Эра Дракулы

Для Стива Джонса, книжного хранителя вампиров

«Мы, секлеры, по праву гордимся своим родом – в наших жилах течет кровь многих храбрых поколений, которые дрались за власть как львы. Здесь, в водовороте европейских племен, угры унаследовали от исландцев воинственный дух Тора и Одина, а берсерки вели себя на морском побережье Европы, Азии, да и Африки так жестоко, что люди принимали их за оборотней. Придя сюда, они столкнулись с гуннами, в воинственном пылу прошедшими по этой земле, подобно огненному смерчу, и погубленный ими народ решил, что в их жилах течет кровь старых ведьм, изгнанных из Скифии и совокупившихся с бесами пустыни. Глупцы, глупцы! Какие бес или ведьма могли сравниться с великим Аттилой, кровь которого течет в моих жилах? Удивительно ли, что мы – племя победителей? Что мы горделивы? А когда мадьяры, лангобарды, авары, болгары и турки хлынули на наши границы, разве не мы оттеснили их с нашей земли? Стоило ли удивляться тому, что Арпад и его легионы, пройдя через всю Венгрию и достигнув границы, споткнулись о нас? А когда мадьяры хлынули на восток, то они, победители, признали свое родство с секлерами и много веков доверяли нам охрану границ с Турцией. А это нелегкое дело – бесконечные заботы по охране границы; как говорят турки, „даже вода спит, а враг никогда не дремлет“. Кто отважнее нас во времена „четырех наций“ бросался в бой с численно превосходящим противником или по боевому зову быстрее собирался под знамена короля? Когда был искуплен наш великий позор – позор Косова, где знамена валахов и мадьяр склонились перед мусульманским полумесяцем, кто же, как не один из моих предков – воевода, – переправился через Дунай и разбил турок на их земле? Это был истинный Дракула! К несчастью, после крушения доблестного воеводы его недостойный родной брат продал своих людей туркам и навлек на них позор рабства! ‹…› И опять же, когда после Мохачской битвы было сброшено венгерское иго, вожаками были мы – Дракулы, наш дух не мог смириться с несвободой. Эх, юноша, секлеры (а Дракулы – их сердце, мозг и меч) могут похвалиться древностью своего рода, недоступной этим новоиспеченным династиям Габсбургов и Романовых. Дни войны миновали. Кровь в эти дни позорного мира слишком драгоценна, а слава великих народов – не более чем старые байки».

«Я основательно изучил все попавшие ко мне в руки бумаги, имевшие отношение к этому монстру; и чем больше вникал в них, тем больше убеждался в необходимости его уничтожить. В них много говорится о его успехах, и видно, что он осознает свое могущество. В результате исследований моего друга Арминия из Будапешта удалось выяснить, что в жизни это был необыкновенный человек: одновременно солдат, государственный деятель, алхимик, – алхимия в те времена считалась вершиной научного знания. Он обладал большим умом и знаниями, а сердце его не ведало страха и угрызений совести. Граф даже учился в Шоломансе, школе дьявола, и не было такой науки в его время, которой бы он не превзошел. Что ж, после физической смерти его умственная мощь сохранилась, лишь слегка ослабела память. Конечно, кое в чем его интеллект – на примитивной стадии, однако способен к быстрому развитию. Граф экспериментирует, и вполне успешно. И не попадись мы на его пути, он, вероятно, стал бы – а в случае нашего поражения и станет – отцом или родоначальником нового вида, который будет существовать „в смерти“, а не „в жизни“».

Глава 1. В тумане

Прошлой ночью роды оказались успешнее прочих. Гораздо проще, чем неделю назад. Возможно, с должным усердием и терпением все станет лучше. Но по-настоящему легко не будет никогда. Не будет… никогда.

Прошу прощения: так трудно держать мысли в порядке, а этот чудесный прибор не прощает ошибок. Я не могу зачеркнуть поспешно вырвавшиеся слова или вырвать испорченную страницу. Цилиндр вращается, игла гравирует, и мои бессвязные речи навеки застывают в безжалостном воске. Великолепные устройства, так же как и чудесные лекарства, отягощены непредсказуемыми побочными эффектами. В двадцатом веке новые способы фиксации человеческой мысли могут повлечь за собой лавину бесполезных размышлений. «Brevis esse laboro»[2], как сказал бы Гораций. Я знаю, как описывать историю болезни. Для грядущих поколений это будет интересно. Теперь же я работаю при закрытых дверях и прячу цилиндры с тем, что осталось от моих записей. Судя по всему, моя жизнь подвергнется серьезной опасности, если эти дневники станут достоянием общественности. Хотел бы я, чтобы однажды мои мотивы и методы оказались ясны и всем известны.

Ну ладно.

Объект: женщина, между двадцатью и тридцатью годами. С уверенностью могу сказать, что мертва она недавно. Профессия: очевидна. Местонахождение: Чиксэнд-стрит, тупик Брик-лейн, напротив улицы Флауэр-энд-Дин. Время: чуть за пять после полуночи.

Я скитался около часа в тумане, густом, словно пролитое молоко. Такая погода прекрасно подходит для моей работы. Чем меньше видишь, что стало с городом за прошедший год, тем лучше. Как и все остальные, я сплю днем и тружусь ночью. По большей части мною овладевает лишь дремота; кажется, прошли годы с тех пор, как я испытывал блаженство настоящего сна. Теперь все дела творятся во тьме. Правда, здесь, в Уайтчепеле, ничего особо не изменилось.

На Чиксэнд-стрит висит эта проклятая голубая дощечка, прямо на доме 197, одном из прибежищ графа. Здесь лежат шесть ящиков с землей, которым он и Ван Хелсинг придавали столь много суеверной и, как выяснилось впоследствии, ничем не оправданной значимости. Предполагалось, что лорд Годалминг уничтожит их, но мой благородный друг не справился с задачей, впрочем как и со всем остальным. Я стоял под табличкой, не в силах разобрать надпись на ней, размышлял о наших ошибках, когда мое внимание решила привлечь мертвая девушка.

– Мистер… – позвала она. – Мис-с-стер…

Когда я повернулся, она убрала перьевое боа с горла, открыв шею и грудь туманно-белого цвета. Живая женщина уже дрожала бы от холода. Эта же стояла под лестницей, ведущей к входу на второй этаж, где светился красный фонарь. Позади нее, скрытая отрывистыми тенями ступеней, виднелась еще одна дверь, словно погрузившаяся в мостовую. Ни одно из окон поблизости не горело. Мы стояли на островке видимости в море мрака.

Я пересек улицу, взбивая носками туфель желтые вихри в низко лежащем тумане. Поблизости никого не было. Откуда-то доносились звуки шагов, но нас скрыла молочная пелена. Вскоре первые колья рассвета выгонят последних «новорожденных» с улиц. Несмотря на обычаи своего вида, мертвая девушка припозднилась. Опасно припозднилась. Похоже, она слишком сильно нуждалась в деньгах и выпивке.

– Такой симпатичный джентльмен, – заворковала вампирша, взмахнув рукой, острые ногти рассекли клочки белесой мглы.

Я попытался рассмотреть черты ее лица, и оно показалось мне излишне худым, но привлекательным. Она слегка склонила голову, чтобы увидеть меня, локон волос цвета сажи упал с белой щеки. В красно-черных зрачках виднелся интерес и голод. А еще искра полуосознанного понимания, граничащего с презрением. Когда Люси – мисс Вестенра, да святится память ее – ответила отказом на мое предложение, я заметил, как такое же выражение мелькнуло в ее глазах.

– …и утро столь близко.

Она была не из Англии. Судя по акценту, я бы назвал ее немкой или австриячкой по рождению. Намек на «ч» в «чентльмен», «близко», произнесенное с упором на «з». Лондон принца-консорта от Букингемского дворца до Бакс-роу[3] – это выгребная яма Европы, забитая отбросами полудюжины княжеств.

– Подойдите и поцелуйте меня, сэр.

Я замер на мгновение, просто смотрел на нее. Мне попалась красивая тварь, приметная. Ее сверкающие волосы были коротко подстрижены и покрыты лаком почти на китайский манер, застывшая челка походила на щиток римского шлема. В тумане красные губы казались черными. Как и все вампиры, она слишком легко улыбалась, приоткрывая острые, похожие на осколки жемчуга зубы. Облако дешевых духов висело в воздухе, тошнотворно скрывая смрад нежити.

Улицы грязны, это открытые канализационные стоки порока. Мертвые повсюду.

Девушка мелодично засмеялась, звук как будто вырвали из какого-то механизма, она подозвала меня ближе, еще больше приспуская боа, топорщащееся редкими перьями. Ее смех снова напомнил мне о Люси. Люси, когда она была еще жива и не стала тем жаждущим крови существом, что мы прикончили на кладбище Кингстед. Три года назад, когда один Ван Хелсинг верил…

– Вы подарите мне поцелуй? – пропела она. – Всего лишь легкий поцелуй.

Ее губы приняли форму сердечка. Сначала к моей щеке прикоснулись ногти, только потом пальцы. В нас не осталось ни капли тепла: мое лицо превратилось в ледяную маску, ее персты иглами кололи замерзшую кожу.

– Кто виноват, что ты стала такой? – спросил я.

– Удача и один добрый джентльмен.

– А я – добрый джентльмен? – Я стиснул ручку скальпеля, лежащего в кармане брюк.

– О да, очень добрый. В этом я разбираюсь.

Я прижал инструмент плашмя к бедру, чувствуя холод серебра сквозь тонкую ткань.

– У меня есть омела[4], – сказала мертвая девушка, вытаскивая веточку из корсажа и держа ее над собой, а потом спросила: – Поцелуй? Всего лишь пенни за поцелуй.

– Рановато для Рождества.

– Для поцелуя всегда есть время.

Девушка тряхнула веткой, ягоды закачались безмолвными колокольчиками. Я запечатлел поцелуй на ее красно-черных губах и вынул нож, держа его под пальто. Почувствовал остроту лезвия сквозь перчатку. Ее щека холодила мое лицо.

В последний раз, на Хэнбери-стрит, я научился – Чэпмен, в газетах было ее имя, Энни или Энн – делать все быстро и точно. Горло. Сердце. Требуха. Потом отрезать голову. Чтобы прикончить тварь. Чистое серебро и чистая совесть. Ван Хелсинг, введенный в заблуждение фольклором и символизмом, всегда говорил о сердце, но сгодится любой другой жизненно важный орган. До почек достать легче всего.

Я тщательно готовлюсь, прежде чем отправиться на охоту. Полчаса сижу, позволяя себе вновь осознать боль. Ренфилд мертв – мертв на самом деле, – но безумец оставил отпечатки зубов на моей правой руке. Полукруг глубоких отметин выскоблен уже множество раз, но до конца рана не заживет никогда. В случае с Чэпмен я был несколько одурманен настойкой опия, а потому не смог точно нанести удар. Не помогло даже то, что я научился резать левой рукой. Промахнулся мимо главной артерии, и существо успело заверещать. Боюсь, я потерял над собой контроль и превратился в мясника, хотя должен оставаться хирургом.

Прошлой ночью все получилось гораздо лучше. Девушка столь же упорно цеплялась за жизнь, но в то же время я почувствовал, как она приняла мой дар. В конце концов ей стало лучше оттого, что душа ее очистилась. Серебро нынче достать трудно. Вся монета или золотая, или медная. Я припас немало трехпенсовиков, и пришлось пожертвовать обеденным сервизом моей матушки. А инструменты у меня остались еще с дней службы в Перфлите. Теперь все лезвия посеребрены, стальная сердцевина кроется внутри убийственного серебра. В этот раз я выбрал скальпель для анатомического вскрытия. Думается, в моем деле вполне уместен инструмент, использующийся для препарирования трупов.

Мертвая девушка пригласила меня к своей двери и поддернула вверх юбки, обнажив стройные белые ноги. Мне понадобилось время, чтобы расстегнуть ей блузку, ибо пальцы обжигало от боли и они путались.

– Твоя рука?

Я протянул неуклюже обернутую в перчатку дубинку и попытался выдавить из себя улыбку. Вампирша поцеловала напряженные костяшки, тогда как другая моя ладонь выскользнула из-под пальто, твердо сжимая скальпель.

– Старая рана, – ответил я. – Не стоит внимания.

Она улыбнулась, и я быстро провел серебряным лезвием по ее шее, твердо нажимая большим пальцем, глубоко взрезая девственно-мертвую плоть. Глаза существа расширились от шока – серебро приносит сильную боль, – и девушка испустила длинный выдох. Тонкие ручейки крови брызнули и заструились дождем по окну, испятнали ей кожу на ключицах. Одна-единственная капля крови выступила в уголке рта.

– Люси, – произнес я, вспоминая…

Я придержал девушку, телом заслоняя от взглядов прохожих, и сквозь корсет скользнул скальпелем в сердце. Почувствовал, как она вздрогнула и обвисла, бездыханная. Я положил тело в углубление портика и завершил роды. В ней было очень мало крови, она сегодня не ела. Я рассек корсет, легко вспоров дешевый материал, обнажил пронзенное сердце, отделил кишечник от мезентерия, вытащил наружу примерно ярд толстой кишки, удалил почки и часть матки. Потом расширил первый разрез. Оголив позвоночник, принялся раскачивать болтающуюся голову взад-вперед, пока позвонки не отделились друг от друга.

Глава 2. Женевьева

Шум проник в темноту. Кто-то барабанил в дверь. Настойчивые, повторяющиеся удары. Мясо и кости против дерева.

Во сне Женевьева вернулась в дни своего детства, во Францию Короля-Паука, La Pucelle[5] и монстра Жиля[6]. «Теплой» она была дочерью лекаря, а не потомством Шанданьяка. До превращения, до Темного Поцелуя…

Дьёдонне[7] провела языком по зубам, от сна подернутым пленкой. Во рту чувствовалось послевкусие собственной крови, тошнотворное и слегка возбуждающее.

В вечерних грезах деревянная колотушка била по обломанной посередине дубине с железным наконечником. Английский капитан прикончил ее отца-во-тьме; пришпилил Шанданьяка[8], как бабочку, к окровавленной земле. Практически незаметная стычка Столетней войны. Тех варварских времен, которые, надеялась Женевьева, заслуженно отошли в мир иной.

Стук не умолкал. Она открыла глаза, взгляд упал на грязное стекло слухового окна. Солнце еще не зашло. Сны утекли мгновенно, и Женевьева проснулась столь резко, словно ей в лицо плеснули галлон ледяной воды.

Наступила тишина.

– Мадемуазель Дьёдонне, – закричал кто-то. Обычно причиной столь бесцеремонных срочных вызовов оказывался директор, но не в этот раз. Впрочем, голос она узнала. – Откройте. Скотленд-Ярд.

Женевьева села, простыни упали. Она спала на полу в нижнем белье, прямо на покрывале, постеленном на грубых досках.

– Еще одно убийство Серебряного Ножа.

Она отдыхала в своем маленьком кабинете, расположенном в Тойнби-холле[9]. То было вполне безопасное место, не хуже прочих, чтобы провести пару дней каждого месяца, когда слабость одолевала ее и приходилось делить с мертвыми их сон. Комната, расположенная на верхнем этаже, с крохотным слуховым оконцем и дверью, запирающейся изнутри, вполне годилась для своих целей, так же как гробы и склепы служили потомству принца-консорта.

Женевьева успокаивающе заворчала и закашлялась, стук прекратился. Тело, которым не пользовались несколько дней, потрескивало, потягиваясь. Солнце скрылось за тучей, и боль тут же ослабла. Дьёдонне встала во тьме и провела руками по волосам. Облако ушло, и ее силы тут же иссякли.

– Мадемуазель?

Удары возобновились. Молодые всегда нетерпеливы. Когда-то и она была такой же.

Женевьева сняла с крюка платье из китайского шелка и завернулась в него. Одеяние, согласно этикету, явно не приличествующее для встречи со столь нетерпеливым джентльменом, но сойдет. Правила поведения, так много значившие еще несколько лет назад, все больше теряли важность. «Новорожденные» спали в забитых землей гробах прямо в Мэйфере и охотились стаями на Пэлл-Мэлл. В этом сезоне подобающая форма обращения к архиепископу мало кого заботила.

Дьёдонне отодвинула засов, но следы сонного тумана еще не развеялись. Снаружи умирал вечер; она не будет чувствовать себя нормально, пока ночь не вступит в свои права. Женевьева открыла дверь. Коренастый «новорожденный» стоял в коридоре, одетый в длинное пальто, похожее на плащ, нервно перекладывал котелок из руки в руку.

– Лестрейд, в самом деле, неужели вас нужно приглашать в каждое новое жилище? – поинтересовалась Женевьева. – Для представителя вашей профессии это было бы крайне неудобно. Ну, входите, входите…

Она впустила внутрь человека из Скотленд-Ярда. Заостренные зубы выступали у него изо рта, их не могли скрыть даже полуотросшие усы. «Теплым» он походил лицом на крысу; редкая растительность под носом только усиливала сходство. Уши его изменились, став длинными и заостренными. Как и большинство «новорожденных» из кровной линии принца-консорта, Лестрейд еще не обрел окончательной формы. Он носил темные очки, но алые точки, светившиеся под линзами, говорили о внимательном, зорком взгляде.

Инспектор положил шляпу на стол и затараторил:

– Прошлой ночью на Чиксэнд-стрит. Это была настоящая бойня.

– Прошлой ночью?

– Прошу прощения. – Он задержал дыхание, отдавая должное ее сонному состоянию. – Сегодня семнадцатое. Сентября.

– Я спала три дня.

Женевьева открыла шкаф и осмотрела несколько нарядов, висевших внутри. Костюмов на все случаи жизни тут явно не хватало. Хотя, по здравому разумению, вряд ли в ближайшем будущем ее пригласят на королевский прием. Из драгоценностей осталось лишь маленькое распятие, принадлежавшее отцу, которое она носила редко, опасаясь расстроить каких-нибудь чувствительных «новорожденных» с глупыми идеями.