На краю земли: роман о капитане Джеке Обри и докторе Стивене Мэтьюрине

К счастью, Джек Обри имел толкового казначея в лице мистера Адамса, однако даже мистер Адамс не мог превратить Палату снабжения в рог изобилия для трюмов «Сюрприза». Во всяком случае Джек подозревал, что казначей и боцман имели на него зуб и не собирались ради него разбиваться в лепешку, поскольку капитан рекомендовал к повышению штурмана и старшего канонира, а не Адамса и не Холлара. По правде говоря, «Сюрприз» был доведен до такой степени совершенства по части пушек и каронад, что можно было обойтись и без артиллерийского начальника, если бы было кому позаботиться об огневых припасах. Что касается обязанностей штурмана, то Джек Обри мог возложить их на себя (не говоря уже о том, что он мог выполнять их лучше мистера Гилла). А вот толкового и относительно честного казначея никто заменить не мог – особенно во время погрузки. Что же до знающего боцмана, то он необходим всегда и вдвойне теперь, когда Джек Обри остался без таких отменных моряков, какими были старшины грот– и фор-марсовых. В душе капитана шла борьба между преданностью своему экипажу и преданностью своему кораблю. Разумеется, последняя одержала верх, хотя он, в известной степени, испытывал угрызения совести.

Напротив монастыря Джек встретил Дженкинсона, флаг-лейтенанта сэра Фрэнсиса. До этого он ограничивался тем, что кивал или махал рукой в знак приветствия разным знакомым, спеша по делам. Но на сей раз, после обмена любезностями, Обри произнес:

– Я в некотором затруднении, мистер Дженкинсон: главнокомандующий был настолько добр ко мне, что мне было неловко упоминать о нехватке на «Сюрпризе» двадцати восьми человек. Как вы полагаете, нельзя ли будет поднять этот вопрос сегодня до отплытия адмирала?

– Очень сомневаюсь, сэр, – без колебания ответил флаг-лейтенант. – Очень сомневаюсь, что это будет своевременно. – В почтительных выражениях он объяснил Обри, что капитану самому придется выбивать из адмирала порта все необходимое. Растолковав Джеку положение дел, флаг-офицер спросил: – Разве мистер Мэтьюрин не обедает на борту флагмана? По-моему, у мистера Покока есть к доктору важный разговор, а адмирал не уверен, что его приглашение на обед прозвучало для мистера Мэтьюрина достаточно внятно. На обратном пути я как раз по этой причине собирался подняться на ваш корабль.

– Должен признаться, я и сам толком не понял, что доктор приглашен, – сказал Джек Обри. – Но я немедля дам ему знать, что он нужен сэру Фрэнсису. – Черкнув несколько слов в записной книжке, он вырвал листок и протянул его мичману со словами: – Кэлами, мчитесь на судно и передайте записку доктору, хорошо? Если его нет на борту, вы должны найти его, если даже вам придется подняться на башню О'Хары. Но, скорее всего, он в госпитале.

Пройдя сотню ярдов, Джек лицом к лицу столкнулся со своим старинным приятелем, капитаном «Эдинбурга» Дандесом. При встрече с таким другом не отделаешься кивком или взмахом руки.

– У тебя какой-то озадаченный вид, Джек, – заметил Дандес. – В чем дело? И почему ты разгуливаешь в круглой шляпе и этих дурацких панталонах? Если адмирал увидит тебя в таком виде, он посадит тебя под арест за то, что ты, как изволит выражаться его превосходительство, расфуфырился как лавочник.

– Проводи меня, Хен, и я тебе все объясню, – ответил Джек Обри. – Дело в том, что я действительно озадачен, да еще как! Вчера мне было приказано принять на борт припасов на полгода, и с этого самого момента я как угорелый ношусь за канцелярскими крысами от одного к другому, и все без толку. Я остался без штурмана, старшего канонира и двух лучших унтеров с одним-единственным лейтенантом. Недобор в команде – двадцать восемь человек! А на себя я надел то, что у меня осталось. Все остальное забрал Киллик и отдал местным прачкам, чтобы те выстирали вещи в пресной воде. Мне надо быть при полном параде: адмирал ждет меня нынче вечером к обеду. Господи, сколько часов пропадет напрасно за пережевыванием пищи, хотя я готов проглотить на ходу кусок холодного мяса и ломоть хлеба с маслом.

– И все же, – продолжал Дандес, – я рад, что ты не возвращаешься домой, чтобы поставить бедный «Сюрприз» на прикол или пустить его на дрова. Можно узнать, куда ты отправляешься, или же это секрет?

– Тебе я скажу, – вполголоса отвечал Джек Обри. – Только уж будь добр, держи язык за зубами. Мы будем охранять китобоев. Кстати, я помню, что в твоей каюте всегда была уйма книг. Нет ли у тебя чего-нибудь о китобойном промысле? В этом деле я ни в зуб ногой.

– В северных или южных водах?

– В южных.

– Был у меня том Колнета, но я сглупил и дал ее кому-то почитать. Впрочем, есть выход. Ей-богу, Джек, есть выход, и какой! Здесь, в Гибралтаре, есть некто Аллен, Майкл Аллен, который был штурманом на «Тигре», но несколько месяцев назад его списали по болезни. Вот кто моряк до мозга костей! Одно время мы с ним служили вместе. Я только что видел его на «Параде», это было меньше получаса назад. Сейчас он здоров как грот-мачта и жаждет получить должность хоть на каком-нибудь судне. И он, на твое счастье, плавал вместе с Колнетом!

– Да кто ж он был, этот Колнет?

– Господь с тобой, Джек! Ты не знаешь, кто такой был Колнет?

– Если б знал, не стал бы спрашивать.

– Но ты обязательно должен знать про Колнета. Все о нем знают!

– Ну, и трещотка же ты, Хен, – недовольным тоном отозвался Джек Обри.

– Не знать про Колнета! Господи! Стыд и срам! Но ты должен помнить о нем. Перед последней войной, по-моему, в девяносто втором году наши купцы обратились к Адмиралтейству с просьбой выделить им экспедиционное судно, чтобы подыскать места для баз, где южные китобои могли бы запасаться топливом, водой и ремонтироваться. Адмиралтейство выделило им шлюп «Рэтт-лер» под командой Колнета, которому предоставило продолжительный отпуск. В чине мичмана он плавал еще вместе с Куком, и вот он вновь провел судно вокруг мыса Горн в Тихий океан…

– Прости меня, Хенидж, – прервал его Джек. – Но мне нужно спешить в контору адмирала порта. Будь добр, загляни к Ричардсону, – он кивнул в сторону открытой двери, укрывавшейся в тени таверны. – Подожди меня с бутылкой доброго вина. Я не заставлю себя ждать, обещаю.

Действительно, он не заставил себя ждать. Капитан резко вошел в просторное помещение, пол которого был посыпан песком, нагнув голову, чтобы не удариться о косяк. Обычно румяное лицо Джека было теперь красней помидора, а синие глаза пылали гневом. Сев за стол, он единым духом осушил бокал светлого эля и просвистел мелодию.

– Ты знаешь, какие слова положены на этот мотивчик?

Дандес тут же с чувством продекламировал:

Ты, адмирал Магона Порта,Стократ гнусней морского черта!..

– Вот-вот, – отозвался Джек Обри.

В это же самое время, обращаясь к отцу Мартину, Стивен заметил:

– Пролетело еще восемь черных аистов. По-моему, всего получается семнадцать.

– Семнадцать и есть, – согласился Мартин, глянув на листок, лежавший у него на колене. – А что это была за птичка, летевшая ниже остальных, внизу на левом фланге?

– Всего лишь плоскохвостый веретенник, – отозвался Стивен.

– Всего лишь плоскохвостый веретенник, – повторил отец Мартин, безмятежно улыбаясь. – Наверно, рай похож на это место.

– Только там, пожалуй, не такие грубые и острые камни, – возразил Стивен, примостившийся на краю известняковой плиты. – Мандевиль сообщает, что там горы, поросшие мхом. Но не думайте, что я жалуюсь, – добавил он, и действительно, его худощавое лицо, обычно задумчивое и серьезное, теперь буквально сияло от удовольствия.

Оба приятеля сидели, забравшись на самый верх Гибралтарской скалы, вонзившейся в бескрайнее, безоблачное голубое небо. Слева от них серые утесы почти отвесно обрывались к морю; справа вдалеке простиралась бухта, которую бороздили суда. Впереди в голубоватой дымке маячили неясные очертания пиков африканских гор. Легкий юго-западный бриз освежал им щеки, из-за пролива неторопливо тянулись вереницы птиц. Тонкой ли цепочкой, широким ли строем, но птицы все время летели, и небо никогда не оставалось пустым. Одни, вроде черных грифов и аистов, казались огромными; другие, вроде усталого чеглока, который чистил свои алые штанишки на камне в каком-то десятке ярдов от наблюдателей, были совсем невеличками. Но все они, независимо от размера и повадок, летели рядом, не проявляя никаких признаков враждебности друг к другу. Иногда птицы взмывали ввысь плотной спиралью, но чаще всего стелились над самой поверхностью так низко, что можно было разглядеть кроваво-красные глаза грифа и оранжевые ястреба-тетеревятника.

– Вон там еще один императорский орел, – заметил отец Мартин.

– Действительно, – отозвался Стивен. – Спаси его, Господи!

Они уже давно перестали считать белых аистов, различных канюков, соколов, мелких орлов, коршунов и прочих хищников и теперь отмечали лишь самых редких пернатых. Слева от них, за чеглоком, спрятавшись в расселину, не переставая пронзительно кричал «сокол обыкновенный», снедаемый, по-видимому, страстным желанием. Справа внизу ему вторил крик берберийских куропаток. Воздух был напоен ароматом лаванды, фисташки мастиковой и множества других душисто цветущих кустарников, нагретых солнцем.

– Смотрите, смотрите! – воскликнул Стивен. – Ниже аистов, справа – бородатый гриф, мой дорогой сэр. Наконец-то я увидел бородатого грифа! Посмотрите на бледное, почти белое оперение его бедер и обратите внимание на их форму!

– Какое испытываешь удовлетворение, – заметил отец Мартин, разглядывая птицу единственным глазом из-под поднесенной ко лбу ладони. Через несколько минут после того, как гриф растаял в небе, он произнес: – Почти над вашим судном я вижу какое-то странное существо.

Наведя в указанную сторону карманную подзорную трубу, Стивен отозвался:

– По-моему, это журавль. Журавль-одиночка. Как любопытно!

Оптика позволила ему разглядеть Джека Обри, расхаживавшего взад и вперед наподобие Аякса по шканцам «Сюрприза» и размахивавшего руками.

– Похоже, он весьма возбужден, – пробормотал доктор.

Впрочем, Стивен давно привык к тому, что ответственные лица, готовясь к плаванию, то и дело выходят из себя. Однако видеть капитана в таком возбуждении ему приходилось крайне редко. Обри только что получил записку, доставленную ему перепуганным, запыхавшимся и взопревшим мичманом Кэлами, в которой сообщалось, что доктор Мэтьюрин передает привет, «но не находит нужным принять приглашение».

– Он, видите ли, не находит нужным принять приглашение! – вскричал капитан. – Проклятье и тысяча чертей!

– Доктор сказал, что, возможно, совсем не будет обедать сегодня, – дрожащим голосом произнес мичман.

– Зачем ты принес мне эту записку, несчастный? Разве ты не знаешь, что в таком случае нужно уговаривать, настаивать?

– Прошу прощения, сэр, – отвечал Кэлами, который, несмотря на свой юный возраст, был достаточно умен, чтобы не возражать капитану, говоря, что он и настаивал, и объяснял, пока его не схватили за руки и не пообещали всыпать по первое число, если он не уйдет и не перестанет пугать птиц – его отчаянные жесты и без того испугали трех андалузских кустарниковых перепелок, которые намеревались было приземлиться. И где он только воспитывался, коли осмеливается перечить старшим? Неужели у него нет ни стыда, ни совести? Юноша стоял, понурив голову, а между тем капитан спрашивал, неужели он, офицер, не знает, как отбрить лиц, которые, при всей их учености и заслугах, всего лишь шпаки?

Однако Джек Обри был не из тех, кто любит подолгу читать мораль, тем более теперь, когда на счету каждая минута. Замолчав, он посмотрел на нос, на корму, пытаясь уяснить, кто находится на корабле, а кого нет.

– Передай записку сержанту Джеймсу, – сказал он мичману, а сержанту приказал: – Захватите с собой четверых самых быстроногих пехотинцев и бегом на вершину скалы. Мистер Кэлами вас проводит. Бонден, ступайте вперед и, если сможете, объясните ситуацию так, чтобы ее поняли даже штатские. В любом случае я рассчитываю видеть доктора у себя в два часа. Киллик приготовит ему парадный сюртук.

Во время дневной вахты, когда пробило четыре склянки, или два часа пополудни, Джек Обри сидел перед небольшим зеркалом в своей спальной каюте со свежевыстиранным галстуком размером с брам-лисель, который он намеревался намотать на шею. На палубе послышался поспешный топот ног, а вслед за ним раздался пронзительный, негодующий голос Киллика, в котором слились воедино звуки, которые могла издавать разве что измученная сиделка, и грубая ругань какого-нибудь просмоленного, жующего табак марсового.

Незадолго перед тем, как пробило пять склянок, Джек вышел на палубу во всей красе, с медалью за участие в битве на Ниле[6] в петлице мундира, с турецкой наградой – бриллиантовой звездой, сверкавшей на украшенной золотыми позументами треуголке, со шпагой стоимостью в сотню гиней, приобретенной в Патриотическом фонде, на боку. На палубе он встретил надутого, угрюмого Стивена, облаченного в свой лучший, редко надеваемый темный сюртук. К парадному трапу, спущенному с правого борта, подошел судовой баркас с гребцами в ослепительно белых панталонах и форменках, в широкополых соломенных шляпах. У румпеля стоял капитанский старшина шлюпки. Мичман Уильямсон и фалрепные выстроились вдоль планширя, боцман и его помощники держали наготове свои дудки. Все это было напрасной тратой времени, но такова была традиция церемонии, наподобие фейерверка в честь празднования дня реставрации монархии – возведения на престол короля Карла или раскрытия заговора Гая Фокса[7] – церемонии, которая, несомненно, была необходима и способствовала укреплению престижа королевского флота в глазах самих моряков. Джек оглядел гавань и увидел, что со всех судов Его Величества к «Каледонии» направляются шлюпки и что от берега уже отвалил катер адмирала порта. Улыбнувшись Стивену, который мрачно посмотрел на него, Джек Обри произнес:

– Веди же нас, Макбет!

Неграмотный Макбет, отродясь не слыхавший про Шекспира, тотчас спрыгнул с трапа левого борта, где он стоял возле таль-лопаря, готовый тотчас заняться делом, едва церемония закончится. Остановившись перед капитаном, соединив вместе свои босые красные косолапые ноги, он снял синюю шапку и спросил:

– Куда прикажете, сэр?

– Нет-нет, Макбет, – отозвался Джек Обри. – Я звал не вас. Я имел в виду Макдуфа…

– Макдуф, такой-сякой, живо дуй на шканцы!

– Отставить! – воскликнул Джек. – Не нужно. Я хотел сказать, что офицеры могут отправляться на берег, как только захотят.

Продолжая дуться, Стивен, поддерживаемый матросами, ворча спустился в шлюпку следом за мичманом. За ним, под свист серебряных дудок, спустился капитан Обри.

Благодаря неожиданному душевному порыву главнокомандующего на борту флагманского корабля оказалось удивительно большое количество приглашенных. Стивен был втиснут в конце стола между капелланом «Каледонии» и облаченным в черный сюртук господином, который оказался заместителем прокурора, имеющим опыт ведения особо деликатных дел. Однако плотный рой гостей имел и свои преимущества: чины поскромнее были отделены от адмиралов такой прочной стеной капитанов первого ранга, что могли наговориться вволю, словно рядом не было «обитателей Олимпа». Вскоре послышался уютный гул задушевной беседы.

Юрист оказался знающим человеком, расположенным к разговору, и Стивен спросил его, каким образом флотский трибунал может привлечь к ответу за тиранию и угнетение в условиях крайнего неравноправия тяжущихся сторон. Доктор привел совершенно гипотетический пример: могли ли капризный главнокомандующий и его сообщник в чине капитана первого ранга, которые преследовали ни в чем не повинного подчиненного, быть привлечены к суду офицеров той же базы или же дело следует передать на рассмотрение Верховного суда Адмиралтейства, Тайного совета, а то и самого регента.

– Что же, сэр, – отозвался юрист, – если преследование нижестоящего чина происходило с нарушениями или же если оно происходило на море, даже в пресных водах или на довольно влажной суше, то Адмиралтейский суд непременно примет дело к рассмотрению.

– Надо же, – удивился Стивен. – И насколько же влажной должна быть эта суша?

– Весьма и весьма влажной, я полагаю. Полномочия судьи дают ему право рассматривать дела, произошедшие в море, у моря, общественных водоемов, в пресноводных портах, у рек, бухт и участков, расположенных между высшей точкой прилива и нижней точкой отлива, а также на примыкающих к ним достаточно влажных берегах.

Слушая ответ, Стивен заметил, что сидевший на противоположной стороне стола наискосок от него доктор Харрингтон улыбнулся ему и поднял бокал.

– Ваше здоровье, доктор Мэтьюрин, – произнес он с учтивым поклоном.

Стивен доброжелательно улыбнулся, приветственно склонив голову, и пригубил вино, которым до краев наполнил его бокал запыхавшийся морской пехотинец. Вино было того же отменного качества, которым накануне угощал Джека адмирал – его вкус, казалось, ласкает гортань.

– Что за восхитительное вино, – произнес доктор, не обращаясь ни к кому в особенности. – Но оно довольно крепкое, – добавил он, допивая содержимое бокала.

Из-за суматохи, царившей на фрегате, он не завтракал, выпив лишь чашку кофе. Пакет с бутербродами и фляжка холодного глинтвейна, которые он приготовил для того, чтобы захватить с собой на гору, были забыты в каюте, где теперь ими лакомились крысы и тараканы. Обычно он обедал двумя часами ранее. Вторая половина утра сложилась для него чрезвычайно неудачно и скомканно, к тому же было душно и пыльно. Доктор успел перехватить лишь кусок хлеба, поэтому вино подействовало на него еще до того, как он опустошил бокал. Голова слегка закружилась, он тут же почувствовал расположение к окружающим и желание всем угодить. «Quo me rapis?[8] – пробормотал он. – Видно, вино сковывает волю. Юпитер делал Гектора поочередно то храбрым, то робким. Так что не было ни личной заслуги Гектора в его героизме, ни вины в его бегстве. Вакх превращает меня из мизантропа в человека общительного… Но в то же время я и до этого улыбался и кланялся; во всяком случае, проявлял внешние признаки обходительности. А не я ли сам часто замечал, что имитация реальности порождает реальность?»

Прислушавшись, доктор убедился, что сосед уже некоторое время рассказывает ему о милых особенностях, которые можно обнаружить в британском законодательстве.

– …так же обстоит и с «Божьим даром», – продолжал он. – Если кто-то прыгнет на телегу, находящуюся в движении, как бы ни мала была ее скорость, и если он оступится и сломает себе шею, то телега и все, что в ней находится, становится «Божьим даром», подлежащим конфискации в пользу короля. Но в том случае, если телега стоит, а человек забирается на нее по колесу и падает, разбиваясь насмерть, то лишь колесо является «Божьим даром». По аналогии, если причиной смерти какого-то лица является ошвартованное судно, то «Божьим даром» является лишь его корпус. Но если оно идет под парусами, то конфискации подлежит и груз, поскольку к компетенции обычного права в открытом море добавляются совершенно другие правила.

– «Божьи дары», – подхватил капеллан, сидевший справа от Стивена. – Патрону моего брата, живущего в графстве Кент, предоставлено право на все «Божьи дары» в поместье Додхем. Он показывал мне кирпич, упавший на голову каменщика, ружье, которое разорвалось при выстреле, и очень свирепого быка, владелец которого не решился его выкупать. Он рассказал мне еще об одной особенности этого закона. Если ребенок падает с лестницы и гибнет, то лестница не подлежит конфискации, но если это происходит с его отцом, то она конфискуется. Я хочу сказать, что лестница становится «Божьим даром» только во втором случае.

– Совершенно верно, – подхватил юрист. – Причем Блекстон объясняет это тем, что в те времена, когда царили предрассудки папистов, считалось, что невинным младенцам незачем платить «Божьим даром» за искупительную мессу, за покаяние. Однако другие авторитеты…

Но тут внимание Стивена привлек капеллан, который коснулся его плеча со словами:

– К вам обращается доктор Харрингтон, сэр.

– Уверен, вы поддержите меня, коллега, – обратился к нему через стол Харрингтон. – Я утверждаю, что едва ли один человек из десятка наших людей гибнет от рук неприятеля или умирает от ран, полученных в бою. Почти все они становятся жертвами болезней или несчастных случаев.

– Конечно, поддержу, – отозвался Стивен. – Пожалуй, можно сказать, что эти цифры указывают на то, что далеко не все находится во власти как строевых, так и нестроевых офицеров.

– Можно сказать и иначе, – воскликнул побагровевший от вина офицер морской пехоты, явно гордясь своим остроумием. – На каждого, убитого врагом, приходится девять человек, убитых нашими костоправами, ха-ха-ха!

– Не забывайтесь, Бауэрс, – одернул его адмирал. – Доктор Харрингтон, доктор Мэтьюрин, ваше здоровье.

К тому времени гости принялись за французское красное вино (по случаю приема адмирал опустошил погреб своей гибралтарской резиденции). Смакуя благородный напиток, Стивен подумал: «Надо будет напомнить Харрингтону, чтобы он нашел мне помощника».

Он отыскал его среди порозовевшей, сытой и веселой компании офицеров, стоявших с кофейными чашечками на шканцах и корме в ожидании прихода шлюпок.

– Дорогой коллега, вы не смогли бы помочь найти мне помощника? Как вы знаете, я обычно обхожусь без него. Но приходится плыть на двухпалубном корабле, нам предстоит продолжительное плавание, и, как мне представляется, нужен какой-нибудь сильный молодой человек, поднаторевший в удалении зубов. Сам я не мастер по этой части. В моей молодости врачи относились к зубодерам как к коновалам. Я так и не выработал сноровки, а в последнее время было и вовсе не до того. Конечно, если набить руку, может что-то и получиться, но чаще всего я удаляю зуб слишком медленно, да еще в несколько приемов, что пациента никак не устраивает. Если у нас на судне появляется цирюльник с железной хваткой, то я обычно поручаю такие операции ему. Но при возможности отправляю больного в госпиталь.

– Странное дело, – заметил доктор Харрингтон. – Ведь я наблюдал за тем, как быстро и ловко вы проводите ампутации.

– Ничего удивительного, – возразил Стивен. – Кто способен на большее, не обязательно способен на меньшее, как говаривала одна известная мне сестра милосердия. Я был бы чрезвычайно благодарен, если бы вы подыскали мне какого-нибудь ловкого молодого человека с крепкими руками и нервами.

– Если речь идет только об удалении зубов, – отвечал доктор Харрингтон, – то я знаю одного малого, ловкость рук которого вас удивит. Посмотрите, – продолжал он, широко открыв рот и повернувшись к солнцу. – Посмотрите, – повторил он, указывая на брешь и говоря придушенным голосом, – на второй коренной сверху справа. – Затем своим обычным голосом добавил: – Прошло всего пять дней, а ранка, как видите, почти затянулась. Невероятно, но он проделал это одними пальцами. Правда, молодым человеком его уже не назовешь. Между нами, Мэтьюрин, – Харрингтон, наклонился к Стивену и прикрыл рот ладонью, – он скорее смахивает на знахаря. Разрешит ли Палата принять его на службу, не знаю. Похоже, что латыни он не знает совсем.

– Если он так ловко рвет зубы, то, по моему убеждению, можно обойтись и одним английским, – отвечал доктор Мэтьюрин. – Скажите, ради бога, где его можно найти?

– В госпитале, а зовут его Хиггинс. Но я ручаюсь лишь за его сноровку. Вполне возможно, что в остальном он обыкновенный лекарь-недоучка.

– Доктор Мэтьюрин, прошу вас, сэр, – произнес посыльный, который проводил Стивена в кабинет секретаря адмирала, где его уже поджидали мистер Ярроу и мистер Покок.

Мистер Покок сообщил, что получил письмо доктора, которое следовало доставить с почтой мистеру Рею, и что почта уже отправлена. Стивен поблагодарил его, заметив, что тем самым, по всей вероятности, будет сэкономлено много времени, что очень важно для него. Затем возникла непродолжительная пауза.

– Мне несколько неловко начинать, – признал Покок, – поскольку сведения, которые я должен сообщить, были получены мною в преднамеренно неопределенной форме. Поэтому я вынужден говорить, как бы скрывая многие вещи, которые должны показаться странными и, возможно, даже обидными для доктора Мэтьюрина.

– Напротив, – возразил доктор. – Если, как я предполагаю, речь идет о конфиденциальных вопросах, то мне хотелось бы знать лишь те подробности, которые касаются только меня. В таком случае никакой промах или оплошность с моей стороны не смогут раскрыть противнику картину общего замысла.

– Превосходно, – отозвался мистер Покок. – Похоже на то, что правительство отправило некоего господина в одну или несколько южноамериканских колоний Испании с крупной суммой денег. Он плывет из Кейптауна под именем Каннингем на пакетботе «Даная» – быстроходном бриге. Однако министр очень опасается, что «Даная» может быть захвачена «Норфолком». И если «Сюрприз» встретит пакетбот, то он должен предупредить его о грозящей ему опасности и, если операция не будет связана с большой потерей времени, эскортировать его в один из южноамериканских портов. Но если это невозможно или если порт окажется на восточном, то есть Атлантическом, побережье, необходимо принять другие меры. У господина два сундука металлических денег, каковые будут оставлены в его распоряжении. Однако в его каюте также находится гораздо более крупная сумма в купюрах, облигациях и других ценных бумагах. Об этом ему неизвестно, хотя я предполагаю, что лицо, которому эта более крупная сумма предназначена, получило указания, каким образом отыскать ее. Во всяком случае, вот указания, – проговорил он, протягивая доктору листок бумаги. – Они помогут вам обнаружить пакет. А вот записка, которая гарантирует, что господин поймет ситуацию. Это все, что мне требовалось сообщить вам.