Круг в огне: Рассказы

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Леонид Мотылёв

Редактор: Любовь Сумм

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Мария Ведюшкина

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Татьяна Мёдингер, Елена Рудницкая

Верстка: Максим Поташкин

A Temple of the Holy Ghost © Flannery O'Connor, 1954 © Renewed by Regina Cline O'Connor, 1982

A Circle in the Fire © Flannery O'Connor, 1954 © Renewed by Regina Cline O'Connor, 1982

The Artificial Nigger © Flannery O'Connor, 1955 © Renewed by Regina Cline O'Connor, 1983

The Displaced Person © Flannery O'Connor, 1954 © Renewed by Regina Cline O'Connor, 1982

A Stroke of Good Fortune © Flannery O'Connor, 1949 © Renewed by Regina Cline O'Connor, 1977

The Comforts of Home © Flannery O'Connor, 1960 © Renewed by Regina Cline O'Connor, 1988

A Good Man Is Hard to Find © Flannery O'Connor, 1953 © Renewed by Regina Cline O'Connor, 1981

Good Country People © Flannery O'Connor, 1955 © Renewed by Regina Cline O'Connor, 1983

The Enduring Chill © Flannery O'Connor, 1958 © Renewed by Regina Cline O'Connor, 1986

A View of the Woods © Flannery O'Connor, 1957 © Renewed by Regina Cline O'Connor, 1985

Judgement Day © The Estate of Flannery O'Connor, 1965 © Renewed by Regina Cline O'Connor, 1993

The Lame Shall Enter First © Flannery O'Connor, 1962 © Renewed by Regina Cline O'Connor, 1990

Parker's Back © The Estate of Flannery O'Connor, 1965 © Renewed by Regina Cline O'Connor, 1993

Revelation © Flannery O'Connor, 1964 © Renewed by Regina Cline O'Connor, 1992

© Л. Мотылёв, перевод

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2026

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

От переводчика

Этот сборник переведенных мной рассказов Фланнери О'Коннор складывался постепенно. В него вошли почти все ее рассказы, которые лично мне представляются лучшими. Четыре из четырнадцати уже публиковались в моем переводе («Храм Святого Духа», «Счастье», «Лесная картина», «Спина Паркера»), десять издавались в версиях других переводчиков, в их числе – восемь из одиннадцати, вошедших в сборник 1974 года, который открыл русскоязычному читателю этого автора. Над рассказами из того сборника трудились далеко не худшие переводчики советской школы (М. Беккер, С. Белокриницкая, А. Кистяковский, М. Литвинова, М. Зинде, Л. Беспалова, В. Муравьев, И. Архангельская, Ю. Жукова, М. Кан, И. Бернштейн), редактировали его Е. Калашникова и М. Лорие. Это обязывает меня объяснить хотя бы кратко свое решение сделать новые переводы.

Проза Фланнери О'Коннор (1925–1964) – проза глубоко верующего человека, католички, жившей в протестантском окружении на Юге США. «Я пишу так, как пишу, благодаря (а не вопреки) тому, что я католичка <…> – писала она в письме. – Вместе с тем я католичка, на диковинный лад обладающая современным сознанием. <…> Обладать им, пребывая в лоне Церкви, – <…> значит ощущать нынешнюю ситуацию на предельном уровне». Главные стилистические приемы, которые она использует, чтобы поделиться своим восприятием современности, пробиться к читателю с иным, выхолощенным (как она считала) мировоззрением, к читателю, зачастую полагающему, что «Бог умер», – это, во-первых, парадоксальность, соединение смешного, возвышенного и страшного (гротеск) и, во-вторых, символическая двуплановость текста, изобилующего явными и неявными перекличками с Ветхим и Новым Заветом, но в то же время текста бытового, приземленного. С этой бытовой приземленностью переводчики советского времени в целом справились очень хорошо, а вот с перекличками – далеко не всегда. Я заметил, что существующие переводы нередко дают сбои в ключевых местах, где двуплановость прозы О'Коннор, ее связь со Священным Писанием, с богословием даже, проявляется с особой силой. Размывается, а то и совсем теряется главное, с чем она обращалась к читателю.

И, кроме того, я во многих случаях просто немного иначе слышу прозу О'Коннор и немного иначе вижу картины, которые она рисует.

Хотя она была против излишне рьяных попыток истолковывать ее произведения, я, не претендуя на сколько-нибудь полное истолкование, даю в некоторых местах сноски, поясняющие связь этих мест с образами и идеями из Ветхого и Нового Завета. Русскоязычный читатель, как мне думается, несколько хуже улавливает такие переклички, чем англоязычный читатель О'Коннор.

Храм Святого Духа

Весь уик-энд две девочки называли друг друга Храм Номер Один и Храм Номер Два, покатывались со смеху и делались такие красные и потные, что противно смотреть, – особенно Джоанна, у которой и без того лицо было в прыщах. Они приехали в коричневых монастырских форменных платьях, какие носят воспитанницы в Маунт-Сент-Сколастика, но первым делом, едва открыв чемоданчики, сняли платья и надели красные юбки и яркие блузки. Губы накрасили помадой, обулись в выходные туфли на каблуке и начали расхаживать туда-сюда по всему дому, всякий раз приостанавливаясь перед длинным зеркалом в холле полюбоваться на свои ноги. Дочурка примечала все, что они делали. Если бы из двоих приехала одна, эта одна с ней бы играла, но они приехали обе, так что дочурка, оказавшись не у дел, подозрительно разглядывала их издали.

Им было по четырнадцати лет, на два года больше, чем ей, но умом ни та ни другая не блистала, потому-то их и отдали в монастырскую школу. Если бы они ходили в обычную, у них только и было бы в голове что мальчики, а в монастыре, сказала ее мама, сестры держат их в строгости. Понаблюдав за ними несколько часов, дочурка сделала вывод, что они набитые дуры, и ей приятно было думать, что она им всего-навсего троюродная сестра и вряд ли могла унаследовать ту же самую тупость. Сьюзен называла себя Сюза́н. Она была тощая-претощая, но с миловидным остреньким личиком, волосы рыжие. У Джоанны волосы были соломенного цвета и вились сами собой, но говорила она в нос и, когда смеялась, багровела пятнами. За все время они не сказали ни одного умного слова, все их фразы начинались примерно так: «А знаешь, парень-то этот…» или «А знаешь, что́ он однажды…»

Они приехали на весь уик-энд, и ее мама сказала, что не знает, как их развлекать, потому что у нее нет на примете мальчиков их возраста. Услышав это, дочурка, которую вдруг осенило, закричала: «Чит! Пускай Чит приедет! Попроси мисс Керби его позвать, он им покажет окрестности!» И она поперхнулась куском. Смех согнул ее пополам, и она хватила по столу кулаком, глядя на ошеломленных девочек, а у самой тем временем по пухлым щекам текли слезы и в открытом рту блестели сталью пластинки для исправления зубов. Смешней ей никогда ничего не приходило в голову.

Ее мать тоже засмеялась, но сдержанно, а мисс Керби покраснела и изысканно поднесла ко рту вилку с одной-единственной горошиной. Эта длиннолицая светловолосая учительница жила у них на пансионе, а мистер Читем был ее воздыхатель – богатый старый фермер, приезжавший каждую субботу на светло-голубом «понтиаке» пятнадцатилетнего возраста, припорошенном красной глиняной пылью. Внутри машины было черным-черно от негров, которых он в субботу отвозил в город, беря с каждого по десять центов. Высадив их, он шел к мисс Керби, причем всякий раз с приношением – то с пакетиком вареного арахиса, то с арбузом, то с палочкой сахарного тростника, а однажды привез большую коробку со сладкими батончиками «бэби Рут». Он был лысый, если не считать узкой волосяной каемки ржавого оттенка, а краснотой лица походил на грунтовые местные дороги – и такие же, как на них, колеи и колдобины. На нем всегда была салатовая рубашка в тонкую черную полоску и синие подтяжки. Брюки резали пополам его вываливающийся живот, который он время от времени нежно поглаживал широким и плоским большим пальцем. Все зубы у него были с золотом, и он, поглядывая на мисс Керби, игриво вращал глазами и приговаривал: «Хо-хо». Он сидел при этом на качелях у них на веранде, широко расставив ноги в высоких ботинках, чьи носы на полу торчали в разные стороны.

– Я не думаю, что Чит в этот уик-энд будет в городе, – сказала мисс Керби, совершенно не понимая, что это была шутка, и дочурка, снова забившись в конвульсиях, так откинулась на спинку стула, что полетела на пол и лежала там, досмеивалась. Мать сказала, что, если это безобразие не прекратится, она отправит ее вон из-за стола.

Накануне мать сговорилась с Алонсо Майерсом, что он отвезет их за сорок пять миль в Мэйвилл, где находится монастырь, чтобы забрать девочек на уик-энд. Вечером в воскресенье он должен был доставить их обратно. Ему было восемнадцать лет, но он весил двести пятьдесят фунтов, работал в таксомоторной компании, и если надо было куда-нибудь ехать, то без него никак. Он курил или, точней, жевал короткую черную сигару, и сквозь вырез желтой нейлоновой рубашки видна была его выпуклая потная грудь. На время езды все окна в машине пришлось открыть.

– Тогда Алонсо! – завопила дочурка с пола. – Пусть Алонсо им все покажет! Отлично!

Девочки, которые видели Алонсо, громко запротестовали.

Мать подумала, что это тоже смешно, но, сказав ей: «Хватит, сколько можно», переменила тему. Она спросила, почему они называют друг друга Храм Номер Один и Храм Номер Два, и нагнала на них этим вопросом целую бурю хихиканья. Наконец они, кое-как справившись с собой, объяснили. Сестра Перпетуа, старшая из мэйвиллских сестер милосердия, прочла им наставление о том, что делать, если молодой человек – тут их разобрал такой смех, что невозможно было продолжать, пришлось начать сызнова, – что делать, если молодой человек – тут их головы бессильно упали на колени, – что делать, если – и вот они смогли наконец это проорать – если он станет «вести себя с ними неподобающим образом на заднем сиденье автомобиля». Сестра Перпетуа сказала, что они должны тогда призвать его к порядку словами: «Прекратите немедленно! Я – Храм Святого Духа!» Дочурка с отрешенным видом села на полу прямо. В этом она как раз ничего смешного не находила. Что действительно было смешно – это идея дать им в кавалеры мистера Читема или Алонсо Майерса. Животики надорвешь.

Мать, слушая их, тоже не смеялась.

– Что ж вы, девочки, такие глупенькие, – сказала она. – Если подумать, ведь и правда каждая из вас – Храм Святого Духа[1].

Обе подняли на нее глаза и вежливо подавили хихиканье, но лица сделались изумленные, как будто они вдруг поняли, что она такая же, как сестра Перпетуа.

Выражение лица мисс Керби было неизменно, и дочурка подумала – да, это, конечно, выше ее понимания. Я – Храм Святого Духа, сказала она себе, и ей понравилось. Ощущение, словно тебе сделали подарок.

После обеда мать рухнула на кровать и сказала:

– Эти девочки – просто ужас. Если я им не придумаю никакого развлечения, они с ума меня сведут.

– А я знаю, кого можно позвать, – заявила дочурка.

– Так, послушай меня. Про мистера Читема ты уже сказала, и хватит. Ты смущаешь мисс Керби. Он же ее единственный друг. Боже ты мой, – мать села на кровати и печально посмотрела в окно, – бедняжка от одиночества соглашается даже ездить в этой машине, где пахнет, как в последнем круге ада.

Но она тоже Храм Святого Духа, мелькнуло у дочурки в голове.

– Нет, я не про него подумала, – сказала она. – Помнишь Уэнделла и Кори Уилкинсов, которые гостят у старушки Бучелл? Это ее внуки. Они работают у нее на ферме.

– Вот это другое дело, – проговорила мать и уважительно посмотрела на нее. Но потом опять сникла. – Нет, они же деревенские. Девочки перед ними носы задерут.

– Не задерут, – сказала дочурка. – Они же брюки носят. Им по шестнадцати лет, у них машина. Кстати, я слыхала, что оба хотят стать пасторами Церкви Бога[2]. Там ведь можно и ни бельмеса не знать.

– Что ж, с этими ребятами они по крайней мере будут в безопасности, – сказала мать и, встав, позвонила их бабушке. После получасового разговора они условились, что Уэнделл и Кори приедут к ужину, а потом повезут девочек на ярмарку.

Сьюзен и Джоанна пришли в такой восторг, что тут же вымыли головы и накрутили волосы на алюминиевые бигуди. Ха, подумала дочурка, сидевшая на кровати по-турецки и смотревшая, как они снимают бигуди. Поглядим, как вы переварите хорошую порцию Уэнделла и Кори!

– Вам они понравятся, – сказала она. – Уэнделл – рост шесть футов, волосы рыжие. Кори – шесть футов шесть дюймов, волосы черные, носит спортивный пиджак, и у них машина с беличьим хвостом на антенне.

– С какой стати такая кроха столько всего знает про взрослых парней? – спросила Сьюзен и приблизила лицо к зеркалу вплотную, чтобы увидеть, как расплываются зрачки.

Дочурка легла на кровать лицом вверх и стала считать узкие потолочные доски, пока не перенеслась в другое место. Я хорошо их знаю, сказала она кому-то. Мы вместе сражались на мировой войне. Они служили у меня под началом, и я пять раз спасала их от японских летчиков-самоубийц, и Уэнделл сказал – я женюсь на этой девчонке, а другой ему – дудки, не ты, а я, а я говорю – ни тот ни другой, потому что вы оба сейчас пойдете у меня под трибунал.

– Я их видела, только и всего, – сказала она.

Когда они приехали, девочки секунду-другую на них таращились, а потом начали хихикать и говорить между собой про монастырь. Девочки сидели рядышком на качелях, а Уэнделл и Кори – на перилах веранды. Парни сидели по-обезьяньи – колени на уровне плеч, руки свисают между колен. Оба были малорослые и худые, с красными лицами, высокими скулами и бледными глазками-семечками. Они принесли губную гармонику и гитару. Один негромко затянул что-то на гармонике, рассматривая девочек поверх нее, другой принялся бренчать на гитаре, а потом запел, не глядя на них, с запрокинутой головой, как будто ему интересно было только слушать себя самого. Он пел деревенскую, которая звучала у него наполовину как любовная, наполовину как гимн.

Дочурка стояла на бочке в кустах сбоку от дома, лицо на одном уровне с полом веранды. Солнце садилось, и небо в лад сладко-печальной музыке окрашивалось в цвет синяка. Уэнделл, продолжая петь, заулыбался и начал посматривать на девочек. Он уставился на Сьюзен собачьим любящим взором и затянул:

Потом обратил тот же взгляд на Джоанну и запел:

Девочки переглянулись, и каждая, чтобы не захихикать, прикусила нижнюю губу, но Сьюзен все-таки прыснула и прихлопнула рот ладонью. Певец помрачнел и несколько секунд только тренькал струнами. Потом затянул «Старый крест на холме»[3], и они вежливо выслушали, но, когда он кончил, сказали: «Теперь наша очередь!» – и прежде, чем он успел начать новую, запели натренированными монастырскими голосами:

Дочурка увидела, как серьезные лица парней повернулись друг к другу и выражение их стало нахмуренно-обескураженным, как будто парни не знали точно, смеются над ними или нет.

В серо-фиолетовых сумерках лица парней стали темно-багровыми. Вид у обоих был злой и удивленный.

Девочки вывели «Аминь», и сделалось тихо.

– Еврейские, что ли, песенки, – сказал Уэнделл и стал настраивать гитару.

Девочки глупо захихикали, но тут дочурка топнула ногой по бочке.

– Дурной ты бычина! – заорала она. – Дурной бычина из Церкви Бога!

Вопя, она свалилась с бочки; они попрыгали с перил посмотреть, кто кричал, а она, мигом поднявшись, метнулась от них за угол дома.

Мать устроила ужин на заднем дворе, где над столом, как всегда у них в таких случаях, горели японские фонарики.

– Я с ними за стол не сяду, – сказала дочурка, схватила со стола свою тарелку и унеслась с нею на кухню, где поужинала в обществе тощей чернокожей кухарки с синими деснами.

– Ну что ж ты гадкая такая бываешь, – посетовала кухарка.

– Я не виновата, что они идиоты, – отозвалась дочурка.

Фонарики оранжево подсвечивали листву на своем уровне, выше она была черно-зеленая, а ниже перемежались разные цвета, неяркие, приглушенные, делавшие девочек за столом миловиднее, чем они были. Время от времени дочурка поворачивала голову и смотрела в кухонное окно на то, что происходило внизу.

– Бог может взять и сделать тебя слепоглухонемой, – сказала кухарка. – Тогда небось не будешь уже такая умненькая.

– Все равно буду умней, чем некоторые, – отозвалась дочурка.

После ужина они отправились на ярмарку. Она тоже туда хотела, но не с ними – позвали бы даже, все равно бы не поехала. Она поднялась наверх и стала ходить по длинной спальне, сцепив руки за спиной и наклоня голову вперед, лицо яростное и в то же время мечтательное. Электричество не включала, позволяя темноте сгуститься и сделать комнату более маленькой и укромной. Через равные промежутки времени открытое окно пересекал сноп света, кладя на стену тени. Она остановилась и стала смотреть наружу поверх темных откосов, поверх отсвечивающего серебром пруда, поверх стены леса на крапчатое небо, где поворачивался, двигаясь вверх, и вокруг, и вдаль, точно шаря в воздухе в поисках потерянного солнца, длинный световой палец. Это был луч ярмарочного маяка.

Ей слышны были дальние звуки каллиопы[5], и внутренним зрением она видела все шатры в сиянии золотой пыли, видела бриллиантовое кольцо колеса обозрения с его бесконечным движением по воздушному кругу, видела скрипучую карусель с ее бесконечным движением по кругу наземному. Ярмарка длилась пять или шесть дней, в один из которых после полудня специально приглашались школьники, в другой, вечером, – негры. В прошлом году она была там в школьное время и повидала обезьянок и толстяка, покаталась на колесе обозрения. Некоторые шатры были закрыты, потому что там показывали такое, что полагалось знать только взрослым, но она с интересом разглядывала рекламу на этих шатрах – блеклые холсты с людьми в трико, смотревшими жестко-напряженно-спокойно, как мученики, которым римский солдат вот-вот отрежет языки. Она вообразила, что происходящее внутри имеет отношение к медицине, и решила, что, когда вырастет, будет врачом.

С тех пор она передумала и собиралась выучиться на инженера, но теперь, глядя в окно на вращающийся луч, который укорачивался, удлинялся, чертил по небу световую дугу, она почувствовала, что должна стать чем-то куда большим, чем врач или инженер. Она должна стать святой, потому что сюда входит все, что только может быть; и в то же время она понимала, что святости ей не видать. Она, конечно, не воровка и не убийца, но прирожденная врушка и лентяйка, огрызается на мать и нарочно грубит всем подряд. Ее к тому же гложет грех гордыни, худший из всех. Она высмеивала баптистского пастора, который пришел к ним в школу на выпускной акт. Она опускала углы рта и хваталась за лоб, изображая сокрушение, и печально произносила нараспев – в точности как он: «Благодари-им Тебя-a, Оте-ец наш небе-есный». А ведь ей много раз было говорено, что не надо ничего такого делать. Нет, святой из нее не получится, но мученицей она, может быть, и смогла бы стать, если бы ее не слишком долго убивали.

Ей по силам был бы расстрел, но не кипящее масло. Было бы ей по силам или нет, если бы ее отдали на растерзание львам, она не знала. Она принялась репетировать мученичество, представляя себя в трико на громадной арене, озаренной висящими в огненных клетях первохристианами, свет от которых падал на нее и на львов пыльными всполохами. Первый лев кинулся было – и упал к ее ногам, обращенный. Стали пускать льва за львом – и каждый раз та же картина. Львы так ее полюбили, что она с ними даже спала, и наконец римляне решили ее сжечь, но, к их изумлению, она не горела, и, увидев, как трудно ее убить, они в конце концов быстренько отрубили ей голову мечом, и она отправилась прямиком на небо. Она прокрутила это несколько раз, возвращаясь от вступления в Рай ко львам.

Наконец она отошла от окна, приготовилась ко сну и легла, не помолившись. В комнате стояли две массивные двуспальные кровати. Вторую отвели девочкам, и она попыталась придумать что-нибудь холодное и склизкое, что можно было бы им подложить, но безрезультатно. Ничего подходящего вроде цыплячьей тушки или куска говяжьей печенки у нее не было. Долетавшие через окно звуки каллиопы не давали ей уснуть, и, вспомнив, что не помолилась, она встала, опустилась на колени и начала. Сразу взяв быстрый темп, проскочила Символ Веры и повисла подбородком на краю кровати, пустая, как барабан. Ее молитвы, когда она не забывала их произнести, были чаще всего формальностью, но иногда, совершив дурной поступок, или услышав музыку, или потеряв что-то, – а то и вовсе без причины – она доходила до яростного накала и представляла себе Христа на долгом пути к Голгофе, трижды изнемогшего под тяжестью грубого креста. На какое-то время она сосредоточивалась на этом, потом сознание ее пустело, а когда что-то ее пробуждало, оказывалось, что она думала о совсем постороннем – о какой-нибудь собаке, или девочке, или о чем-нибудь, что она собиралась сделать в будущем. Сегодня, подумав про Уэнделла и Кори, она преисполнилась благодарности и, чуть не плача от восторга, произнесла:

– Боже, Боже, спасибо Тебе за то, что я не в Церкви Бога, спасибо Тебе, Боже, спасибо!

И, улегшись обратно в кровать, повторяла и повторяла это, пока не заснула.

Девочки пришли без четверти двенадцать и разбудили ее хихиканьем. Включив маленькую лампу под синим абажуром, стали раздеваться, и тощие их тени взбирались по стене, переламывались и мягко-подвижно продолжались по потолку. Дочурка села послушать разговоры про ярмарку. У Сьюзен был пластмассовый пистолетик, заряженный дешевыми леденцами, а у Джоанны – картонная кошечка в красный горошек.

– Ну что, видели танцующих обезьянок? – спросила дочурка. – И толстяка, и карликов?

– Да, там полно всяких уродцев, – ответила Джоанна. Потом обратилась к Сьюзен: – Мне все понравилось, кроме сама знаешь чего.

На ее лице появилось странное выражение – такое, словно она откусила от чего-то и не знает, по вкусу ей или нет.

Сьюзен секунду постояла неподвижно, потом крутанула головой и легким кивком показала на дочурку.

– Мала, да любопытна, – сказала она тихо, но дочурка услышала, и сердце застучало быстро-быстро.

Она спрыгнула на пол, подошла к ним и села у них в ногах на кроватную спинку. Они погасили свет и легли, но она не двигалась. Сидела, буравя глазами мрак, пока в нем не проступили их лица.

– Мне меньше лет, чем вам, – сказала она, – но я в миллион раз умней.

– Есть вещи, – сказала Сьюзен, – которых девочки в твоем возрасте еще не понимают.

И обе захихикали.

– Иди в свою кровать, – сказала Джоанна.

Но дочурка не двигалась.

– Один раз, – промолвила она голосом, глухо звучавшим во тьме, – я видела, как у крольчихи родятся крольчата.

Наступила тишина. Потом Сьюзен спросила:

– И как же?

По безразличному тону дочурка поняла, что они у нее на крючке. Она заявила, что не скажет, пока они не скажут про «сама знаешь что». На самом-то деле она никогда не видела, как родятся крольчата, но она об этом тут же забыла, едва они начали про то, что происходило в шатре.