Прекраснейший

Дротики и паутина

Темнота.

Затхлая комната без капли света — вот во что превратилась моя жизнь.

Грязная, облупившаяся стена стала моим отражением. Лишь один вопрос крутится на повторе.

В порядке ли моя душа?

Насчёт души я не уверена, но вот тело в полном беспорядке. Рваные шрамы на руках бросаются в глаза, вызывая отвращение к себе. Сжав зубы, провожу ногтями по ним, пытаясь почувствовать хоть что-то, кроме ледяного холода.

Громкий хлопок за окном привлекает моё внимание. Кряхтя, я встаю и выглядываю наружу, и первое, что я вижу, — мир, параллельный моему. Под моим окном звучат смех и радость. Компания из нескольких человек куда-то идёт и что-то празднует, судя по тому, что они открыли бутылку шампанского.

Как это вообще может быть реальным? Как в одном мире кто-то смеётся, а другой режет себе вены? Почему так? Почему мы все не идентичны?

Кусая ноготь, я ещё раз выглядываю на тех людей, но они пропали из виду, а значит, и чужая мимолётная радость тоже.

Если не размышлять о бытии и перестать задаваться вопросами, то я могу сказать, что всё не так уж и плохо.

Например, сегодня был спокойный день, то есть без панических атак, истерик и желания покончить со всем.

Ради интереса я иду к календарю посмотреть, как давно я записывала своё присутствие.

Двадцать восьмого октября была последняя запись. На улице все так же грязно, поэтому я решаю, что всё еще осень. Возможно, где-то и есть оранжевые и жёлтые цвета, но не здесь. Потому что я в холодном аду.

Я делаю успехи и не пропадаю больше на несколько месяцев, замкнувшись в себе.

Набравшись сил от этого осознания, решаю застелить кровать, но противный звук телефона прерывает меня.

Кто может мне звонить? Не сказала бы, что некому, но я совсем не ожидаю звонков. Это может быть моя мать или сестра. И, к сожалению, ни один из этих вариантов не приносит мне радости.

Беру телефон в руки и тупо на него смотрю.

— Нет… этого не может быть.

Второе февраля.

Зима. Сейчас заканчивается зима. Значит, я пропустила три месяца.

Мой самый длинный провал был около двух месяцев, после которого я чуть не убила себя. А этот уже дольше.

Не глядя, отвечаю на звонок, кромсая в руке бесполезный бумажный календарь. К чёрту его и к чёрту мои записи. С каждым днём становится всё хуже. А раньше мне казалось, что я и так на дне. Видимо моя суперспособность — пробивать новое дно.

А так ли это? Сама ли я выбрала свою жизнь или так было суждено? Но что я могу сделать? Я пыталась, и ничего не вышло. Поэтому я больше не стараюсь.

Голос матери настойчиво призывает меня ответить.

— Я тут, — буркнув, я сажусь на пол, ожидая очередной лекции о моём «ужаснейшем» поведении.

— Лисан, чем ты занимаешься? Как ты можешь меня игнорировать? — Помолчав, она понижает тон с нетерпящего непослушания до уровня снисходительной заинтересованности: — Что ты там кромсала?

— Да так, эскизы, — солгала я, лишь бы она перестала задавать вопросы. Если она слышит хоть что-то про моё хобби, её интерес моментально улетучивается.

— Ах, Лисан, ты заставляешь меня нервничать, когда подолгу не берёшь трубку. Чем можно быть занятой? У тебя ни работы, ни стремлений. И не надо мне говорить, что ты рисовала. Когда же ты наконец возьмёшься за ум? — Её голос набирает обороты, и я решаюсь промычать в трубку, чтобы обозначиться. — Ты знаешь, какое сегодня число и как насчёт…

Её голос уходит на второй план, потому что всё в этом мире будет интереснее, чем её голос. Стыдно ли мне? Да, но я привыкла с этим жить.

Паутина в углу комнаты — сильный показатель того, что я пропала на несколько месяцев. Ну, теперь, по крайней мере, я не так одинока.

Маленький чёрный сосед, создавший дом в моём доме, достоин уважения. Ведь он сам всё сделал. Не спрашивал, не волновался. Он просто заявился ко мне в комнату и стал здесь жить. Он свободен, хоть и бессознателен. Мы похожи, но вот только я иногда проявляю сознание, как, например, сейчас.

— Когда ты приедешь? Я хочу, чтобы ты приехала и попросила прощения у отца. Если тебе повезёт, он примет тебя обратно. Устроим это на его юбилей, — её голос когтями вырывает меня из мыслей.

— Конечно, как скажешь, — зевая, я кладу голову на сгиб локтя, борясь со сном.

— Нет, Лисандра, ты послушаешь меня сейчас очень внимательно. — Её тон холоднеет на несколько градусов, отчего я невольно выпрямляюсь. — Ты придёшь к отцу хорошо одетая, вкусно пахнущая и с дорогим подарком в руке. А на лице у тебя будет улыбка и искренность. Ты попросишь прощения и поклянёшься, что будешь вести себя разумно. Я не собираюсь больше терпеть эту катастрофу. Слишком много людей обращают внимание на вашу ссору. Ты меня услышала?

Злые слова так и крутятся у меня на языке. Я их проглатываю, потому что это не имеет смысла. Любое моё слово или действие не имеет смысла, потому что я пустышка в её глазах и в глазах общественности.

— Я тебя услышала. — Безразлично сказав это, я сбрасываю звонок и отшвыриваю телефон.

Каждый разговор с этой женщиной превращает меня в мишень с глубокими рваными ранами. Каждое её слово, как дротик, попадает ровно в яблочко, вливая яд мне в кровь.

С недавних пор она ненавидит меня, хоть и не говорит это вслух. Корни её ненависти проросли ещё десять лет назад, но три года назад выросло грёбаное дерево. И всё потому, что я бросила элитный медицинский университет на втором курсе в погоне за мечтой.

Одно из правил жизни: мечты не исполняются, если ты трус. Я мечтала открыть свою выставку картин, прославиться и разбогатеть. Как? Понятия не имею, но хотела и не видела препятствий, кроме университета. Как можно заметить, всё пошло не по плану.

Выгнув шею, я снова смотрю на своего маленького соседа, ожидая его совета. Но даже ему нет дела до меня; он расширяет свой дом.

Красивая ловчая сеть не спасает от зуда под кожей. Это ощущается так, будто на меня напал рой комаров, оставляя болезненные, чешущиеся укусы.

Почесав шею, перехожу пальцами на живот, пытаясь успокоиться. Зуд усиливается, и уже через минуту я деру всю кожу на теле, чувствуя себя облитой грязью.

Влетаю в ванную комнату и прыгаю под душ, наблюдая, как выходит яд из пор и утекает в канализацию. Стало легче, но осадок на душе остался. Он всегда остаётся и с годами лишь копится. Боюсь, когда-нибудь я утону сама в себе.

Пытаясь под струёй холодной воды стянуть с себя футболку, я поскальзываюсь и больно бьюсь плечом о кафель.

Зарычав в отчаянии, я выхожу из душа, нащупывая полотенце, но нахожу лишь нечто липкое на раковине. Надеюсь, это не ядовитая плесень. Я не могу разглядеть, что это: здесь слишком темно.

Приоткрыв немного дверь, я наконец вижу, во что вляпалась рукой. Зелёный мох. Бормоча под нос ругательства, я лью на него воду мощной струёй.

Покончив с этим, я устало прислоняюсь к раковине. Мне не нравится эта комната. Она слишком… не могу подобрать слов. В этой комнате всегда происходят плохие вещи. Наверное, из-за интерьера?

Ведь плитка на полу местами выщерблена, и в выбоинах чернеет застарелая грязь. Зеркало над раковиной в мелких трещинах, потому что однажды я не выдержала того, что оно отражает, и ударила по нему. Теперь оно похоже на паутину, но не такую красивую, как у моего соседа. В моей паутине нет большого осколка.

Заглянув под раковину, нахожу там старенькую футболку и спортивные штаны, решив наконец выйти отсюда.

На кухне пахнет не лучше, чем на помойке. Плита почти целиком скрылась под стопкой коробок из-под пиццы — жирных, размокших и уже отдающих гнилью. Над маленьким столом кружится какая-то мелкая живность, а на полу среди сигаретных бычков валяются пустые блистеры от лекарств, смятые упаковки и прочий мусор.

— Целый пир для паука, — разинув рот, я озадаченно смотрю на мошек, а после — на количество посуды в раковине. — Откуда, чёрт бы меня побрал, у меня столько посуды?

Одна из причин, почему я ненавижу провалы, — я абсолютно не помню, чем я занималась. Я просто существую так, как мне кажется правильным, но вот только потом мне приходится разгребать эти завалы.

Небрежно завязав влажные волосы в пучок, я с опаской подхожу к раковине.

Раньше мои волосы казались мне укрытием от взглядов, но это потеряло смысл, ведь я перестала выходить на улицу. Но длину я не стала убирать, потому что привыкла к тому, что они доходят мне до бёдер. Если бы они были шелковистыми и гладкими, цвета бледного золота, то, возможно, я любила бы их. Но, увы, всё с точностью до наоборот. Непослушные, ломкие, чёрные и отпугивающие. Возможно, волосы — это отражение души? Если так, то я проклята с рождения.

Моргнув, начинаю выискивать чистый стакан. Не нахожу, поэтому включаю воду и пью из ладоней.

Напившись, я подхожу к окну и впускаю холодный февральский воздух. До меня долетают шум улицы, запах жареной еды и… канализации. Как же, чёрт возьми, без этого?

Возле окна стоит старое оранжевое кресло. На вид жёсткое и неудобное, с выцветшей обивкой и торчащими нитками, но я-то знаю, что оно удобное.

Кресло нещадно скрипит, пока я забираюсь на него.

— Пощады не будет, терпи, — обращаюсь я к нему.

Закинув ноги на подоконник и подперев рукой щёку, я осматриваю ущерб, причинённый мной квартире.

Она очень маленькая, но мне хватает места. Кухня, совмещённая с коридором, одна комната и крошечная ванная.

Денег у меня практически нет, чтобы переехать в более просторную квартиру, да и желания тоже нет.

Я привыкла к ней за три прожитых года. Но мне кажется, до меня она выглядела лучше. Надо бы когда-нибудь навести здесь порядок.

Увидела бы Элизабет — моя мать — в каких условиях я живу, точно упала бы в обморок. Она приверженка чистоты, минимализма, роскоши и белого цвета. То есть абсолютная противоположность мне.

Ковыряя ногтем отпавший кусочек штукатурки на стене, я потеряла счёт времени. И только сердитый стук в дверь заставил меня вскочить на ноги.

Что я сделала?

В ужасе прокрадываюсь к двери и наступаю на какие-то крошки, впивающиеся мне в ступни. Опустив взгляд вниз, вижу придверный коврик с засохшей грязью. Резко отступаю от него и натыкаюсь на вешалку. Пальто на вешалке выглядит жутко. Лучше я не буду смотреть в этот угол по ночам.

Посмотрев в глазок, я шумно выдыхаю и открываю дверь соседке.

Опустив взгляд, я невольно прохожусь по её одежде. На ней футболка с логотипом очередной рок-группы, которую она, скорее всего, даже не слушает, поверх неё вязаная кофта с перламутровыми пуговицами, а сверху бесформенный вязаный кардиган цвета засохшей горчицы, с оторванными карманами. И, конечно, её любимые пушистые розовые тапочки.

Стилем эта пожилая женщина не обладает, но не мне судить. Я не стирала свою одежду уже несколько месяцев.

— Добрый вечер, Неола, — решаюсь я наконец прервать неловкую тишину, продолжая рассматривать её кардиган.

Её карманы чем-то набиты, и я подозреваю чем. У неё странные привычки, например, воровать чужую почту, а после ругаться с соседями, что вся почта приходит ей в квартиру, и требовать компенсацию за моральный ущерб.

Все соседи знают о её нелепых махинациях, но никто не решается с ней спорить.

— Лисандра, — озабоченно говорит она. — Почему ты не ухаживаешь за своим шрамом? Посмотри, как он оброс рубцами! — Всплескивая руками, она тянется к моей шее, отчего я резко отскакиваю от неё.

Что-то в выражении моего лица напугало её, и она резко переводит тему, с важным видом поправляя свои седые волосы, выбившиеся из-под платка. Ещё одна изюминка Неолы — она считает, что носить разноцветные платки, завязывая их высоким хомутовым узлом, очень модно. Может быть, это и правда так, но её образ целиком больше напоминает безумного Шляпника, съевшего килограмм галлюциногенных грибов.

— Ты так похудела! Неужели это из-за твоего нового ухажёра? Знаю я это чувство! — хитро улыбается, сверкая голубыми глазами. — Влюблённость равна стрессу. А стресс равен похудению. Даже завидую тебе, — каждое её слово смущает и запутывает меня.

— О чём речь? — медленно спрашиваю я.

Она удивлённо на меня смотрит, потом оглядывает подъезд и наклоняется ко мне, заговорщически нашёптывая:

— Ну как же? Паренёк здесь ошивается. Всегда в кепке и в чёрной куртке. Высокий такой и в плечах широкий. Несколько раз уже видела, как стоял возле твоей двери по несколько минут, а потом уходил. — Она переводит дыхание, пока я во все глаза смотрю в её размытое лицо. — Поссорились, да? А теперь он бегает и думает, как бы извиниться? — Она понимающе улыбается.

— Наверное, этот человек ошибся дверью. У меня нет ухажёра, — растерянно говорю я, наблюдая, как её зрачки сужаются, выражая испуг.

— Нет-нет, он точно не ошибся. Я следила за ним через глазок. Вот только пару минут назад приходил, а как ушёл, так я к тебе и постучала. Я хотела тебе раньше сказать, но ты несколько месяцев не открывала дверь, — тараторя, рассказывает она и, сощурив глаза, рассматривает меня, словно проверяя, здесь ли я ещё.

Она пытается меня убедить в том, что у меня есть ухажёр, или запугать? Скорее второе, потому что я чувствую, как ужас поднимается изнутри и захватывает каждую клеточку тела.

Какой-то мужчина стоял уже несколько раз за моей дверью и… и что? Зачем? Мне надо вызвать полицию? Или, может, стоит переехать? Почему этот человек следит за мной?

Задыхаясь, я вталкиваю своё онемевшее тело в квартиру и лихорадочно закрываю все замки. Бегу ко всем окнам по очереди и закрываю шторы.

Липкий страх оседает на коже, вынуждая чуть ли не сдирать кожу ногтями.

Забившись в угол комнаты, я распускаю волосы, делая из них щит.

Никто не обидит меня, пока меня нет.

Закрыв глаза, я чувствую, как улетаю туда, где безопасно.

Я иду по Лондону, которого не существует в реальности. По набережной, где не бывает людей. Здесь только тихая гладь воды, закатное пурпурное небо и я. Здесь нет размытых лиц и проблем. Я чувствую запах типографской краски и озона — так пахнет гроза. Я могу без осуждения зайти в галерею, где висят мои картины, и просто быть.

Это не мечта. Это более реально, чем эта комната. Внутри меня огромный, бесконечный, ветреный Лондон. А снаружи только четыре стены и звон в ушах.

Я могу так сидеть часами, а может, и днями. Время теряет свою ценность. Но возвращение в реальность — самое мучительное. Ненавижу ощущать вес костей. Слышать скрип половиц у соседей. И снова понимать, что я заперта в этом теле.

Развлекая себя, я могу подойти к окну и наблюдать за людьми. За тем, как они смеются и идут по своим делам. Мир всегда спешит, но зачем? Жизнь бесконечна, перерождение неминуемо.

Самое печальное в моей жизни — это то, что я не вижу людей. Я не могу сполна оценить их внешность, насладиться красотой. Я больна, но чем? Никто до конца не знает.

Мне кажется, я забыла, как выглядит целое лицо, даже моё. Обрывки улыбок, цвет глаз или перелив цвета волос — вот что мне доступно. Это как бесплатная подписка на магазин, но открывается весь каталог только после покупки платной.

Мне страшно выходить наружу. Не потому, что я боюсь машин или преступников. Я боюсь, что выйду, и мир окончательно распадётся для меня на мазки. Боюсь, что дойду до угла, сяду на лавочку, и никто не отличит меня от грязи на ней.

Отложив слова Неолы на второй план, я подползаю к тумбочке возле матраса вместо кровати и зажигаю свечу.

Тени красиво играют на стене, окутывая меня тёплым одеялом. Рой мурашек скользит по рукам и животу. Тени — это мои друзья, навещающие каждую ночь. Те, кто не отвернутся первыми, пока это не сделаю я.

Мне нравятся ночи, потому что все границы стираются. Я больше не Лисандра, не женщина и не художница. У меня нет болезни и страхов. Я просто точка в пространстве.

Сознание медленно растворяется, как краска в скипидаре, но желудок напоминает о том, что я всё-таки биологическая машина, требующая подзарядки в виде настоящей еды.

Сходив и выпив ещё воды из ладоней, я падаю, раскинув руки, на матрас.

Он продавлен, в нём чувствуется форма моего тела, и я не чувствую себя одинокой. Кажется, будто он меня обнимает. Рядом с ним всё, что нужно для моего подобия жизни: стопка книг, которые я так и не смогла прочесть из-за своей рассеянности, пепельница, хотя не знаю зачем. Курю я очень редко, ведь просто забываю об этом, да и желания нет ходить в магазин за сигаретами. Пустой стакан с засохшим на дне налётом, телефон с разбитым экраном после разговора с мамой и пауэрбанк, который постоянно разряжен.

В идеальном мире я бы проснулась с утра и пошла в свою галерею, выпила настоящего кофе и улыбалась бы красивым людям.

Меланхолично взглянув на свои работы на стене, я прикусываю палец, чтобы не уснуть.

На стенах висят клочки бумаги, изрисованные карандашом. То тут, то там наброски силуэтов и попыток нарисовать лицо. Рисунки накладываются друг на друга, некоторые сняты и брошены на полу, некоторые приколоты поверх старых. Это моё место — мой мир, который пойму только я.

В углу стоят в ряд изрисованные холсты, на которые у меня ещё были деньги. Масло, акварель, уголь — здесь можно найти всё. Тёмные города, абстракции и всё в тёмных цветах. Серый, чёрный, синий, но кое-где можно найти и алый цвет.

И здесь же, в углу, — мольберт. На нём начатая работа, закрытая тряпкой. Эта работа тяжёлая для меня, я пытаюсь выразить то, что на уме, но не нахожу слов и красок.

Впрочем, я больше не нахожу и смысла рисовать.

Проваливаясь в сон, я открываю глаза уже там.

Длинный коридор, холодный, мокрый пол, по которому я иду босыми ногами. Я не управляю своим телом, могу лишь в оцепенении наблюдать за тем, как оно движется. Страх сковал меня и упрятал в самые недра тела.

Я заранее знаю: если посмотрю в глазок, там кто-то будет.

Я не хочу.

Пожалуйста.

НЕТ.

С той стороны кто-то рвано дышит. По ногам гуляет ледяной сквозняк, но я не могу пошевелиться.

НЕ СМОТРИ.

Умоляя своё тело не двигаться, я проигрываю и смотрю в глазок. Ничего не видно, кроме размытого стекла глазка.

Удар в дверь пугает меня до ужаса, но я продолжаю смотреть в глазок, трясясь всем телом. Потом всё затихает, и я решаюсь прислонить ухо к двери, вслушиваясь в тишину.

Но потом дверь начинает ходить ходуном, едва не слетая с петель от неистовых ударов по ней. Ручка бесконтрольно двигается вверх-вниз.

Закричав, я отталкиваюсь от двери и падаю назад. Я лечу вниз сквозь этажи, становясь прозрачной и лёгкой.

Надо мной — окно моей спальни, откуда выглядывает мужской силуэт и улыбается мне белоснежными зубами. Но эта улыбка не добрая, а скорее предвещает зло и кошмар наяву.

Я просыпаюсь с криком, который не выходит наружу. В комнате темно, а я, как парализованная, лежу, прислушиваясь к сердцу. Оно колотится так громко, что мне кажется, будто это стучат в дверь.

С тех пор прошло два дня. Или три? Я потеряла счёт.

Паранойя — это не когда ты боишься того, чего нет. Паранойя — это когда твой собственный мозг начинает работать против тебя, как сломанный граммофон, который играет одну и ту же пластинку снова и снова, пока игла не протрёт дыру.

Даже сейчас, сидя в тёмной ванной, я вроде бы в безопасности, но всё равно слышу шаги в коридоре. Их нет на самом деле, их не может быть, потому что я закрыла двери и окна на щеколду. Но я слышу мягкие, крадущиеся шаги возле моей двери. Они идут от лестничной клетки к моей двери. Останавливаются, затихают, потом удаляются. И снова возвращаются.

Я сильнее стискиваю свои колени, вдавливая их в свои рёбра, спрятавшись в волосах, но всё равно не чувствую себя в порядке.

Самое страшное — это не человек у моей двери. Самое страшное — это то, что я перестаю понимать, где заканчивается моё искажение реальности и начинается реальный мир. Если я не могу доверять своим глазам, своему слуху, своей памяти, то чем мне защитить себя? Может, этого человека на самом деле нет? Может, Неола ошиблась? Или это просто мужчина, ошибившийся дверью?

Несколько раз?

А может, он стоит сейчас за дверью и ждёт моих действий?

Он проиграет, потому что я не собираюсь ничего предпринимать. Я буду ждать следующий и следующий день, пока ему не надоест. Я терпелива.

Я смогу убедить себя, что всё в порядке. Сделаю себе растворимый кофе и сделаю вид, что ничего не случилось.

Но пугает меня то, что я потеряла тишину. Она стала для меня самым громким криком, потому что в тишине появляется он.

Белый дом

Серое небо закрывает солнце. Кажется, даже в солнечный день свет сюда не добирается, будто не хочет тревожить тех, кто давно перестал ждать от жизни чего-то хорошего.

Выглянув вниз, замечаю сваленные в кучу переполненные мусорные баки, издающие зловонный запах.

Дом напротив точная копия моего дома, словно его близнец, стоящий по другую сторону улицы. Они расположены слишком близко друг к другу, поэтому я могу без труда рассмотреть, что происходит в чужих окнах.

Но если я могу видеть его, значит, и он может видеть меня?

Вздрогнув, я сильнее кутаюсь в шаль и сажусь на подоконник, закуривая.

Я решила для себя, что не буду бояться этого человека. Его может и не существовать. Я смогу защитить себя: если услышу его за дверью – сразу позвоню в полицию.

Но какова вероятность того, что полиция мне поверит? Я не выхожу на улицу, у меня нет знакомых. То, что у меня появился преследователь, довольно странно. Так не бывает.

Да?

Шикнув от боли, я резко разжимаю ладонь, которую всё это время неосознанно сжимала.

— Неола спятила, вот и всё.

Пожав плечами, дрожащей рукой я делаю последнюю затяжку и выбрасываю окурок в окно.

Единственным источником света в этом забытом богом месте остаётся одинокий фонарь. Его изящная чугунная стойка и характерный изгиб над верхушкой выдают классический английский стиль, однако в нём не осталось и капли былого величия. Фонарь пугающе мигает: тёплый жёлтый свет гаснет, погружая переулок в непроглядную тьму, а через секунду вспыхивает вновь, вырывая из тени глухие стены с граффити — следы запустения этого лондонского гетто.

Всё-таки в этом есть своя романтика: в темноте появляется красота, которую дневной свет стирает. Всё самое гадкое, мерзкое и скрытое вылезает наружу. Это как заглянуть человеку под кожу и увидеть всю его суть.

Плач ребёнка из чьей-то квартиры вызывает рой противных мурашек по коже. Проведя пальцами по предплечью, ощущаю мелкие неровные рубцы. Эти маленькие выпуклости складываются в картину чего-то сломанного.

По мере того, как плач усиливается, я начинаю сходить с ума. Зачем люди заводят детей в таком убогом месте?

Ругая себя за эти мысли, я слезаю с подоконника и задвигаю шторы. Ненавижу дни, когда я в сознании: я слишком раздражительна, слишком слаба, слишком… Всё становится слишком.

Жужжание телефона доносится из кучи вещей на полу. Я лениво разгребаю её ногой и почти сразу нахожу телефон. Экран показывает мне четыре часа вечера и два процента батареи.

Мне надо срочно придумать, как оплатить счета, иначе я останусь без телефона. Больше всего меня удивляет, что он всё ещё держит заряд. Наверное, это из-за того, что я выключала его, пока пропадала.

Скривив губы, я открываю сообщение от Элизабет.

Элизабет: Не забудь что у твоего отца сегодня день рождения. Ровно в девять. И помни мои советы, потому что никто, кроме меня, не будет с тобой нянчиться.

Сжав телефон, я бросаю его на пол, ощущая игольчатую боль в лёгких.

Нянчиться? Она действительно ЭТО написала? Это последнее, что она делала в своей жизни.

Как она вообще смеет мне такое писать? Я не наносила ей личной обиды, не спорила и была, чёрт возьми, славной тихой дочерью.

— Нет, я всегда была в её глазах дерьмом, и всё потому, что я не такая, как она!

Разгорячившись, я пинаю ногами вещи, пока не спотыкаюсь и не падаю на них. Гнев уходит слишком быстро, оставляя после себя чувство вины и стыда. В груди продолжает расти комок боли.

Эти два чувства въелись мне в кости с самого детства, потому что со мной что-то не так.

Мама просит меня быть нормальной, но как я могу быть той, кем не являюсь? Нет, я не считаю себя особенной. Скорее, я бы сравнила себя со скучным чёрным кирпичом в серой, скучной каменной кладке.

Сжавшись в комок, я укрываюсь первой попавшейся под руку вещью — футболкой — и кусаю своё колено, забавляясь тем, как на коже появляются следы зубов.

Дотянувшись до телефона, захожу в интернет-магазин и начинаю листать каталог подарков. Всё выглядит нелепо — слишком нелепо, чтобы дарить такое человеку вроде моего отца.