Мои учителя

Вообще попытка разобраться с самим собой почти в конце жизни заслуживает одобрения или уважения, кому как нравится. Есть ли в этом нужда? Не знаю. Наверное, это бессмыслица – зачем и кому оно нужно? Ничего не исправишь, не станешь другим, не научишься быть умнее, талантливее, мудрее. Поздно, слишком поздно. И тем не менее хочется подвести хоть какой-то итог, понять, что просвистал, чего не понял. Может быть, в назидание другим. Или понять и еще раз сделать себе некий упрек – вот-де цена твоему вниманию, твоей глубине и серьезности. Вот она, расплата за самоуверенность, самодовольство, претенциозность, желание показать себя большим, чем ты есть на самом деле.

Здесь есть своя польза – возможно, хоть и поздно, но я все-таки пойму про себя какую-то последнюю правду, последние усилия окажутся плодотворными, и мне удастся узнать свою истинную цену, перестать обманываться и тешить себя иллюзиями. Надо постоянно очищать себя и свою совесть от никчемушной гордыни, ведь так?

И потом, существует некая преемственность, таинственная связь, не всегда объяснимая словами, между людьми, которых ты выбрал сам или которых бог послал тебе в назидание или предупреждение. И есть громадная благодарность этим людям за их уроки, иногда жестокие и суровые, иногда благодетельные и плодотворные.

Легко, без лишних мудрствований, вспомним тех, кто впечатлил, остался в памяти, открыл что-то ранее неведомое…

Тверь – сравнительно небольшой и уютный городок, он расположился на верхней Волге. Где-то в глубине тверской губернии Волга и берет начало, что составляет предмет некоторой гордости для обитателей этих мест. Когда-то его переименовали в Калинин в честь козлобородого всероссийского старосты и даже установили в память о нем скульптуру в центре города. Громоздкая и достаточно нелепая скульптура перекрывала вид на очаровательный Путевой дворец, построенный Казаковым для императрицы Екатерины. Потом монумент снесли, дворец отремонтировали, и теперь его снова можно созерцать во всей красе. Время некоторым образом делает свое дело.

Среди прочих достопримечательностей города нужно упомянуть и Педагогический институт – несколько старых полуразрушенных зданий, этакое академическое каре в самом центре города. Что-то вроде студенческого кампуса на советский манер. Узкие деревянные лестницы, скрипящие от старости, грубо выкрашенные полы, маленькие комнатки аудиторий. Тут же в одном из учебных корпусов на верхнем этаже помещалось общежитие, откуда по первому звонку вываливалась студенческая братия, состоявшая в основном из крепко скроенных девиц, обитательниц сельских районов. В целом этот вуз в то время представлял собой что-то вопиюще провинциальное, невероятное, неведомо как сохранившееся. И профессура была подстать этому могильному кургану – старческая, поношенная, помятая дремучей жизнью в этом стоячем болоте.

По стечению обстоятельств я имел честь быть некоторое время студентом этого храма науки на факультете, торжественно именуемом историко-филологическим. Там сразу обучали и истории, и филологии. Предполагалось, что выпускник мог объяснить детям, к примеру, революционный пафос повести М. Горького «Мать» и параллельно внятно рассказать им о победе русского оружия в вой не 1812 года. Советская система торжествовала и в педагогике – экономика должна быть экономной. Нечего тратить время и деньги на раздельное обучение – не университет, чай!

Так и текли дни, монотонные, похожие один на другой. Мы слушали невнятный бубнеж профессора старославянского языка (и такое было в программе обучения! Зачем, кому он мог понадобиться? Но так уж повелось). Приходил и тряс медалями преподаватель марксизма-ленинизма, пытавшийся объяснить нам невнятицу «великой работы» Ленина «Материализм и эмпириокритицизм». Все бы ничего, вот только сравнить было не с чем, все казалось нормой в этом застывшем во времени государстве. Но однажды в коридоре я лицом к лицу столкнулся со странным человеком, видимо, тоже перебегавшим из одной аудитории в другую.

Интерлюдия 1

Неожиданная история. Арон Яковлевич Гуревич

Молодой, с пышной кудрявой шевелюрой, очень привлекательной внешности, как сказали бы мои однокурсницы, он был в отличном костюме явно иностранного пошива, в прекрасной обуви на каучуке (тогда это был самый последний крик моды), с вместительным портфелем желтой кожи тоже какой-то не нашей выделки, в несколько ярковатом, я бы даже сказал несколько вызывающем галстуке, на который весьма болезненно реагировало наше Пошехонье. Оно реагировало не только на галстук. Стремительный, с веселыми глазами, он разительно, вопиюще отличался от наших педагогов в тяжелых габардиновых костюмах, из-за которых они походили на угловатые громоздкие шкафы. Что за наваждение? Откуда взялся у нас этот обаятельный и легкий человек? Кто он такой? Загадка скоро разрешилась. Кандидат исторических наук, бывший преподаватель Московского университета Арон Яковлевич Гуревич. По дошедшим до нас слухам он был сослан в Тверь за какие-то свои то ли речи, то ли действия, не соответствующие университетскому статусу. Там явно была какая-то идеологическая подоплека. Нежданно-негаданно мы получили подарок. Так я повстречал на своем пути первого и важного учителя.

Когда думаешь о подобных поворотах судьбы, кажется, что в такой случайности есть какая-то странная закономерность. Словно что-то уже было предопределено, и ты попал в нужное время в нужное место. Правда, и место и время были несколько тяжеловатыми. Но нужно только потерпеть, подождать, и все случится, сложится, произойдет. В путанице еще неоформленной жизни надо найти свою ниточку, потянув за которую ты сможешь определить, что тебе нужно прежде всего. И вот, кажется, ты потянул свою ниточку!..

Он был специалистом, кажется, по земельному праву Скандинавии XIV–XV вв. Нам он читал курс истории Средних веков. На его занятия в аудиторию набивалась тьма народу, разве только на потолке не висели. Что приводило людей на эти лекции? Бог с ним, с этим земельным правом Норвегии XIV в. Важно было услышать живой голос, живой рассказ о чем-то совершенно неведомом, так удачно сдобренный шутками, юмором, неожиданными комментариями. Нам открывался мир острого мышления, сопоставлений, парадоксальной логики, личного присутствия в этой исторической дали.

Ему отвели немного часов, а материала было выше крыши. Поэтому его лекции проходили с невиданной скоростью, он успевал за академическую пару изложить серьезный отрезок средневековой истории Франции, Англии или все той же Скандинавии. Сначала мы пытались за ним записывать, но плотность изложения материала была настолько высокой, что ты откладывал ручку в сторону и, открыв рот, с изумлением внимал истории какого-нибудь Карла Смелого или Людовика Красивого. При этом Средневековье излагалось не строго и академично по отдельным странам и периодам, оно разворачивалось как многоцветная, динамичная, суровая и потрясающе увлекательная картина противоречивого времени, пронизанного конфликтами, обскурантизмом и рождением нового видения мира.

Первый и важный урок: время – не плоское прямолинейное движение и не затхлое стоячее болото, в котором мы очутились, но неоднородный, многослойный поток. Оно не существует отдельно от человека, оно проживается и выражается им. Вот это обретение сухой академической наукой человеческого лица и было большим, поражающим воображение открытием. Позднее, уже занимаясь театром, я сформулировал для себя достаточно простой тезис: жизнь человека во многом выражается в истории, в его глубоко личной истории. А уж какую форму обретет эта история, зависит от твоих способностей и мышления, по возможности свободного от догм и обязательных правил.

Он приезжал из Москвы на несколько дней. На это время ему предоставляли в общежитии голую комнату с двумя стульями, столом и кроватью. Педагогический состав переносил его с трудом, но он, кажется, не замечал этого. Конечно, он все понимал, конечно, ему было очень нелегко в нашем захолустье, и он со всей страстью боролся с этой всепоглощающей энтропией. Только сейчас я осознаю, что такое настоящая творческая энергия и педагогический дар, а тогда мы были захвачены его темпераментом и жаждой познания. Немного стыдно за свой пафос, но иначе не скажешь, ведь передо мной начинал открываться совсем другой мир, совсем другие законы существования.

Судите сами. Вот Гуревич предлагает желающим создать некий кружок, или сообщество, или компанию по изучению французского импрессионизма! Никакого отношения к учебной программе это по определению не имело. Конец пятидесятых годов, страна только начинала просыпаться и очухиваться от жестокой сталинщины. Какой импрессионизм может быть в этом Пошехонье?! А он привозил нам роскошные альбомы – Мане, Моне, Дега, Ренуар… Глаза открывались, появлялось новое зрение! Тут же посыпались доносы – какие-то подозрительные собрания, какая-то кружковщина с чуждым запашком. Импрессионистов пришлось прикрыть. Появилось другое. Арон Яковлевич привез толстенный том новых документов по Французской революции 1789 года, изданных во Франции под редакцией крупного французского историка А. Собуля, с которым он был знаком, и предложил нам выбрать определенный период, перевести документы на русский язык и сделать доклад на основе изученного! Это было оглушительно и на первый взгляд неподъемно. Он обещал помочь с переводом. Сам-то он владел то ли пятью, то ли шестью языками. Я немного знал французский и решил попробовать взяться за тему «Жак Ру и клуб „бешеных“». Доклад я сделал, как смог. Его даже послали на какой-то конкурс.

Не уверен в исторической значимости моего труда, но сама идея не пользоваться вторичным и третичным изложением материала, а пытаться идти по первопутку, самому открывать изгибы и тайны истории, очень меня привлекла. И другое впечатлило – нет ничего невозможного или запретного. Надо хотеть и уметь рисковать, пробовать это невозможное, не питаться с чужой руки, а по возможности самому мостить свою колею. Возможно, самое острое впечатление от этой работы и от этого человека – головокружительное ощущение внутренней свободы…

Он вернулся в Москву. Его восстановили на кафедре. Он приобрел имя, стал крупным и широко известным медиевистом. Написал несколько прекрасных исторических монографий, издал поразительно интересную книгу о средневековой культуре в самом широком разрезе – а он умел взглянуть на историю широким взглядом эрудита и философа, – и эта книга была увлекательной для самого широкого круга читателей. Она показывала эти самые Средние века не мрачным, угрюмым временем темноты и невежества, а как совершенно новый, стремительный поворот культуры к новым выразительным средствам и способам освоения мира несмотря на все катаклизмы и гримасы общественной жизни.

Он ослеп, но и в таком состоянии продолжал свою научную и педагогическую деятельность. Он не мог ее бросить. Он был педагогом по призванию. Моя знакомая журналистка, которая с ним дружила, рассказывала, что у него дома постоянно толкались студенты, занятия не прерывались никогда. Она также сообщала, что Арон Яковлевич передает мне приветы и хотел бы встретиться со мной. Я тогда уже жил и работал в Москве. По причине отчаянного зажима – ну что я мог рассказать ему интересного? – или по какой-то другой дурости я все время откладывал этот визит, хотя отчаянно хотелось его увидеть. Вот и дождался – он умер. Никогда не прощу себе этой глупости. А его уже нет…

На всю жизнь останется в памяти вот такая неожиданная картинка: жаркое лето в Твери. Волга в самом центре города. Она обмелела. Засучив по колено брюки, сняв обувь, как и вся детвора, по мелкой воде идет наш совсем еще молодой профессор со своей маленькой дочкой, которую он привез из Москвы, и о чем-то весело с ней разговаривает. Идет на виду у всего города, который высыпал в этот погожий денек на набережную! Вот тебе и академия! Вот тебе и сладкое слово Свобода!..

Все-таки судьба, коли таковая существует, – штука совершенно непредсказуемая. После института в порядке педагогической практики я попал в вечернюю школу рабочей молодежи. Уроки проходили в вечерние часы после работы, когда вымотанные за полный трудовой день половозрелые молодые ребята приходили получать среднее образование. Естественно, их тянуло в сон, и казалось, что невозможно ничего с этим сделать. Головы неумолимо клонились на парту. Все мои красивые слова о могучей и великой русской литературе – а я преподавал литературу – сопровождались деликатным похрапыванием. Осердясь на них и на себя, я на паре уроков громко читал им Маяковского. Некоторых это пробуждало к жизни и даже к некоторому интересу, но после одного из уроков, директор школы, милейший и добрейших человек, мягко объяснил, что мне со всеми этими чтецкими прибамбасами стоит поискать какое-нибудь другое место. Я так и сделал.

Затем я устроился в только что переведенный из Москвы в провинцию Торфяной институт и начал там излагать будущим торфяным инженерам что-то вроде эстетики. На самом деле мне было поручено заняться организацией в институте некого подобия культурной жизни. Так появилась на свет театральная студия, куда пришли влекомые естественным любопытством будущие инженеры. К ним присоединились столь же любопытные индивиды из моей бывшей педагогической альма матер. Вот так и заварилась наша театральная история. Народ был разный. Кому-то это дело приглянулось по-настоящему, кто-то пришел просто потому, что собралась интересная компания. Для дебюта мы выбрали только что опубликованную в журнале «Иностранная литература» пьесу уже достаточно известного чешского драматурга Павла Когоута «Такая любовь». Нас подогревало и то обстоятельство, что эту пьесу поставил студенческий театр МГУ, в столице на него собиралась вся художественная элита. Успех спектакля с неизвестными молодыми актерами и его постановщика Ролана Быкова был невероятный. Очень скоро эти молодые люди стали очень даже известными: имена Аллы Демидовой, Ии Савиной, Всеволода Шестакова были у всех на слуху. Попасть на этот спектакль было невозможно. Тем не менее мы на него пробились, представившись коллегами по театральному делу. Впечатление было весьма сильным. Поднатужившись, выпустили мы и свой вариант. Естественно, ни о каком сравнении говорить не приходилось. Наши возможности по всем статьям были ничтожными. Однако спектакль все же получил какую-то прессу и вызвал некоторый интерес. Я понял – дорога позвала в путь. Пришла пора менять профессию.

Собрав чемоданчик и приготовив в качестве экспликации описание своего спектакля, я двинулся в Москву учиться на режиссера. Никакого понятия о том, что такое ГИТИС, кто и как набирает учащихся, я не имел. Знал только, что в этом институте громадный конкурс и что там работают самые знаменитые театральные люди. Тогда на экзаменах присутствовала вся кафедра режиссуры – за огромным столом, блистая сединами и орденами, восседали знаменитости. Среди них как-то терялась маленькая седоголовая женщина, но именно она тогда набирала свой первый самостоятельный курс. Звали ее Мария Осиповна Кнебель.

Огромный период моей жизни связан с ней – сначала пять лет учебы, затем некоторое количество лет работы у нее на курсе. Время размывает память, стирает подробности и сглаживает остроту впечатлений: как там было на самом деле, что случалось в действительности, а что память видоизменила, расфокусировала?

Что это за штука такая – учеба? Как учить? Чему? Сколько? Когда отпускать от себя учеников? Сегодня я непрерывно задаю себе эти вопросы, поскольку сам занимаюсь педагогикой. Что я получил в свое время от учебы, а чего, может быть, и не добрал по собственной глупости и торопливости? Вопросов тьма. А как решала эти вопросы М. О. Кнебель, мой самый важный учитель?..

Осталось пять толстых тетрадей, подробные записи практически всех ее уроков от начала и до конца. Перелистываю их, перечитываю, и что? Странное впечатление. Вроде все по делу, и в то же время не покидает ощущение, что все некоторым образом стоит на месте. Много повторов, разъяснений одного и того же, одних и тех же терминов, понятий, принципов, законов. Что такое? В чем дело? Ведь не было же такого впечатления непосредственно на ее уроках?

Перечитываю еще и еще все записи и постепенно прихожу к выводу о невероятном, космическом терпении нашего учителя. Начинаю понимать, что эти так называемые остановки диктовались колоссальным нашим невежеством, необходимостью втолковать нам накрепко азы профессии, научить нас ориентироваться в тяжелейшем искусстве режиссуры. К тому же многое я записывал дословно, занося в тетради неизбежный мусор диалогов, когда главное перемешивается со второстепенным и не всегда по ходу занятия удается отличить зерна от плевел. И в этой смеси главного и второстепенного ни в коем случае нельзя упустить первый, главный и в действительности очень простой урок великого учителя: педагогика – это прежде всего терпение, бесконечное, подчас изматывающее, но необходимое как воздух. Без него – никуда! Сейчас я тоже педагог. Только что прошел урок, я разбирал показанные студентами работы. Боже, как мне нехорошо и стыдно за интонацию моего разговора с ними. За что их так уничтожать? Показали слабые работы? Так ведь это ты виноват – не объяснил, не научил, не подготовил. Конечно, можно говорить о наличии или отсутствии способностей у такого-то и такого-то ученика. Но тогда зачем ты его брал? На что надеялся? Видимо, не хватило того самого терпения…

Я видел мало ее постановок. А то, что видел, производило впечатление очень качественной чистой работы, без зазубрин, без острых углов, все профессионально, очень серьезно, с прекрасной игрой актеров. В них как бы торжествовала гармония мудрости, взвешенность, неторопливость суждений и выводов. В Марии Осиповне никогда не было особой дерзости, стремления выломаться из ряда, сделать что-то необычное, дразнящее, будоражащее. Это никак не было свойством ее личности. Она была мудрецом, много видевшим и много пережившим, и знала цену дерзкой выходке. Не это ее привлекало, она говорила только о том, что чувствовала. Ведь многое в жизни ей приходилось скрывать. Театр давал ей возможность что-то приоткрыть, на что-то намекнуть, о чем-то поведать. Она жила в страшное время, которое отпечаталось болью и увечьями на многих судьбах. В таких условиях она работала с той вынужденной осторожностью, которую диктовала эпоха, со всеми проистекающими отсюда проблемами.

Но в данном случае мне интересно прежде всего разобраться в педагогической концепции одного из ведущих мастеров нашего цеха. В том, как она учила нас профессии, как мы взаимодействовали с ней практически ежедневно на протяжении пяти институтских лет, как ее личность формировала нас. Это имеет огромный смысл, так как можно сказать, что она основала свою собственную педагогическую школу, весьма своеобразную, со своими открытиями и ошибками, победами и поражениями. Она была живым человеком и никогда не пыталась стать иконой, долго и трудно искала свою дорогу. И я могу с уверенностью сказать, что она ее нашла. Дорогу очень своеобразную, непростую, во многом определявшуюся ее личностью.

Мария Осиповна была прирожденным педагогом, глубоким, внимательным, неторопливым. Ее спектакли тоже были неторопливы, содержательны и глубоки. Она словно публично давала урок работы с текстом и артистом, параллельно открывая все новые и новые пласты в этих двух материях: живой, переменчивой человеческой – и столь же живой, подвижной, таинственной стихии драматического текста. Она умела это соединять.

Она была моралистом в самом лучшем смысле этого слова, утверждая в качестве главного смысла искусства высокую человечность, как бы пафосно это ни звучало сегодня. При этом она обожала шутку, юмор в человеческих отношениях, никогда не становясь занудным проповедником замшелых ценностей. Могло показаться, что она ни на минуту не расставалась с «Этикой» К. С. Станиславского, не становясь, однако, ни на одно мгновение скучным схоластом.

Актерское искусство пленило ее раз и навсегда.

«…Художник может нарисовать человека так, что смотрящий гадает, какой у него голос, а артист может стать любым человеком. Он может придумать себя старого или молодого, умного или глупого, злого или доброго. Артист казался мне всемогущим. Теперь, идя в театр, я уже не могла забыть людей в большой комнате с круглым диваном. По сцене ходят не волшебники и феи, а люди, обыкновенные люди, которые обладают таинственным умением становиться по своей воле любым существом. Я перестала верить во всамделишность колдунов и фей…»[1]

Возможность менять маски, моделировать себя многократно в любую сторону, изменять не только свой облик, но и в определенной степени внутреннюю сущность, заставили ее выбрать профессию актрисы. И эту актерскую стремительную природу восприятия, мгновенной оценки и ответной реакции она пронесла через всю жизнь.

Рассказать о ней есть кому. Вспомнят буквально каждый ее шаг, каждое слово. Охотников разлить сироп в каждой строке будет достаточно. И это естественно, многие обязаны ей своей карьерой и успехами. Она была крупной и весомой фигурой, значительной личностью, сформировала значительное число действующих режиссеров и актеров. И у меня с ней связано много самых разных, теплых, добрых, иногда противоречивых чувств.

Я стал ее учеником, когда она впервые после смерти А. Д. Попова набирала свой самостоятельный режиссерский курс. Конечно, она была совсем не новичок в педагогике, у нее уже было имя, репутация, авторитет. И она совсем не терялась среди первых режиссерских величин современного ей театра. А по коридорам ГИТИСа в то время проплывали, как громадные дредноуты, Завадский, Лобанов, Покровский, Охлопков, Баратов… Величественные, даже если они были небольшого роста, в хорошо сшитых костюмах, при галстуках, кое-кто с роскошной английской трубкой, распространяя вокруг божественный запах хорошего табака и парфюма. Время было неторопливое, солидное, основательное. На приемных экзаменах на режиссерский факультет присутствовали по возможности все руководители курсов. И когда абитуриент входил в аудиторию и видел длинный стол, за которым восседали титаны, часто при всех регалиях, то читать «Слона и моську» становилось мучительно трудно. Конкуренция была жесткой, каждый курс нес на себе отчетливый отпечаток личности своего руководителя. И все были очень внимательны к соседям. Показов было неизмеримо меньше, чем в нынешнее время, и на них собирался весь факультет. Да и актерских групп на факультете не существовало. Студенты-режиссеры сами ставили и сами играли, причем неплохо. Так что Марии Осиповне было над чем подумать, когда она как бы заново входила в этот фарватер.