На краю земли: роман о капитане Джеке Обри и докторе Стивене Мэтьюрине

– Кто это? – спросил Джек.

– Миссис Хорнер, сэр, жена старшего канонира. А в корзине у нее поросенок, она поместит его рядом с клетками для кур.

– Господи помилуй! Уж не хотите ли вы сказать, что она поплывет с нами?

– Разумеется, сэр, – отвечал Моуэт. – Когда Хорнер спросил разрешения захватить ее с собой, я тотчас согласился, помня ваши слова: надо, чтобы кто-то заботился об этой молодежи. Но если я поступил неправильно…

– Нет, нет, – покачал головой Джек Обри.

Он был не вправе компрометировать своего старшего офицера. Кроме того, присутствие на корабле миссис Хорнер было вполне в согласии с флотскими традициями, хотя ее внешность расходилась с ними. С его стороны это было бы произволом, если бы он отправил ее на берег после того, как она здесь обосновалась. К тому же ему пришлось бы отправиться в плавание в обществе старшего канонира с разбитым сердцем.

Капитан Обри и доктор Мэтьюрин, как частные лица, никогда не обсуждали качества других офицеров, сотрапезников Стивена по кают-компании или столовой унтер-офицеров, в зависимости от того, где доктор трапезовал. Однако, когда доктор в тот день поздно вечером зашел в каюту капитана, чтобы, как обычно, поужинать сыром с тостами и час или два помузицировать (оба они были заядлыми, хотя не слишком искусными исполнителями, недаром их дружба началась на концерте на острове Менорка), это не помешало Джеку сообщить Стивену о том, что их общий друг Том Пуллингс снова примет участие в плавании уже в качестве добровольца. Джек не предлагал ему такой роли и даже не намекал на нее, хотя для корабля Том был находкой, на что указывали все друзья Пуллингса на берегу. Поскольку надежды на то, что ему в ближайшем будущем предложат командовать кораблем, было очень мало, то, вместо того чтобы год или около того ждать у моря погоды, он вполне разумно решил отправиться в плавание, участие в котором увеличило бы его шансы получить должность по возвращении, тем более если вояж окажется удачным.

– Уайтхолл любит рвение, – заметил Джек, – в особенности когда это им ничего не стоит. Помню, когда Филиппу Броуку присвоили чин капитана первого ранга, еще на его же полуразвалившемся «Шарке», и тут же списали на берег, он создал эдакое ополчение из батраков своего отца и стал обучать их военному делу, муштруя день и ночь. И вскоре после этого Адмиралтейство предоставило в его распоряжение «Друид» – великолепного ходока, вооруженного тридцатью двумя пушками. Теперь у Тома нет батраков, чтобы гонять их, зато, охраняя наших китобоев, он проявляет еще больше рвения, чем прежде.

– А вы не опасаетесь осложнений, оттого что у вас на борту сразу два старших офицера с одинаковыми полномочиями?

– Если бы это происходило на другом судне и с другим экипажем, то мне бы следовало опасаться. Но дело в том, что Пуллингс и Моуэт плавают вместе с самой юности, и они закадычные друзья. Они сами распределили между собой обязанности.

– Я где-то слышал, что старший офицер как бы обручен со своим судном. Выходит, это будет пример полиандрии.

– А что это за зверь, дружище?

– Это слово означает многомужие. Известно, что в Тибете одна женщина выходит замуж за нескольких братьев. Между тем как в отдельных частях Индии считается позором, если ее мужья находятся хотя бы в какой-то степени родства.

– И так плохо, и этак нехорошо, – отозвался Джек, подумав. – Только все это, право, пустяки. – Он стал настраивать скрипку, и в его воображении возник образ миссис Хорнер. Затем он добавил: – От всей души надеюсь, что это будет единственный случай многомужества во время нашего вояжа.

– Я не большой сторонник многомужества, – ответил Стивен, протянув руку к своей виолончели. – Как, впрочем, и многоженства. Иногда я задумываюсь над тем, могут ли вообще существовать удовлетворительные отношения между полами… – Он осекся на полуслове и спохватился: – Кстати, а вы напомнили адмиралу насчет отца Мартина?

– А как же. И о нехватке людей тоже. Послезавтра я с ним снова увижусь. – Взмахнув смычком, Джек трижды топнул, отсчитывая такт, и оба принялись исполнять привычное, но всегда свежее произведение Корелли – сонату до-мажор.

– Ну что же, Обри, – произнес адмирал Хьюз, когда раздраженный и усталый капитан в назначенный час вошел к нему в кабинет, прибежав с канатного двора, где ему пришлось долго терзать удивительно упрямого управляющего. – По-моему, я разрешил все ваши затруднения, и, кроме того, мы пошли вам навстречу.

Не раз сухопутные акулы обманывали Джека Обри, и он расставался с призовыми деньгами, добытыми с такой опасностью для жизни, с поразительной легкостью. Однако, когда речь шла о морских вопросах, он был гораздо осмотрительнее и теперь, с доброжелательной улыбкой глядя на адмирала, не верил ни единому его слову.

– Вы, возможно, знаете, – продолжал старик, – что на «Дефендере» были неприятности. – Об этом Джеку было хорошо известно: на «Дефендере» – невезучем, находившемся в плохих руках корабле – едва не вспыхнул бунт. – Было решено доставить зачинщиков сюда и предать их суду. В настоящее время они находятся под стражей на блокшиве «Венера». Но выяснилось, что разбирательство будет долгим, а министерству не хочется, чтобы газетчики снова принялись расписывать беспорядки на флоте. Поэтому одного из судейских осенило: «Отправьте-ка их к капитану Обри. У него эти парни станут как шелковые. Когда нужно привести паршивых овец в чувство, требуется хороший пастух, как говаривал Сент-Винсент, отсылая непослушных матросов к Коллингвуду». Вот список бунтовщиков.

Джек Обри взял листок с опаской. В следующую минуту он воскликнул:

– Но все это сухопутный люд, сэр!

– Ну и что такого? – бодро отозвался адмирал. – Недавно на «Дефендер» прислали из Англии новобранцев. Но выхаживать на шпиле и драить палубу может кто угодно. На каждом судне требуются люди для работы на шкафуте.

– Но таких, кто нужен на «Сюрпризе», среди них нет, – возразил Джек.

– Нет. Но скоро из госпиталя выписывается несколько матросов. Можете забрать к себе и их. Нет ничего лучше морского воздуха, чтоб человек оклемался. Так что задолго до того, как вы пересечете экватор, они будут здоровее здоровых. Во всяком случае, дела обстоят именно так. Можете или забирать их себе, или ждать очередного пополнения. В мое время любой молодой капитан ухватился бы за такое предложение обеими руками. Да-да, и стал бы благодарить, а не дуться и ворчать.

– Поверьте, сэр, – отвечал Джек Обри. – Я ценю вашу доброту и очень вам признателен. Просто я хотел бы знать, не являются ли матросы, выписывающиеся из госпиталя, теми самыми, которых мой корабельный врач видел – как бы это выразиться? – в палате строгого содержания?

– Совершенно верно, – кивнул головой адмирал. – Теми самыми. Но это ничего не значит, сами понимаете. Большинство больных таких заведений – просто отлынивающие от работы симулянты. Они вовсе не буйнопомешанные. Они не кусаются, иначе бы их не выпустили. Это вполне понятно. Едва они начнут беситься, надо надеть на них кандалы и лупить как сидоровых коз, как это делают в Бедламе[15]. Вы когда-нибудь были в Бедламе, Обри?

– Бог миловал, сэр.

– Мой отец часто водил нас туда всем семейством. Лучше всякого театра. – Вспомнив прогулки по дому скорби, адмирал фыркнул от смеха и продолжил: – Вы должны меня благодарить еще вот за что, Обри. Мне удалось убедить капитана Беннета отдать вам капеллана.

– Спасибо, сэр. Я действительно вам благодарен и тотчас же пошлю за ним моего мичмана. Капеллан наверняка считает ворон на вершине скалы вместе с доктором Мэтьюрином, а терять времени мы не можем.

Выйдя из кабинета адмирала и оказавшись на знойной улице, Джек увидел мичмана – того самого юношу, который сопровождал его с самого утра, выполняя поручения капеллана. Он едва поспевал за своим командиром. Теперь мичман сидел на ступенях, сняв башмаки.

– Уильямсон, – произнес Обри. – Доктор и отец Мартин должны быть где-то возле горы Мизери. Часовые на верхней батарее покажут, где именно. Передайте им привет от меня и скажите, что если они очень поторопятся, то мы, возможно, выйдем в море раньше, чем я рассчитывал. Так что пусть отец Мартин соберет свои пожитки и будет готов перебраться на фрегат. А доктор мне будет нужен, чтобы освидетельствовать новичков.

– Есть, сэр, – отвечал Уильямсон.

– В чем дело? – спросил Джек, взглянув на бледное, запыленное лицо юноши.

– Ничего, сэр, – отозвался мичман. – У меня с пяток слезла кожа, но со мной все будет в порядке, если вы позволите мне пойти в чулках.

Джек увидел, что его башмаки внутри окровавлены: по-видимому, последние мили оказались для мичмана настоящей пыткой.

– Вот это морской характер, – дружелюбно произнес капитан. – Оставайтесь здесь. Возвращаясь на фрегат, я зайду на конюшню и пришлю вам осла. Вы умеете ездить верхом на осле, Уильямсон?

– Конечно, сэр. Дома у нас был ослик.

– Если хотите, можете скакать галопом. Мы так спешили, что было бы жаль все испортить напоследок. Запомните: надо передать привет и сказать, что доктора я хотел бы видеть через час, а капеллан пусть будет готов прибыть как можно раньше. И не позволяйте им морочить вам голову своими птицами. Разумеется, вы должны быть почтительны, но тверды.

– Есть быть почтительным, но твердым, сэр, – отвечал Уильямсон.

Прежде чем вернуться на корабль, Джеку предстояло сделать два важных продолжительных визита; и впервые с начала его отчаянной спешки выйти в море оба визита оказались успешными. Вместо того чтобы заменить две двенадцатифунтовые пушки с небольшими раковинами в них на новые, оружейники, до сих пор сохранявшие сильное желание оставить у себя все четыре, стали воплощенной любезностью и даже предложили ему пару изящных бронзовых артиллерийских прицелов. На канатном дворе забыли о своей скаредности и показали ему пару пятнадцатидюймовых канатов, которые он мог забрать в любое время, прислав за ними шлюпку.

До фрегата Джек Обри добрался в приподнятом настроении и был даже расположен к тому, чтобы принять в состав команды пару дюжин бунтовщиков. Пуллингс и Моуэт также отнеслись к такому пополнению с философским спокойствием. Хотя большинство насильно мобилизованных матросов, которых они знали, в целом были людьми порядочными, иногда случалось и так, что им присылали отпетых висельников, которые были по-настоящему опасны.

– Коллингвуд говаривал, что мятеж всегда происходит по вине капитана или офицеров, – заявил Джек Обри, – так что, возможно, мы убедимся, что они невинны, как овечки, и оказались жертвами какого-нибудь поклепа. Что же касается тронутых умом из госпиталя, то хотелось бы, чтобы их сначала осмотрел доктор. Очень рассчитываю, что он вскоре придет. Чем быстрее уладим это дело, тем быстрее сумеем выйти в море.

– Послушайте, сэр, – отвечал Пуллингс. – Доктор уже здесь. Они оба примчались еще час назад, покрытые пылью. Задыхаясь от быстрой ходьбы, они закричали нам, чтобы мы не поднимали якоря и не ставили парусов, потому что они прибыли. Сейчас оба лежат в койках на нижней палубе, пьют белое вино и сельтерскую воду. Похоже, они не совсем точно поняли ваше сообщение.

– Пусть оба лежат до прибытия нового пополнения. Тогда попросим доктора осмотреть этих полоумных. Чтобы выбирать тросы, много ума не надо, но даже на флоте есть ограничения.

– Я слышал о таких дьявольски хитрых маньяках, – заметил Пуллингс, – которые притворяются здоровыми, чтобы затем забраться в крюйт-камеру и взорвать судно вместе с собой.

С блокшива прибыло пополнение. Все они были бледны от недостатка солнечного света и воздуха. На запястьях и щиколотках были красные отметины – следы кандалов. Ни мешков, ни сундучков почти ни у кого не было, поскольку «Дефендер» отличался не только плохим офицерским составом, но и вороватым экипажем. Едва на провинившихся надевали ножные кандалы, как большая часть их имущества исчезала. На невинных овечек новички никак не походили. На некоторых были полосатые шерстяные фуфайки и непромокаемые зюйдвестки. Еще одна общая примета: лица пройдох и длинные косички, какие носят военные моряки. Когда сведения о них записывались в судовую роль, можно было убедиться в том, что языки у них ловко подвешены.

Несколько человек были угрюмыми, вечно огрызающимися типами, насильно переведенными на военный флот с торговых судов. Но большинство были людьми сухопутными. Их, пожалуй, можно было разбить на две группы. К первой относились те, кого на флоте называют «советниками каменщиков», – люди, получившие известное образование, умевшие произвести впечатление на простых матросов и, по их словам, знавшие лучшие времена. Ко второй принадлежали толковые, независимые люди, своего рода городские браконьеры, которые не могли выносить никакую дисциплину, не говоря о царившей на «Дефендере» тирании, чередовавшейся с распущенностью. Разумеется, в их числе было несколько слабоумных парней. Такая компания вряд ли кого-нибудь устраивала, и матросы «Сюрприза» смотрели на нее, неодобрительно поджав губы. Однако корабельные офицеры видали еще и не таких орлов.

– Нейджел одно время служил вместе со мной на «Рамилиесе», – сказал Пуллингс, когда пополнение послали на нос за обмундированием и постельными принадлежностями. – Он был старшиной рулевых до тех пор, пока его не разжаловали за пререкания. Парень он не вредный, но упрямый и большой спорщик.

– А я прежде встречал Комптона, цирюльника, – заметил Моуэт. – Однажды я был на вечере на «Дефендере», когда им командовал капитан Эштон. Комптон тогда изображал чревовещателя. Помню, среди матросов были великолепные танцоры, которые вполне могли бы выступать в театре Сэдлерс Уэллс.

– Давайте взглянем на пациентов госпиталя, – предложил Джек Обри. – Мистер Пуллингс, прошу вас, посмотрите, не пришел ли в себя доктор.

Оказалось, что Стивен вполне пришел в себя, однако, судя по недобрым огонькам в его глазах, придя в себя, он еще не успел овладеть собой.

– Не стоит волноваться, – ответил он на расспросы Джека Обри. – Велите привести пациентов.

Немногие члены экипажа «Сюрприза», которые были свободны от дел и пришли, чтобы понаблюдать забавное зрелище, а также те, кто смог оторваться от своих занятий на минуту, перестали ждать развлечения, как только увидели поднимающегося по трапу первого гостя. С обращенным к небу серым лицом, по которому лились слезы, он горько рыдал. Никто не мог усомниться в том, насколько он несчастен. В других пришельцах также не было ничего забавного. Стивен задержал одного из них, единственным недостатком которого было слабое знание английского и чрезвычайные трудности с произношением вследствие расщепления верхнего нёба, отчего его ответы звучали очень странно. Это был рослый, застенчивый и скромный уроженец графства Клер. Кроме того, он осмотрел трех больных, получивших травму головы от падения рангоута, и одного разгильдяя, косившего под придурка.

– Высокого мужчину я оставлю у себя в качестве вестового, если не возражаете, – сказал Стивен в частном разговоре капитану. – Он совершенно неграмотен, и именно это меня устраивает. Трое остальных могут служить как на море, так и на суше. Большой опасности от них я не вижу. Мэтьюз явно придуривается и придет в себя, как только мы выйдем в море. Что касается остальных, то их не следовало выпускать из лечебницы, они должны вернуться назад.

Этих пациентов вернули на берег, и как только они спустились на набережную, пришла депеша от адмирала порта.

– Черт бы меня побрал, – воскликнул Джек, прочтя ее. – Мне самому впору отправляться в желтый дом. Вся наша спешка, загрузка трюма по ночам при свете фонаря, моя беготня по этому городу, похожему на Содом и Гоморру, – все оказалось мартышкиным трудом. Мне вовсе незачем было укомплектовывать экипаж своего корабля бунтовщиками и маньяками. Адмирал просто сбыл их с рук. «Норфолк» на целый месяц задержан в порту. У нас была уйма времени, и этот старый и злой пес узнал об этом много дней назад.