Экономическая наука. Очерки интеллектуальной истории

1.5. Экономика и этика

Вопрос о соотношении экономики и этики – одна из давних проблем философии экономики. В конце XIX в. она была предметом особенно острых дискуссий. Г. Шмоллер и другие представители исторической школы экономики рассматривали экономику как часть культуры народа, полагая, что в основании экономических явлений лежат этические нормы, от обсуждения которых наука не может и не должна уходить. Их главный оппонент К. Менгер, не отрицая принадлежность экономики «этическому миру», настаивал на том, что и в этой области возможно точное, не зависящее от мнений людей, знание, что его характер и достоверность не должны отличаться от точного естественно-научного знания.

Пытаясь примирить противоборствующие стороны, Д. Н. Кейнс предложил решить проблему соотношения экономики и этики путем уточнения классификации экономического знания. Деление политической экономии на науку и искусство (Дж. С. Милль) он дополнил делением самой экономической науки на две части: позитивную («совокупность систематических знаний, относящихся к тому, что есть») и нормативную («совокупность систематических знаний, относящихся к тому, что должно быть, и потому имеющих своим предметом идеальное, как нечто отличное от действительности»). В то время как позитивная экономическая наука занята «поиском закономерностей (uniformities)», a нормативная наука – «определением идеалов», искусство экономики отвечает за «формулировку предписаний» [Кейнс, 1899, с. 27–28][11].

Точка зрения, что позитивная экономическая теория описывает существенные черты того, что есть, и потому не зависит от ценностей, вскоре завоевала популярность среди экономистов. Более того, она стала нормой, и на ее основании была подвергнута критике утилитаристская идея, взятая на вооружение экономико-политической доктриной маржинализма (особенно британского)[12]. В соответствии с последней дополнительная единица дохода богачу приносит меньше полезности, чем такая же единица дохода бедняку. Из этой доктрины прямо следовало, что меры государственной политики по смягчению неравенства в доходах увеличивают суммарную общественную полезность. На первый взгляд может показаться, что такой вывод – прямое следствие принципа предельной полезности, утверждающего, что с ростом количества данного блага (или дохода) в распоряжении отдельного индивида полезность для него от каждой дополнительной единицы этого блага падает. Критики обратили внимание на то, что принцип предельной полезности относится к каждому индивиду в отдельности, тогда как утилитаризм распространяет его на межличностные сравнения полезностей. Такую процедуру невозможно проверить эмпирически и, соответственно, нельзя считать научной [Роббинс, 2012, с. 116–117]. Допущение, что полезности разных людей соизмеримы, имеет нормативный, ценностный характер.

Взамен, в качестве ценностно нейтрального критерия выбора наилучших экономических решений, был выдвинут знаменитый критерий Парето-улучшений, согласно которому одно состояние лучше другого только при условии, что оно лучше хотя бы для одного члена общества (по его индивидуальной шкале предпочтений) и ни для кого из членов общества не хуже (по их индивидуальным шкалам предпочтений). Критерий Парето определяется на модели общего экономического равновесия для совершенно конкурентной экономики. Фактически он ранжирует состояния экономической системы по степени их приближения к состоянию равновесия. Межличностных сопоставлений полезностей для этого и в самом деле не требуется.

Но следует ли отсюда, что критерий Парето сделал оценки экономистов вполне объективными, избавил их от этической «нагруженности»? И «да», и «нет»! Проблема в том, что точкой отсчета при использовании этого критерия служит сложившееся на данный момент распределение ресурсов между членами общества. Экономическая теория благосостояния, частью которой является критерий Парето, устанавливает, что при заданных предпосылках каждому исходному распределению ресурсов соответствует состояние равновесия, и это состояние Парето-оптимально, т. е. при его достижении никакие Парето-улучшения уже невозможны. Но та же теория благосостояния утверждает, что Парето-оптимальное состояние не единственно и что, в частности, свои Парето-оптимумы должны иметь и система с уравнительным распределением ресурсов, и система, в которой первоначальное распределение ресурсов в высшей степени поляризовано.

Таким образом, критерий Парето сам по себе – как инструмент сравнения состояний системы в интервале от исходно заданного до равновесного – этически нейтрален. Иначе обстоит дело с применением этого критерия в конкретных условиях. Тот, кто использует принцип Парето-улучшений, должен отдавать себе отчет в том, что тем самым неявно он выражает согласие с исходным распределением ресурсов в качестве отправной точки анализа. Такое согласие (или, соответственно, несогласие) и есть акт этического выбора, основанный на определенных ценностных установках.

В этом отношении обращение к принципу Парето-улучшений как критерию оценки экономических изменений не освобождает экономиста от бремени этического выбора. Ценность критерия лишь в том, что он более четко очерчивает область такого выбора. Именно дискуссии вокруг теории Парето-оптимальности позволили лучше осознать этическую природу утилитаристской доктрины межличностных сопоставлений с ее возможными уравнительными выводами, равно как и консервативную ценностную установку, скрытую в доктрине Парето-улучшений. Это стимулировало поиск новых подходов к этическим основаниям распределительной политики, среди которых особый интерес для экономистов представляет теория справедливости американского философа Джона Ролза (1996).

Теория Ролза – яркий пример нормативной концепции. Но в ней тесно взаимосвязаны этические и экономические аргументы. Ролз апеллирует к ценностям, понятным человеку современного западного общества, и стремится выработать на их основе такие принципы общественного устройства, которые бы разрешили вечную проблему сочетания социальной справедливости и экономической эффективности.

Первое условие справедливого общества, по Ролзу, – равное право каждого на свободу, совместимое с таким же правом для других. Вместе с тем Ролз исходит из того, что полностью устранить социальное неравенство между людьми невозможно, и разделяет мнение, что уравниловка подрывает стимулы к активной и эффективной деятельности.

В поисках разумного ценностного компромисса Ролз предлагает взглянуть на проблему с необычной гипотетической точки зрения, которую он называет «начальной позицией». Это позиция человека, которому не дано знать его предстоящую жизнь (она скрыта «завесой неведения»), но дано определить тип общества, в котором эту жизнь предстоит прожить. В этой позиции все равны в своем незнании будущего, и это дает возможность каждому быть одинаково рациональным и взаимно бескорыстным. Тем самым открывается путь к соглашению о принципах свободного и справедливого общества.

Согласно Ролзу, в такой ситуации каждый рациональный человек, сознающий, что он не защищен от угрозы оказаться на дне жизни, предпочтет снизить до минимума тяготы подобной судьбы и выскажется за такое социальное устройство, которое предусматривает максимально возможную поддержку для обездоленных. Так, Ролз подходит к принципу, который стали называть принципом ролзианской справедливости. В соответствии с этим принципом допустимым считается только такое неравенство, которое «максимизирует минимум», т. е. тот уровень доступности основных благ, который обеспечивается наиболее обездоленной части общества. По критерию Ролза, несправедливым окажется не только общество, где улучшение положения сильных членов общества не ведет одновременно к улучшению положения слабых. Той же оценки заслуживает и общество, где неравенство компенсируется в такой мере, что подрываются стимулы сильных членов общества к активной деятельности, и обездоленные тем самым лишаются потенциального источника средств, необходимых для их поддержки.

До сих пор речь шла об этически значимых последствиях экономических процессов, в особенности связанных с распределением общественного богатства и доходов. Но этические нормы встроены и в само экономическое поведение. Начиная с Адама Смита, экономисты строили свои рассуждения на предположении, что человек ведет себя эгоистично (во всяком случае, в хозяйственных делах), но все же цивилизованно, в соответствии с принятыми культурными нормами (не допускающими, например, прямого насилия, обмана, вероломства и т. д.). Так, выше отмечалось (раздел 1.3.2), как важна для экономического процветания атмосфера доверия в деловых отношениях. Доверие необходимо для стабильного функционирования кредитно-денежной системы; оно экономит время и снижает издержки при заключении деловых контрактов и т. д.

К сожалению, предпосылка о благонамеренном поведении экономических агентов не всегда соответствует действительности. Появление в арсенале экономической теории такого понятия, как «оппортунистическое поведение», ознаменовало собой отказ от этой предпосылки. Современный «экономический человек» может заниматься вымогательством, скрывать важную информацию, нарушать принятые обязательства, отлынивать от работы и т. д. Это, в свою очередь, предполагает ответные действия со стороны контрагентов: надзор за ходом выполнения контрактов, премии за добросовестную работу, судебные тяжбы и др. Из чего следует, что уровень деловой и трудовой этики в обществе имеет прямые экономические последствия: влияет на уровень издержек производства и, следовательно, на конкурентоспособность продукции на рынке. Значимость этого фактора нетрудно оценить по расходам современных российских фирм на охранные службы. Не менее известный факт – обратная зависимость инвестиционной привлекательности стран и регионов от степени коррумпированности местных чиновников.

Вопрос о том, на какое поведение – благонамеренное или оппортунистическое – следует ориентироваться в теоретическом моделировании экономических явлений и практике институционального реформирования, высвечивает еще одну грань в отношениях экономики и этики. Оказывается, что это не только вопрос факта, – какой тип поведения преобладает. Это еще и вопрос ценностной установки: что́ исследователь, или законодатель, считает нормой, а что́ – отклонением от нее. Неоднократные эмпирические исследования зафиксировали общую закономерность: когда законодатель не доверяет рядовому гражданину, заранее предполагая за ним склонность к неблаговидным действиям или неспособность к осознанию общественных интересов, рядовые граждане имеют тенденцию подстраиваться под такое отношение со стороны властей и снижать свой уровень гражданской ответственности [Frey, 1997]. Нечто подобное наблюдается и в академической среде: по данным обследований, студенты-экономисты устойчиво демонстрируют больший эгоизм и меньшую склонность к кооперации, чем студенты других специальностей [Хаусман, Макферсон, 2011, с. 118]. Судя по всему, эгоизм как норма в теории становится оправданием эгоизма как нормы жизни!

Особую роль ценностная компонента играет в концепциях, которые выше были названы «большими теориями», т. е. теориях, обобщающих масштабные и, как правило, уникальные исторические процессы. Предметная область «больших теорий» – экономика как целое и долгосрочные траектории ее эволюции. Их функция – интерпретация и оценка фактов и явлений, особенно новых, характеризующих долгосрочные тенденции развития экономической системы. В этом смысле «большие теории» – это не «чистая» наука. Это теория, привязанная к историческим реалиям. По выражению Дж. Хикса, «экономическая наука находится на границе науки и истории» [Hicks, 1979, p. xi, 4, 38].

В социально-экономическом познании, в отличие от естественно-научного, существенное значение имеют единичные и даже уникальные явления и процессы. При изучении этих явлений стандартные методы анализа, опирающиеся на формально-логические обобщения, не подходят. На роль и специфику познания таких явлений обращали внимание экономисты разных научных направлений. Так, лидер поздней исторической школы Артур Шпитгоф ратовал за «гештальт-теории», методолог Бенджамен Уорд – за «систематические истории», лидер неоавстрийской школы Фридрих Хайек и традиционные институционалисты Чарлз Уилбер и Роберт Харрисон – за «структурные модели», эволюционисты Ричард Нельсон и Сидни Уинтер – за «оценочные теории». В каждом случае речь шла об определенных схемах описания, способных фиксировать значимые признаки сложных социальных явлений (объектов) или процессов (ситуаций), т. е. об определенной типологической характеристике этих явлений и процессов. Фактически это были новые вариации на тему, впервые поднятую Максом Вебером.

Согласно М. Веберу, обществоведам приходится пользоваться особым видом научных понятий, которые он назвал «идеальными типами». Это понятия, которые специально конструируются исследователем на основе наблюдений изучаемого объекта и служат внутренне согласованной «интерпретативной схемой» для осмысления такого объекта в его конкретности.

«Большие» теории правомерно рассматривать в качестве специфического слоя знания, связанного с разработкой типологий социально-экономических систем и моделей типологически однородных экономических ситуаций. Такие концептуальные структуры способны интегрировать целые комплексы базовых экономических закономерностей, облегчая прикладные разработки по диагностике конкретных экономических систем и хозяйственных ситуаций, а также институциональному дизайну. Научная ценность типологий и моделей данного класса во многом зависит от способности исследователей выделить наиболее устойчивые и в то же время практически значимые признаки соответствующих объектов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

«Человеческое общество, рассматриваемое с абстрактной и философской точки зрения, можно сравнить с огромной машиной, правильные и согласованные движения которой дают массу полезных результатов» [Смит, 1997, с. 305].

2

Ср. с разграничением вещного и акционного рядов у Н.Д. Кондратьева [Кондратьев, 1991, с. 88–89].

3

В дискуссиях конца XIX в. этот момент четко зафиксировал один из ведущих английских экономистов и философов того периода Генри Сиджвик: «…“Законы”, которыми занимается экономическая наука, – это прежде всего законы, определяющие экономические величины – общий объем богатства, его ежегодный прирост, относительные ценности его различных элементов, доли в этом богатстве экономических классов, участвовавших в его производстве… Вовсе не защита естественной свободы, а именно вклад в понимание того, чем определяются эти величины, составляет, по мнению экономистов, главную заслугу Адама Смита и определяет его место в истории развития экономической науки» [Sidgwick, 1962, p. 82].

4

Примеры, которыми Милль иллюстрирует эту мысль, однозначно указывают на то, что речь идет о естественных (материальных) факторах, ограничивающих рост богатства (убывающее плодородие земли, удельный вес производительных затрат в совокупных расходах и т. д.). Ссылка на закон убывающего плодородия особенно показательна, ибо ранее – в методологическом очерке – он фигурировал как особый случай. Милль называл его «истиной, которая принадлежит по праву естественным наукам, но которую политическая экономия заимствует и включает в число своих собственных истин» [Милль, 2007, с. 998].

5

По оценке нобелевского лауреата Джона Хикса, Г. Торнтону принадлежит «лучший анализ действия кредитной системы в сравнении с тем, что было сделано кем-либо из старых экономистов. Как теория для краткосрочного периода, этот анализ может быть переписан в форме, весьма близкой к Кейнсу» [Hicks, 1967, p. 164].

6

Предельно заостренная формулировка этого парадокса принадлежит лауреату Нобелевской премии по экономике Герберту Саймону, сравнившему человеческое поведение с муравьиным: «В том, что касается принципов своего поведения, муравей весьма прост. Кажущаяся сложность его поведения… в основном отражает сложность внешней среды, в которой он функционирует. <…> В том, что касается принципов своего поведения, человек весьма прост. Кажущаяся сложность его поведения… в основном отражает сложность внешней среды, в которой он функционирует» [Саймон, 1972, с. 35–36].

7

В этом «эмпирические априористы» отличались от «рационалистического априориста» Людвига фон Мизеса – единственного известного экономиста, отрицавшего необходимость какой-либо верификации предпосылок экономической теории и полагавшего постулаты рационального поведения синтетическими априори [Klant, 1994, р. 69, 75].

8

Характерным воплощением этой установки служит теория выявленных предпочтений Самуэльсона, с помощью которой он стремился избавить экономическую теорию от ненаблюдаемых сущностей, таких как полезности и субъективные потребительские предпочтения. Взамен он предлагал ограничить анализ операциональными сравнениями стоимостных величин, которые потребители затрачивают на покупку разных товаров. Эта информация при рациональном поведении потребителей делает их субъективные предпочтения эмпирически наблюдаемыми, выявляет их.

9

Так, нереалистичность гипотезы – условие как минимум недостаточное для ее эвристической значимости. Скажем, гипотеза максимизации убытков как целевой функции фирмы была бы куда более нереалистичной, чем общепринятая, но вопреки критерию Фридмена вряд ли имела бы шанс оказаться более важной [Maki, 2003, р. 498].

10

См., напр., энциклопедическое «Руководство по экономической методологии» – Handbook of Economic Methodology / J. Davies, W. Hands, U. Mäki (eds). Cheltenham: Edward Elgar, 1998; компендиумы тематических обзоров: Elgar Companion to Economics and Philosophy / J. Davis, A. Marciano, J. Runde (eds). Cheltenham: Edward Elgar, 2004; Foundations of Positive and Normative Economics. A Handbook / A. Caplin, A. Schotter (eds). Oxford: Oxford University Press, 2008; Oxford Handbook of Philosophy of Economics / D. Ross, H. Kincaid (eds). Oxford: Oxford University Press, 2009; Elgar Companion to Recent Economic Methodology / J. Davis, W. Hands (eds). Cheltenham: Edward Elgar, 2011; Philosophy of Economics / U. Mäki (ed.). Amsterdam: North Holland, 2012; Modern Guide to Philosophy of Economics / H. Kincaid, D. Ross (eds). Cheltenham: Edward Elgar, 2021; Routledge Handbook of Philosophy of Economics / C. Heilmann, J. Reiss (eds). New York; London: Routledge, 2022; трехтомная антология: The Philosophy and Methodology of Economics. Vols 1–3 / B. Caldwell (ed.). Aldershot: Edward Elgar, 1993; учебные пособия: Blaug M. The Methodology of Economics, or How Economists Explain. Cambridge: Cambridge University Press. 1980, 1992 (рус. пер.: Блауг М. Методология экономической науки. M., 2004); Mouchot С. Methodologie Economoque. Paris: Hachette, 1996; Hands W. Reflection without Rules. Economie Methodology and Contemporary Science Theory. Cambridge: Cambridge University Press, 2002; Boumans M., Davis J.B. Economic Methodology. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2010; Reiss J. Philosophy of Economics: Contemporary Introduction. New York; London: Routledge, 2013; Maas H. Economic Methodology: Historical Introduction. London; New York: Routledge, 2014.

11

Согласно Д.Н. Кейнсу: «Возможность изучать экономические закономерности, не вводя нравственной оценки явлений и не формулируя практических предписаний, представляется настолько ясной без доказательств, – если только вопрос с самого начала поставлен правильно, – что трудно по этому поводу сказать что-либо, что не было бы общим местом [Кейнс, 1899, с. 31].

12

Доктрина утилитаризма восходит к концепции «арифметики счастья» Иеремии Бентама (1780), который поставил задачу совершенствования законодательства в интересах «наибольшего счастья наибольшего числа людей». Для этого Бентам предлагал ввести определенные правила подсчета полезности, с помощью которых можно было бы количественно оценить воздействие любых мер социально-экономической политики государства на всех граждан страны [Бентам, 1998].