор, которым нас обеих покрыла Энни. Мои учителя это замечали. «Да вы с сестрой совсем из разного теста!» – как-то сказала мисс Доннелли, поставив мне четверку за тест по английскому. Когда в пятнадцать лет я собралась уйти из школы, чтобы пойти на фабрику «Лемонс», мисс Доннелли поговорила с мамой и папой и сказала, что я могла бы остаться и получить аттестат. Родители были в восторге, а Энни – просто на седьмом небе. «Ты смоешь с меня клеймо!» – говорила она.
Я не была гением по природе, но усердно занималась, чтобы гордость мамы с папой оправдалась. Потом, когда я получила достаточно неплохие оценки, зашел разговор об университете. Я знала, что мое обучение в школе обременяло родителей, ведь в это время я должна была работать. На колледж я вполне могла заработать сама, но была не уверена, чем хочу заниматься. Моими профильными предметами были литература и искусство, но если бы я пошла изучать в колледж английский, то потратила бы три года на получение степени бакалавра и еще один – на диплом, только чтобы потом стать учительницей. А если бы выбрала искусство, то пришлось бы идти в художественный колледж, а мама говорила, что для художников никогда не будет работы. К тому же для университета у меня был неподходящий акцент.
Мама решила, что мне нужно пойти на курсы секретарш. Кое-где все еще требовались машинистки, хотя мест было ничтожно мало. Эта идея мне понравилась гораздо больше, и Центр занятости предлагал шестинедельные курсы для девушек с хорошим аттестатом. Энни была во мне разочарована: «Ты могла бы пойти в колледж, могла бы получить грант!» Она не понимала моих сомнений. Во мне не было ее любопытства. Она была рада, что я осталась в школе, но при этом, когда напивалась, дразнила меня за длинные слова, которые не понимала.
Периодически Энни подрабатывала уборщицей тут и там, но в основном сидела на пособии и ютилась в небольшой комнатке недалеко от нас. Иногда мама тайком подкидывала ей денег. Во время ее воскресных визитов папа делал вид, что рад дочери, но мне кажется, он стыдился ее, хотя и отрицал это. Он не понимал, почему она так отличается от всех нас. Папа, мама и я упорно работали, чтобы себя прокормить. Мы были тихими людьми и старались избегать проблем. Энни же их искала.
Закончив курсы, я получила должность в химчистке: печатала счет-фактуры и еще немного вела бухгалтерию. Не могу сказать, что была в восторге, но там я встретила Десси Фенлона. Многие мужчины, с которыми я сталкивалась, были ужасными пошляками, отпускали комментарии насчет моей фигуры и делали грязные намеки. Но Десси был другим. Учтивым, что ли. Однажды я видела, как он дал одному из парней затрещину за то, как тот разговаривал со мной. Десси был одним из водителей. Он был жутко застенчивым, и прошло шесть месяцев, прежде чем он набрался храбрости и пригласил меня на свидание. Мне кажется, он считал, что у нас слишком большая разница в возрасте. Ему было двадцать шесть – на несколько лет больше, чем мне. Лучшими моментами в работе было, когда он приезжал забрать или скинуть заказ, и мы болтали и флиртовали как сумасшедшие. И потом мы начали встречаться по-настоящему. Он говорил, что не мог поверить своему счастью, когда я согласилась на свидание. Когда всем в конторе стало понятно, что мы с Десси Фенлоном пара, комментарии прекратились. Десси был тихим, но мог взбеситься, если его разозлить. У него была репутация драчуна, и в свое время он раздал много тумаков.
Работа была нудная, и бо́льшую часть времени я скучала, но зарабатывала достаточно, чтобы тоже съехать из дома. Я сказала Энни, что мы могли бы снимать квартиру вместе, но ее не очень воодушевила эта идея. Я была разочарована. Я рассказала маме, а та – папе. Он сказал: «Не съезжайся с Энни. Она утянет тебя на свой уровень». Теперь я думаю: если б мы тогда съехались, может, все было бы по-другому? Интересно, помнит ли папа об этих словах? Гнетет ли его это? Я не хочу ему напоминать. Он и так страдает. Как и все мы.
В последний день, когда я видела Энни, она нервничала, но была явно взбудоражена. Говорила, что хочет купить мне настоящий набор для рисования, ведь, как она знала, мне по-прежнему нравилось писать и рисовать. Мне стоило обрадоваться обещанию такого подарка, но я слишком хорошо знала Энни. Ее раздражало, что я не прыгаю от восторга, но сестра постоянно обещала мне что-то купить или чем-нибудь вместе заняться, и в итоге это очень редко случалось.
– Настоящий набор. Я видела его в витрине «Кларкс» – краски в тюбиках в большой деревянной коробке и всякие разные кисти. Только акварель и чернила, никакого масла. Видишь? Я все помню, что ты мне говорила про свои рисовальные штуки – я знаю, что ты не любишь масло. Он роскошный! Коробка выглядит старомодно, но набор совершенно новый, и там куча всего! Куплю его тебе в субботу утром. Правда. Обещаю. Заходи в субботу, только днем.
– И откуда у тебя деньги на него?
– Это не важно, у меня будут деньги.
– Ага.
– Будут. Ты мне не веришь, Карен?
Было легче подыграть, но я знала, что этого никогда не случится. Как в тот раз, когда мы должны были пойти на ужин в «Шерис» на Эбби-стрит несколько недель назад и я прождала ее полчаса у дверей на холоде, а она так и не появилась. А когда я позвонила ей, сестра сказала, что была занята и мы сходим в следующий раз.
Несмотря на все это, я любила Энни. Она хотела для меня самого лучшего, хотела, чтобы я училась на ее ошибках. Она предостерегала меня от мужчин, говорила, что я слишком хороша для парней вокруг, и уверяла, что я должна сберечь себя для кого-то особенного. Я не всегда ее слушалась. Никто не мог так меня рассмешить, как Энни, и хотя жизнь в Доме матери и ребенка лишила ее былой жизнерадостности, но старые искорки снова начали проступать перед ее бесследным исчезновением.
– Обещаешь, что позвонишь в субботу? Около трех, ладно? Не терпится увидеть твое лицо, когда ты его откроешь.
Так что я пообещала, не смея надеяться, что сестра сдержит свое слово, но даже не предполагая, что больше никогда ее не увижу.
– Конечно, – сказала я. – Мы придем с Десси.
Ее лицо помрачнело. Сначала они поладили довольно неплохо, хоть он и посчитал ее немного диковатой. Ему не нравилось, как сильно Энни напивалась, и он, как и отец, не любил, когда я проводила с ней слишком много времени. Когда я рассказала ему о беременности Энни и ее жизни в Сент-Джозефе, его отношение к ней ухудшилось. «Она одна из тех потаскух? – сказал он. – И кто отец? Или она даже не знает?»
Это было просто отвратительно. После такой реакции я еще несколько недель его игнорировала и избегала общения на работе, но он не сдавался и в итоге сломил меня с помощью охапки цветов и письменного извинения. Он сказал, что не должен был обзывать мою сестру. Но если Десси, который, в общем-то, был хорошим и добрым, так о ней думал, значит, так думали и остальные. С тех пор он всегда чувствовал себя некомфортно в ее компании, а Энни не была идиоткой.
– Что не так с твоим приятелем? – как-то спросила она, когда мы были в «Викинге». – Он все время так торопится уйти.
– Ему просто не очень нравится этот паб.
И это было правдой. «Викинг» был довольно суровым местечком и располагался в полузаброшенной части города. Тут и там сновали юные нюхальщики клея. Десси однажды возмутился тем, что мы должны встречаться с ней здесь, но Энни была человеком привычки. «Там полно алкашей!» – сказал он, но я резонно указала, что то же самое можно сказать почти про все бары в Ирландии. Энни, очевидно, была там популярным персонажем и одной из самых молодых постоянных посетительниц. Поздним вечером начиналась музыка, и Энни, уже в очень помятом виде, начинала громким голосом петь Do Ya Think I’m Sexy или I Will Survive. Десси этого не переносил. «Она делает из себя посмешище», – говорил он, и хоть иногда я с ним соглашалась, она хотя бы попадала в ноты и помнила все слова. Я не собиралась мешать Энни веселиться.
Когда я позвонила ей в квартиру в субботу, Десси со мной не было – я решила его не брать. Я не сильно удивилась, когда сестры не оказалось дома. Я позвонила ей вечером, и девушка, которая отвечала на телефон в холле, сказала, что передаст сообщение.
В воскресенье у мамы и папы Энни тоже не появилась. Обед после дневной службы был единственным семейным ритуалом, которого мы все еще придерживались, и в большинстве случаев Энни все-таки объявлялась.
– Ма, она звонила тебе, говорила, что не придет?
– Не звонила, вертихвостка, – сказал папа, который воспринимал легкомысленное поведение Энни как личное оскорбление.
Я попыталась сгладить:
– Может, она простудилась – в квартире была холодрыга, когда я приходила к ней в четверг.
– Она не включает огонь на плите?
– Включает, но вы же знаете, она всегда открывает окна, когда курит.
– Курить она у тебя научилась, – сказала мама папе.
– Только этому она у меня и научилась, Полин. Вот что я тебе скажу.
Я сменила тему и спросила папу, не собирается ли он на собачьи бега в четверг.
На следующий день, в понедельник, я еще раз зашла к ней вместе с Десси, и снова никто не открыл, но зато мы поймали другую девушку, выходившую из квартиры. Всего в двухэтажном доме было три комнаты плюс общая ванная. Я спросила, видела ли она Энни.
– Нет, еще с четверга или пятницы – теперь, когда вы спросили, я вспомнила. Я подумала, она уехала. Меня обычно будит ее радио.
Тут я впервые немного забеспокоилась. Энни не уехала бы, не предупредив меня. К тому же куда ей было ехать?
– Может, она с каким-то парнем? – предположил Десси, но сразу захлопнулся, когда я сердито на него взглянула.
Обычно мы связывались два или три раза в неделю, но до самой среды от нее не было вестей. Я позвонила маме, но с ней Энни тоже не разговаривала.
– Она что-нибудь говорила про то, что хочет уехать?
– Ни слова. Это странно.
Я была еще у них, когда из пекарни вернулся папа.
– Наверное, где-нибудь валяется пьяная. Объявится.
– Она никогда раньше не исчезала так надолго. Прошла почти неделя.
– Когда ты последний раз ее видела?
– В прошлый четверг. Она сказала мне зайти в субботу. Обещала, что будет дома.
Я не стала говорить про набор для рисования. Какой смысл?
– Обещала, правда? – с сарказмом проговорил папа.
К пятнице мы так и не смогли связаться с Энни, и уже все поняли, что что-то не так. Мы с папой пошли к ней в квартиру, пока мама обзванивала друзей и нескольких девочек, с которыми она работала. В квартире Энни один из жильцов сказал, что ее не было всю неделю. Мы позвонили ее хозяину по телефону в холле, и он приехал: огромный потный мужчина с большим носом, жалующийся, что его побеспокоили после шести вечера. Он впустил нас в ее комнату, позвякивая увесистой связкой ключей. Внутри все, как всегда, было с иголочки, но вся одежда, что у нее была, висела на своем месте в шкафу, не считая пальто в елочку, шерстяного платья без рукавов, которое мама подарила ей на день рождения, и фиолетовых сапог до колена. Мне не хотелось рыться в ее вещах, но даже беглого взгляда хватило, чтобы понять: ни в какую поездку Энни не собиралась. Ее продолговатая спортивная сумка по-прежнему лежала под шкафом. В раковине стояла единственная кружка с пятном плесени на дне.
– Она бы никогда ее так не оставила, пап, если бы куда-то собиралась. Может, на несколько часов, но она тут уже много дней.
Хозяин заявил:
– Срок ее аренды заканчивается на следующей неделе, знаете ли. Я не собираюсь оставаться с пустыми карманами.
– А не заткнулся бы ты! – рявкнул папа, и внутри я восторжествовала, потому что он заступился за Энни, а я не слышала такого уже очень давно. Хозяин выпроводил нас и сказал, что если не получит арендную плату на следующей неделе, то выставит вещи Энни на лестницу.
Когда мы вернулись домой с новостями, маме уже поплохело от волнения. Никто из друзей Энни не видел ее больше недели, а еще она не пришла ни на одну из двух подработок в центре города. Из-за одного этого еще не стоило бить тревогу, но моя робкая мама отважно отправилась в «Викинг» на ночь глядя. Завсегдатаи знали Энни, но сказали, что она не заходила уже с неделю.
– Думаете, она снова залетела и вернулась обратно в Сент-Джозеф? – сказал папа с нарастающей тревогой в голосе.
– Она бы никогда туда не вернулась, па, даже через тысячу лет. Я это точно знаю. – Мама со мной согласилась. – И даже если бы она забеременела, зачем ей было уходить без одежды и сумки?
– Я звоню в полицию, – сказал папа в пятницу, 21 ноября 1980 года.
3. Лоуренс
Я очень отчетливо услышал, как он это сказал.
– Выходные после 14 ноября? Дайте подумать… Погодите… Сейчас… Ах да. Я был здесь вместе с женой. А почему вы спрашиваете, гарда?[6]
– Все выходные? И вы не выходили из дома?
– Ну да, я пришел с работы в пятницу около шести и больше никуда не ходил.
Это была ложь.
– И здесь были только вы и ваша жена? Больше никого?
– Мой сын гулял в пятницу вечером. Но, думаю, он вернулся до полуночи. А в чем дело?
– Дело в том, сэр, что… В последние месяцы рядом с домом пропавшей женщины видели машину, сэр… Похожую на вашу, сэр. Старый «Ягуар».
Тон у полицейского был нервный, заискивающий. Слишком много «сэров». Было ясно, что он вытянул короткую спичку, когда его послали допрашивать моего отца. Или судью Фитцсимонса, как он был известен в последнее время.
– А могу я узнать ваше имя? – спросил отец. Хоть я не мог его видеть, я уловил в его голосе нотки высокомерия и еще странную дрожь, которой раньше не было. Дверь кухни за моей спиной была лишь слегка приоткрыта, и приходилось напрягать слух, чтобы услышать, что происходит на пороге.
– Муни, сэр. Простите, что я вынужден об этом спрашивать, но…
– И какое конкретно у вас звание, Муни? – Он задержался на «у-у» в «Муни».
– Я детектив, сэр.
– Понятно. То есть не сержант и не инспектор?
Я знал этот тон. Отец мог быть груб и презрителен с незнакомцами и иногда будто с цепи срывался. Порой он меня пугал. Не уверен, что специально. Он просто таким был.
Моя мать, сидевшая на противоположном конце стола, насмешливо на меня взглянула.
– Это твоя пятая картошка, Лоуренс? Давай быстрее, пока отец не смотрит.
Я не считал.
Мать поднялась, пробормотав что-то про сквозняк. Закрыла дверь за моей спиной, включила радио и начала невпопад мычать под заигравшую песню. Я ничего не сказал, но теперь никак не мог услышать то, что обсуждали у входной двери.
Отец только что сознательно солгал полиции. Признаюсь, меня поразила его ложь. Его спрашивали о том, где он был почти две недели назад. Я очень хорошо помнил этот пятничный вечер, потому что у меня было собственное приключение. Я тоже солгал о том, где был. Я сказал родителям, что пойду в кино с друзьями из школы, хотя на самом деле терял девственность с Хелен Д’Арси, которая жила в Фоксфорд-парке всего в двадцати минутах ходьбы от нас.
Я не собирался терять девственность с Хелен на нашем первом настоящем свидании. Я не находил ее физически привлекательной. У нее были очень красивые шелковистые светлые волосы, но ее телосложение было одновременно и массивным, и слишком худощавым. Ее лицо, казавшееся неестественно широким, сидело на цыплячьей шее. Моя кожа по сравнению с ее была безупречна, но, наверное, потому что растянулась.
Я пошел к Хелен домой просто потому, что она меня пригласила. Я получал не так много приглашений.
Она нагнала меня по дороге домой из школы несколько недель назад. Шел дождь, как обычно. В школе был кошмар. Я начал учиться в школе для мальчиков «Сент-Мартин» только в прошлом январе. Все из-за Чертова Падди Кери. Я очень старался, чтобы родители не узнали, насколько сильно меня травят в новой школе. Там была отдельная группка из четырех-пяти парней – сила есть, ума не надо. После первого месяца они особо не нападали на меня физически, зато крали учебники, уродовали их мерзкими надписями, а иногда стягивали у меня ланч и заменяли его на такие гадости, что и говорить не хочется.
Хелен была из платной школы поближе к городу, но жила рядом с нашей. Я слышал истории о ней от других мальчиков в нашем классе. Я сразу почувствовал с ней родство, потому что хулиганы из моего класса, похоже, испытывали к ней такое же презрение, как и ко мне.
Я услышал ее раньше, чем увидел.
– Как тебя зовут? – спросила она.
Я обернулся. Юбка ее зеленой униформы из какой-то шерстистой ткани местами была протерта до блеска, а с одной стороны подола свисала нитка. Я заметил, что с внутренней стороны ее воротничок тоже истончился и истрепался.
– Лоуренс. Фитцсимонс.
– А, да, я слышала про тебя. Почему они называют тебя Бегемот? По мне, ты выглядишь нормальным.
Я сразу к ней потеплел.
– Я и есть нормальный. Я просто им не нравлюсь.
– Ну, кому не насрать, что им нравится? Ты живешь на Бреннанстаун-роуд? Я тебя видела.
Я жил в Авалоне, огромном особняке с ухоженным садом в конце улицы, но сомневался, стоит ли ей об этом говорить. Кажется, ее не волновало, отвечаю я на ее вопросы или нет. Мы по-приятельски зашагали дальше. Когда мы проходили мимо «Кафе у Триши», она предложила мне купить ей колы. Я засомневался.
– Ладно, тогда давай я тебе куплю, – сказала она, толкнув стеклянную дверь. Было бы грубо не пойти с ней. К сожалению, хулиганы тоже были тут – сидели рядом со стойкой.
– Хрю-хрю! – крикнул один из них в нашу сторону.
– Сраные придурки, – сказала Хелен, – не обращай внимания.
В Авалоне у нас очень редко звучало сквернословие, но сейчас, в течение всего пяти минут, я услышал «сраные» и «насрать». От девочки. Я тоже иногда сквернословил, но вслух – никогда.
Хелен хладнокровно направилась к стойке и вернулась с двумя колами.
Я пихнул ей два десятипенсовика.
– Ты не обязан. Ты не должен звать меня на свидание только потому, что я заплатила.
На свидание?
– Я хочу заплатить. Это честно.
– Ладно, – сказала она. Затем в разговоре возник перерыв, пока мы потягивали колу через тонкие трубочки. А потом она сказала: – Ты был бы очень симпатичный, если бы не был толстым.
Для меня не было новостью, что я толстый. Мама говорила, что это детский жирок и он скоро рассосется. Но мне было семнадцать. Отец говорил, что я слишком много ем. А весы говорили – сто килограмм. Я не всегда был таким большим, но в последнее время, со сменой школы, мои пищевые привычки совершенно вышли из-под контроля. Чем напряженнее и несчастнее я себя чувствовал, тем голоднее становился. Я люблю еду, а особенно ту, от которой толстеют. Но это был первый раз, когда кто-то помимо родителей сказал, что я толстый, без отвращения.
– У тебя красивые волосы, – сделал я ответный комплимент. Вид у нее был очень довольный.
– Я тоже люблю поесть, наверное, я ем даже больше тебя, – сказала она. Очевидно, Хелен не имела никакого представления, сколько еды я могу уничтожить. – Если поделишься со мной кило двадцатью, мы оба будем идеальны.
После этого мы с Хелен встречались еще несколько раз. Покупали колу по очереди. Однажды Хелен сказала:
– Не хочешь зайти ко мне домой завтра вечером?
– Зачем?
– Пообщаться? Отметить начало выходных? – ответила она, будто приглашение в дом к девушке было чем-то абсолютно нормальным. – Моя мама сделала просто потрясающий торт, который выбросят, если не доедим.
Мы знали друг друга всего несколько недель, но она уже понимала, на какие нужно жать рычаги. Встреча была назначена после школы, адрес я записал на обложке тетради.
Дома тем вечером я пытался вести себя легко и непринужденно.
– Завтра я не приду на ужин, собираюсь в кино с парой ребят, – соврал я настолько натурально, насколько мог. С ожесточенной сосредоточенностью я уперся в тетрадь. Папа встрепенулся: он был в восторге.
– Ну что же, это здорово, просто здорово! Идешь погулять с приятелями, да? Что будете смотреть? Вроде бы выходят новые «Звездные войны», нет?
Мы ходили на «Звездные войны» вместе, всей семьей. Нам с папой понравилось, но мама зажимала уши во время взрывов и подскакивала при каждом ударе светового меча. После этого она поклялась никогда больше не ходить в кино.
– «Герби сходит с ума»[7], – уверенно сказал я, стараясь игнорировать заливающую меня от самой шеи краску.
– Понятно, – сказал отец, несколько скиснув и растерявшись. – Но это же будет весело, да, сходить куда-нибудь с друзьями?
Он многозначительно посмотрел на маму, явно довольный, что я наконец-то завел друзей. Но она была слишком сосредоточена на нарезании чизкейка. Я попытался подергать ее за рукав, чтобы она отрезала мне кусочек побольше, что она со вздохом и сделала, покачав головой.
– Я возьму этот, – сказал папа. – Дай парню поменьше.
От него ничего не ускользало.
– Только будь дома к полуночи.
– К полуночи? Но мы даже не знаем этих людей…
– Это не обсуждается, Лидия, – закрыл тему отец.
Полночь. Я был поражен! Я никогда никуда не отпрашивался – мне это было и не нужно, – но полночь выглядело щедро. Спасибо, папа. Но теперь мне предстояло свидание с Хелен. Я был полностью уверен, что это настоящее свидание. Меньше чем через двадцать четыре часа. Отчасти я ждал его с нетерпением, отчасти – с ужасом.
Подготовка к первому свиданию – дело непростое. Это я выяснил благодаря обложке журнала «Джеки», которую увидел в газетном киоске. Оказалось, что есть десять шагов. Два из них я угадать смог – свежее дыхание и цветы.
Немного поразмыслив, я решил, что если для девушек шагов было десять, то для парней могло быть только два. В плане свежего дыхания я был на высоте. Когда мы вышли из кафетерия, я купил себе новую зубную щетку и пасту с ментолом и эвкалиптом, хотя в итоге она чуть не выжгла мне рот. Я подумал, что если это настолько больно, значит, должно быть эффективно.
Цветы. Был ноябрь. Но в оранжерее отца выросли очень красивые розово-белые гвоздики, набег на которые я совершил, пока родители смотрели девятичасовые новости. Я упаковал свою добычу в фольгу и аккуратно положил на учебники в своем портфеле.
В эту судьбоносную пятницу отец дал мне два фунта после завтрака и сказал как следует повеселиться. В то время деньги в нашем доме были чувствительной темой. Папин бухгалтер, Чертов Падди Кери (это было единственное ругательство, которое я слышал от отца), год назад присвоил наши деньги. Отец был вне себя. Нам было запрещено кому-то об этом рассказывать. Бухгалтер был близким другом – во всяком случае, так думал папа. Несколько больших клиентов Кери серьезно прогорели, и эти истории постоянно мелькали в СМИ. Но пока что имя моего отца публично не упоминалось. Он чудовищно из-за этого переживал; его приводило в ужас, что Падди Кери его обдурил и что он больше не сможет обеспечивать моей матери стиль жизни, к которому она привыкла. У нас целый год стояли крики, хлопанья дверьми и разговоры о затягивании поясов. Так что получить от отца два фунта, даже не спрашивая, было максимально неожиданно. Я подумал, что теперь мог бы купить магазинных цветов, но поскольку у меня уже были свои, это была бы бесполезная трата. Я сомневался, на что стоит потратить эти деньги.
К тому времени, как в школе прозвенел последний звонок, я уже умирал от предвкушения. Сама мысль об альтернативе обычному пятничному ритуалу – домашняя работа, ужин, просмотр «Бонанзы» и «Придурков из Хаззарда»[8] по телевизору в одиночестве, потом девятичасовых новостей и ток-шоу с мамой, перекус и сон – невероятно будоражила. Папа по пятницам обычно ужинал и выпивал с коллегами. Маме не нравилось выходить в свет, и она постоянно была дома. Но этим утром папа особенно упирал на то, что раз уж я иду гулять, то он вечером останется дома с мамой. Значение этих заявлений станет понятным гораздо позже, когда в нашу дверь постучит полиция. А в тот момент для меня это значило только то, что я уже не смогу отвертеться от встречи с Хелен. Потребуется слишком много объяснений, и будет невыносимо видеть разочарование отца.
Наконец я стоял на пороге дома Хелен. Он располагался в жилом квартале с общественной зеленой лужайкой перед домами. Мне стало интересно, каково это – почти каждый день видеть соседей, снующих туда-сюда. Деревянная калитка вяло висела на одной петле, белая краска облупилась. Отец бы никогда не допустил, чтобы Авалон пришел в такой упадок: все сломанное или поврежденное сразу заменялось или латалось, вне зависимости от наших меняющихся обстоятельств. Для него внешний вид имел значение. Я решил, что родители Хелен более безалаберные. У них не было длинной подъездной дорожки и большой территории, как у нас, только небольшой садик перед домом и засыпанная гравием площадка для автомобиля. Которого на ней не было.







