Дневник потерянного года

Глава 1. Шиповник.

Забегая вперед Внезапный обрывок воспоминания:

За моей спиной стоит жар, невыносимый и угрожающий. Немыслимо даже обернуться, не то что войти в него по своей воле. Дым разъедает легкие и заставляет слезиться глаза. В треске пожара слышатся страдания умирающего дома. Инстинкт самосохранения требует немедленно бежать от него прочь, туда, где весна и прохлада, голубое небо и распускаются почки на деревьях, а из-под земли появляется молодая трава весёлого салатового цвета. Все вокруг начинает новый жизненный цикл и пахнет свежестью, но позади меня чёрное пятно смрадной смерти. Я бы убежала от него, но вид направленного на меня пистолета заставляет оставаться на месте.

Сейчас...

Прошлой весной умер мой муж. Остановилось сердце в сорок два года. Он был слишком уж молод для такого, так что меня это сначала удивило, а только потом раздавило.

Мы успели прожить с мужем шесть лет, и, если б я даже знала, что все закончится так быстро, то не стала бы ничего менять в нашей совместной жизни. Она и так была полна любви и дорогих сердцу моментов. Сердцу. Может быть, если бы он меньше работал, его сердце продержалось бы дольше? Может быть, сейчас где-то там, где находится его душа, он ненавидит нас всех за то, что так мало прожил на свете, не щадя и отдавая всего себя нам?

Когда мы ехали на кладбище, в салоне с гробом, мне на полном серьёзе казалось, что он еще там внутри – его дух, я имею в виду. Да, он не жив, но все еще близко. Причем, напуган и шокирован не меньше моего. В темном ящике, где нечем дышать и невозможно развернуться. Я хотела распахнуть гроб прямо в машине, только меня остановили.

Но свой рассказ о произошедшем я начну с осени, поскольку первые полгода после смерти любимого я пробыла в траурном тумане и, отгородившись от всех и вся, не делала ничего, что стоило бы записать. Весь бардак начался позже, с сентября. Писать буду без конкретных дат, поскольку я их просто уже не помню.

Я звала мужа Тошик, а его первая жена, с которой у него дочка, – Тони. Для дочки он изначально и взял в ипотеку квартиру, в которой мы с ним жили. Так что сейчас я переезжаю, а квартиру его бывшая будет сдавать, чтобы покрыть платеж за ипотеку и, самое главное, чтобы хотя бы частично восполнить те деньги, что муж давал на содержание ребенка.

У меня есть свой домик в поселке Долгое, откуда очень удобно добираться до Москвы. Хотя с моей удалённой работой переводчиком, в принципе, последнее не так важно. Дом с небольшим участком. Я купила его на все свои сбережения незадолго до нашей с Тошей свадьбы, и за все шесть лет мы считанное число раз выезжали сюда на выходные. Теперь я собираюсь остаться здесь навсегда. Не совсем одна – мне помогает подруга Олеся, и она составит мне компанию на пару дней.

Остатки вещей, которые надо перевезти из квартиры, уместились на заднем сидении, а багажник мы забили продуктами из супермаркета. Я прихватила побольше еды и всего необходимого, чтобы как можно дольше безвылазно просидеть дома. В последнее время мне тяжело смотреть на людей: как они продолжают жить и заниматься своими странными делами, которые не имеют никакого значения перед вечностью. Казалось бы, все вокруг, даже птицы и крапива у забора, должны замереть, ощущая ту же глубокую пустоту, что и я. Конечно же, ничего подобного не происходит, и это раздражает, хоть это и неправильно, конечно, чувствовать злость на весь мир из-за того, что он недостаточно участлив к моей личной трагедии. Кроме Олеси. На неё я не могу сердиться, но её все равно придется именно терпеть.

Подруга очень многое для меня делает. Она не выражает сочувствие словесно, не заглядывает тревожно в глаза и, может быть, вообще слегка игнорирует эту проклятую действительность, но всё же я вижу, как она старается взять на себя мои заботы. Не утешение, ни подбадривание мне не нужно, но я бы, наверное, просто физически со всем не справилась, если бы не она. И мне самой неприятно, что приходится терпеть ее присутствие. Я должна бы чувствовать лишь глубокую благодарность.

Мы открываем ворота и заезжаем на мой участок, подъехав почти к самому крыльцу дома.

— Давненько я тут не была, — говорит Олеся, выйдя из машины. Она окидывает взглядом небольшой садик, где всё разрослось, как попало, и едва можно пройти по узкой выложенной плиткой дорожке к деревянной беседке.

— Ну вот, как-то так, — проговариваю я, встав рядом с ней и с Вишней на руках. Вишня – моя маленькая помощница породы йоркширский терьер.

Наступившая осень по-своему прибралась на моем запущенном кусочке земли. Травы пожухли, деревья и кустарники переоделись в яркие тона. Где-то в этих зарослях у меня, помнится, была жимолость и кизильник, а вон у дорожки любимая форзиция. Шиповник на заднем плане отгораживает нас от соседей. Я даже не знаю, кто они, но истово надеюсь не увидеть их в ближайшем будущем.

— Погода какая хорошая! – восторгается Олеся вполне оправданно. – Наташ, давай пообедаем в беседке, а?

На улице действительно тепло и солнечно, так что небольшое квадратное строение в углу участка с остроконечной крышей, поддерживаемой деревянными столбиками, выглядит заманчиво. Не для меня, конечно. Мне все равно, где есть. Хоть на вонючей помойке с крысами. Я вообще не вижу смысла поддерживать свою жизнь едой, просто так принято, так нужно. Мне нельзя эгоистично лечь и тихо сдохнуть, глядя в потолок. Обязательно рядом образуется круговорот из чужих благих намерений и переживаний, он непременно подхватит и утопит в обязательствах и бессмысленных планах.

— Давай, — безразлично киваю я. Медленно закрываю ворота, опускаю Вишню на землю и, вытащив несколько пакетов из багажника, иду в дом.

Что-то неприятно щекочет мне нервы, как только я отпираю первую дверь и прохожу через сени, где скидываю уличную обувь. Что-то неуловимо не так. Я, конечно, не помню все досконально, что мы и где оставляли, но у меня стойкое впечатление, как будто в доме без нас кто-то был. Чужой! Ощущается, как изменившийся запах дома или чужеродное вторжение в его ауру. Возле второй двери, которая ведет в жилые помещения, я снова перебрасываю пакеты в одну руку и хватаюсь за палку, с которой мы с Тошиком гуляли возле местного болотца.

— Ты чего? – интересуется Олеся, тоже с пакетами в руках.

— По-моему, здесь кто-то есть или был, — шепчу я, оборачиваясь через плечо.

— Да ладно! – выдыхает подруга, на мой взгляд, слишком громко. – С чего ты взяла? Что-то не так с замком?

— Нет, вроде с замком порядок. Сама не знаю, — отворяю дверь и, опустив пакеты на пол, прохожу на цыпочках по коридору, заглядывая в комнаты. На первый взгляд никого, но пахнет вторжением и по спине бегут мурашки. Так что я не унимаюсь. Поднимаюсь в мансарду, выставив палку перед собой, словно копье. Вряд ли она мне как-то поможет, но с ней спокойнее. Наверху тоже ни души, да и ощущение чуждого присутствия рассеялось. Далеко не прохожу, все и так ясно.

Спускаясь обратно по лестнице, вижу, как по коридору семенит Вишня. Вот сейчас она мне скажет, был ли тут кто-нибудь или у меня уже крыша едет. Собачка смело мельтешит там-сям и, вернувшись, садится на мой тапочек.

— Вот, видишь, твой миницербер считает, что все в порядке! – резюмирует Олеся и спокойно проходит с продуктами на кухню. Там она сразу начинает деловито шуршать пакетами, а я все стою посреди дома, возбужденно оглядываясь и не нахожу ничего, что говорило бы в пользу моей гипотезы. Но все равно не могу от нее отказаться. Представляю, как кто-то чужой ходил здесь и трогал мои вещи, и меня подташнивает от этого. Аккуратно стряхиваю Вишенку с тапочка и захожу в спальню, вспоминая, что в последний раз забыла здесь свою золотую цепочку с подвеской-чайкой, которую мне дарил Тоша. Вот здесь, на комоде, она должна была бы лежать, но ее нет, и слой пыли ровный.

— Где ты там?! – зовет Олеся из кухни.

Быстро иду к ней.

— Здесь точно кто-то был! – говорю я, внезапно охрипшим голосом. – Моя цепочка с чайкой пропала! Я забыла ее здесь! Уже год, наверное, прошел, но я помню!

— А когда ты сюда с коробками приезжала, она была? – хмурится Олеся.

— Не знаю, я не посмотрела. Тогда просто весь мой хлам свалили в кабинете и все! Мне не до цепочки было.

— Нет, погоди-ка, — качает головой подруга. – Ничего ты нигде не забывала! Не помнишь что ли? Это ты мне ее дала поносить. Когда Костя в наш юбилей меня на яхту праздновать пригласил!

— Точно, было дело, — теперь хмурюсь я. – Разве ты мне ее потом обратно не отдала?

Должна была отдать. Она обычно вещи не задерживает.

— Не отдала, кажется, — Олеся беспечно пожимает плечами и снова принимается выкладывать продукты из пакетов на стол. – Не волнуйся, вернусь к себе, найду твою цепочку!

Продолжая мысленно копаться в своих воспоминаниях, притаскиваю остальные пакеты из машины и как попало закидываю еду в холодильник, который Олеся уже подключила. А хлеб-то мы забыли купить.

— Может, мы без хлеба обойдемся? – спрашиваю я. Не пошел бы он, этот хлеб?

— А как же бутеры с хумусом? – расстраивается Олеся и корчит расстроенную мордочку, так что я иду в магазинчик на соседней улице, чтобы купить батон.

Хлеб совсем свежий и пахнет. Держа его в руке через целлофановый пакет, я смотрю по сторонам, чтобы перейти дорогу, и замечаю доску, почти по центру которой приклеено необычное объявление. Большую его часть занимает фотография девушки. Крупные надписи могу разглядеть и отсюда, но, неравнодушная к чужой потере, подхожу ближе. Пропала Синицына Катерина, двадцать один год. Здесь, в Долгом. Длинные рыжие волосы, серые глаза, худощавое телосложение. Ушла из дома к подруге вечером две недели назад, но до нее не добралась. Где-то на этих тихих улицах, по которым я собираюсь пройти, она и исчезла. В первые секунды это меня искренне удивляет. Хотя с чего бы? В мире постоянно происходят трагедии. Причем внезапно, позволяя оставшимся жить лишь шокировано втягивать в себя воздух в попытке осознать очередную несправедливую потерю. Опускаю глаза ниже. Там крупные цифры номера, по которому нужно позвонить, если хоть что-нибудь станет известно, и имя Наталья – прямо как мое. Должно быть, это мать девушки. Пытаюсь представить, каково это внезапно потерять своего ребенка? Хуже, чем мужа?

На самом деле я не готова вообразить себе боль сильнее, чем моя. Эта жалкая мазохистская попытка очевидно совершенно неразумна. Стараюсь прогнать от себя вообще любые мысли, машинально доставая из кармана смартфон. Проверяю сообщения, которых нет, и чуть успокоившись, на всякий случай фотографирую объявление. Тут только замечаю, что рядом со мной стоит мужчина. Не знаю, как давно – он словно внезапно материализовался из воздуха, а не подошел. Выглядит прилично, так что беспокоится пока не о чем. Я уже собираюсь отойти от доски с объявлениями, но тут он произносит печально и, вроде как, обращаясь ко мне:

— А ведь я ее знал, — мужчина вздыхает, глядя на изображение пропавшей девушки. – Не очень хорошо, но частенько встречал на улице, здоровались. Красавица была. Не представляю, что чувствуют сейчас ее родители

— Может быть, еще найдется, — предполагаю я, хотя не знаю, какие тут на самом деле шансы. То есть подозреваю, что никаких.

— Все может быть, — мужчина переводит внимание с фотографии на меня. – А вы не местная?

— И да, и нет, — отвечаю. – Дом здесь я купила давно, но только с сегодняшнего дня буду жить в нем постоянно.

— На какой улице?

— На Лесной, — сама не знаю почему, откровенничаю я. Мне следовало бы уйти. Последнее, что мне нужно, это разговор.

— А, десятый дом, с такой красивой беседкой? – сразу догадывается незнакомец. – Я тут в округе все дома знаю.

Немного пугаюсь этого заявления. Кто будет ходить и так пристально разглядывать чужие участки? Разве этому человеку больше нечем заняться?

— Не волнуйтесь. Я сантехник и вроде как неплохой, так что меня вся округа зовет, если что-то не так или не туда течёт. В общем, я не маньяк какой-то, просто всех соседей в результате хорошо знаю и их дома тоже, — объясняет мужчина с полуулыбкой. – В вашем доме тоже бывал еще при предыдущих хозяевах. И вы, если что, зовите, — он шарит по карманам, достает и вручает мне немного помятую визитку.

Леонид. Сантехнические работы любой сложности. Телефонный номер.

— Можно просто Лёня.

— Наташа, — тоже представляюсь я. Знакомый сантехник – это неплохо. Особенно, если порядочный. Разглядываю его уже более внимательно, чтобы запомнить. К сожалению, все мои знакомства за последние полгода слились воедино, и я совершенно не помню никого из тех, кто помогал при похоронах, грузчиков, перевёзших из квартиры мои вещи, и даже тех, кто приходил на поминки. Впрочем, конечно, не имеет никакого значения, что это были за личности, только, не будь я в таком состоянии, все равно бы всех запомнила. Раньше у меня была прекрасная память на лица, но эти люди словно бы и не имели лиц.

Леонид высокий и худой, но при этом крепкий. У него очень светлые коротко постриженные волосы и грубоватые черты. Он хорошо выбрит, несильно пахнет цитрусом. На нем джинсовая рубашка поверх белой футболки с какой-то надписью. Все, вот теперь я его запомню.

Вернувшись домой, я кладу перед Олесей хлеб, который она хотела. Но ее любимые бутерброды с хумусом мы схомячим позже, сейчас будет что-то более основательное. В мое отсутствие подруга уже чем-то обмазала и начала запекать курицу. К ней еще приготовим рис с шафраном.

Вишня прыгает вокруг меня, радуясь, что я снова с нею. А скоро еще будут куриные запахи – она совсем с ума сойдет. Стараясь не наступать на нее, принимаюсь помогать Олесе.

К тому моменту, как обед приготовлен, я уже успеваю сходить в беседку и протереть там стол и лавочки. Возвратившись оттуда, вспоминаю, что хотела еще сварганить салат из тех овощей, что уже мытыми лежат в миске. Подруга же берет столовые приборы и выходит с ними наружу.

Беру помидор и нещадно кромсаю с неоткуда взявшейся агрессией, когда слышу с улицы дикий женский визг! Очевидно, там произошло нечто ужасное, а ведь там Олеся! Первая дурацкая мысль, что беседка оказалась трухлявой и сложилась ей на голову! Вот только я же только что была там, и все было в порядке.

Стараясь не наступить на Вишню, которая предпочитает охранять мои ноги, а не рваться впереди меня к неизвестности, я выбегаю из дома с ножом в руке. С Олесей на первый взгляд ничего не случилось – она стоит у беседки, держа перед собой корзинку с вилками и столовыми ножами. Все равно мчусь к ней, только опустив свой нож, влажный от сока помидора.

— Олеся! Ты чего?! – спрашиваю я ошарашено, а она дергает головой, типа, смотри сама.

Повернувшись, вижу между кустами шиповника, которые высажены на границе моего участка с соседним, голого мужчину с топором в поднятой руке.

Глава 2. Иллюзия.

На голове мужчины надета шапка из газеты, с которой на лицо свисает еще один газетный лист с прорезями для глаз. Поняв, что привлек внимание нас обеих, он начинает по-крабьи выползать к нам из кустов, покачивая в воздухе топором. При этом он еще и сиплым голосом напевает:

— Я большой и сильный змей, я ем маленьких детей и их милых тетушек, Ниночек и Тонечек!

При ближайшем рассмотрении оказывается, что на мужчине все-таки есть трусы, но они частично скрыты от нас свисающим пивным животом. К тому же они грязно-белые, как все его тело, исключая чуть загорелые кисти рук.

Я чувствую, как Олеся пытается ухватить меня за руку, но у нее выходит не сразу, так как она делает это вслепую. Оглядываюсь на подругу, она расширенными глазами смотрит на приближающегося мужчину, со стороны которого ветер приносит нам тяжелый дух выпитого им спиртного. Вишня, не переносящая алкогольные запахи, начинает заливисто гавкать, впрочем, все еще отираясь у моих ног. По идее, самое время с визгом убежать обратно в дом, однако я чувствую совершеннейшее безразличие к происходящему. Не знаю, чем может окончиться этот странный спектакль и мне даже не любопытно. Олесю же как будто контузило.

Но тут слышу треск и вижу, как из тех же кустов вылезает другой мужчина, на этот раз полностью одетый и менее пузатый. Он подбегает к первому и хватает его.

— Простите, — говорит он, тоже не особо трезвым голосом, — мой брат чутка перебрал. Мы сейчас уйдем!

— Ну, погоди, — упирается этот самый брат, — такие красивые девушки нельзя же просто оставить их одних

Можно было бы счесть это за комплимент, если б не состояние нашего пьяненького поклонника. Но объективно мы обе давно уже не девушки, а возраста чуть за тридцать, когда почти сорок. И если Олеся ухаживает за собой, то я уже с полгода как забросила это дело. Моя обычная стрижка каре превратилась в нечто непонятное средней длины, медный оттенок волос потускнел и продолжается только до середины, а от корней и до подбородка у меня светлый каштановый с проблесками седины. От природы худощавая фигура стала и вовсе угловатой, а про лицо я вообще молчу. Уголки губ навечно опустились вниз, а возле глаз появились первые морщинки.

Второй мужчина не отпускает первого, что-то шепчет ему на ухо, поглядывая на нас. Пошатываясь, они оба всё-таки разворачиваются и лезут обратно сквозь кусты.

— ЧтоЧто это было?! – дрожащим голосом спрашивает Олеся. Мы видим, как браться заходят в соседний дом.

— Соседи, — констатирую я. – Ты все еще хочешь есть на улице?

— Не-ет, — подруга брезгливо передергивает плечами, но тут же возражает самой себе: – Хотя почему нет? Да! С чего нам пропускать такой чудесный теплый день? С завтрашнего дня обещают похолодание.

Утром в воскресенье я бы вообще не стала вставать с постели, если бы в доме не было Олеси. Я бы сама не стала ничего делать, если б подруга не устроила уборку.

В доме темно и серо, что я списываю на грязные окна, так что выхожу наружу с тряпкой. Действительно похолодало, и даже в толстовке немного зябко, но я игнорирую холод. Спрыгиваю с крыльца на плитку, выложенную вокруг дома, и, не желая начинать работу, обхожу его вокруг, просто чтобы понять, как многое нужно сделать. Под ногами хрустят высохшие листья, веточки и прочие мелкий сор, среди которого я обнаруживаю нечто покрупнее – пожелтевшую и мятую школьную тетрадку. Ветер, должно быть, принес откуда-то с другого участка. Нужно будет собрать все и выкинуть. Возвращать тетрадку хозяину бессмысленно: она годится только на растопку. Впрочем, все равно поднимаю ее и отряхиваю от пыли.

На обложке не написано ничего: ни имени, ни номера школы. А вот внутри возможно чьё-то сокровище. Что-то вроде комикса, нарисованного детской рукой, то есть картинки по одной на страницу с подписями к ним. Заинтересовавшись, я перелезаю через заросли и усаживаюсь на скамейку, которую наскоро обметаю прямо рукой.

Перелистывать тетрадку не слишком приятно – такая она грязная, но мне все равно любопытно. Почерк у ребенка округлый и вполне разборчивый. В подписях к рисункам рассказывается о странных существах под названием ракутаги. Они похожи на людей, но некоторые парные органы у них представлены в тройном количестве: три уха, три глаза, три ноздри, три руки. Хотя, как я понимаю, третий экземпляр не работает. В день своего совершеннолетия каждый ракутаги проходит жестокий обряд инициации, когда ему вшиваются третьи органы, взятые у жертвы – человека. Все, что от того остаётся, съедается.

Вообще, ракутаги хищники, они охотятся на людей и зверей, но почему-то только в определенное время для и ночи – с трех до пяти. Существа эти выглядят для посторонних совершенно нормально. Только другие ракутаги могут разглядеть их настоящий облик.

Главный герой комикса – мальчик, выросший в приемной семье. Он живёт среди людей, но чувствует отчуждение ото всех. Случайно, мальчик узнает, что он ракутаги и может видеть этих монстров.

— А чем это мы тут занимаемся? – неожиданно Олеся оказывается рядом со мной и тоже присаживается на скамейку, мягко спихнув меня с расчищенного участка.

— Да нашла тут в мусоре под окном эту тетрадку, — показываю подруге свою находку. Она берет ее за верх листов осторожно, кончиками пальцев.

— Ну, надо же, что тут у нас! Давай просто выбросим бяку? – предлагает она, сморщив нос. Но она посмотрела-то всего пару страниц!

— Да ты что! Это же чьё-то творчество! – восклицаю я, отбирая тетрадку обратно. Конечно, это всего лишь наивная детская страшилка, тщательно прорисованы только монстры, а остальное чисто схематически, но у меня рука не поднимется кинуть ее в мусорный контейнер. Я глажу тетрадь по обложке, будто она живая. Да так, собственно, и есть: кто-то вложил в нее кусочек своей души. Тёмный кусочек. Чьи-то страхи и сомнения перешли на грязноватые листы, чтобы не воплотиться в реальности.

Но в дом нести ее мне абсолютно не хочется, так что отношу ее в беседку и кладу в уголок. Здесь она будет в безопасности, прикрытая от дождей и ветра крышей и густыми веточками кустов.

Олеся уезжает уже этим вечером, и следующую неделю мы проводим вдвоем с Вишней. Мы много гуляем, потому что, хоть я теперь и сторонюсь людей, просто сидеть сиднем в четырех стенах тоже тошно. Мысли приходят всякие, а на прогулке в лесу я не думаю о Тошике. Почти не думаю. Ладно, думаю чуть меньше. Все равно приходят воспоминания, и зачастили не самые хорошие. Как будто мой мозг специально пытается очернить Тошика, чтобы я перестала наконец страдать по нему. Но из-за этого наоборот добавляется еще и чувство вины перед ним. В эти моменты я ощущаю его рядом, читающим мысли прямо из моей головы и ужасающимся моей искривлённой памяти.

Я даже радуюсь, когда узнаю, что в пятницу придется ехать в Москву, чтобы встретиться с коллегой для обсуждения одного из проектов. Когда выхожу утром из дома, уже чувствую себя странно, как-то нелепо, будто всё происходит не со мной, так что решаю не брать машину. Это оказывается правильным решением, но понимаю я это только вечером.

Выйдя из офиса после встречи, на которой промучилась два часа из-за ощущения неестественности происходящего, я вдруг понимаю, что все вокруг меня: серые здания, асфальт под ногами, облетающие деревья – действительно ненастоящие, пластиковые или картонные. Я стою под накрапывающим бумажным дождем, уставившись на траву на газоне, и до меня никак не доходит, как она может расти из земли?! Нет, знания по биологии у меня никуда вроде не делись, но я вижу пластиковые пучки торчащие из пластикового покрытия и больше ничего. Я вдруг начинаю четко осознавать, что раньше не видела правды, что весь окружающий мир состоит из нелепо выглядящих декораций! Поставленных неизвестно кем и неизвестно зачем. И есть ли в таком случае смысл вообще куда-то идти?

Ну, стояние на месте тоже ни к чему не приведёт. Неуверенной походкой иду вперёд, но впереди дорога, по которой вроде как едут машины. И я не понимаю, как перейти её и не могу определить расстояние до картонных машин. Как-то смутно представляю себе, что они меня могут сбить, если попадусь им под колеса, и это нежелательно, хотя Все-таки иду туда, куда направляются другие люди – к подземному переходу. Однако лестница вниз пугает меня. Я боюсь провалиться сквозь нее и навсегда застрять там. Но другие-то люди по ней ходят спокойно, даже топают, не утопая в ней как в зыбучем песке. Осторожно пробую ногами ступеньки, тоже спускаюсь вниз. А там вижу вход в метро и иду просто вместе со всеми, повторяя за ними их действия у турникетов.

Домой добираюсь с большим трудом, часто останавливаясь, чтобы подумать и в очередной раз принять решение, куда идти. Только зайдя за ворота, когда меня уже немножко отпускает, понимаю, что в таком состоянии вполне могла бы уехать и чёрт знает куда, просто повторяя за кем-то, так как реально не видела смысла ни в чем. Наличие дома Вишни – беспомощного существа, полностью зависящего от меня – тоже особо не влияло тогда на мои действия, потому что она также виделась мне не настоящей, а выдуманной моим неправильно работающим мозгом. Только вопрос: когда же все было правдой, когда я все видела пластиковым или когда все казалось реальным, нормальным и объяснимым? Не лучше ли тогда жить в нормальном мире, даже если он иллюзорен? Потому что мыкаться по пластиковому миру, лишенному смысла и адекватности, мне совсем не понравилось.

В общем, решаю, что все приключилось со мной на нервной почве. Это истерзанные нервы меня подвели. Раньше со мной уже такое бывало, но только не так сильно. Просто на пару минут мне начинало казаться, что я в компьютерной симуляции и можно делать всё, что угодно. Я, правда, особо не обращала на это внимания и не делала ничего особо эксцентричного. Хотя сейчас задумываюсь, а что бы было? Подтвердила бы действительность свою реальность каким-то образом? Нет, в следующий раз я не буду прыгать под поезд, чтобы доказать себе, что жива, но что-то необычное можно было бы попробовать сделать.