Мышь в Муравейнике 2: Жук

Глава 1. Театр

Бежать приходится со всей возможной скоростью, хотя уже без пяти минут утро, и я почти совсем выдохлась. Не ожидала встретить стаю так поздно, рассчитывая к этому моменту закончить пробежку и начать двигаться обратно. Однако что-то задержало собак на верхних уровнях.

Даже в полной тишине еще спящего Муравейника их совсем не слышно. Они не мчатся за мной всей оравой, одиночные тени я замечаю и выше, и ниже меня на платформе напротив. Кто-то выскакивает из перпендикулярного моему движению коридора, мне едва удается с ним разминуться. Еще пара некрупных особей встречается мне прямо на пути. Они бросаются мне под ноги, так что приходится быстренько поменять курс и заскочить на ограждение, а оттуда забраться на грязнущие крыши хлипких киосков. Боясь, что они развалятся под моим весом, я ползу на другую сторону и тут же вляпываюсь в какую-то гадость.

Включаю свой слабенький фонарик, хотя лавировать между островками протухшей еды, которой закидана фанерная крыша, можно и просто по мерзкому запаху. Вот зачем закидывать свои объедки туда, где нет доступа для уборочной техники? Эта какая-то извращенная форма протеста?

Скинув собакам почти целый и почти свежий пирожок, выключаю фонарик, поспешно запихивая его обратно в карман, и быстро спрыгиваю, несусь к мостику без перил. Обычно такие убирают на ночь, но этот конкретный то ли ленятся складывать, то ли он уже намертво приржавел к креплениям. Под ногами он тревожно дребезжит, а через несколько секунд к моим шагам добавляются и звуки от дюжины собачьих лапок. Все же они не бестелесные призраки.

После мостика я тут же ныряю в темный тоннель. Вот-вот должны включить свет, но не знаю, сколько точно времени осталось. Пока что перед глазами черным-черно, и на самом деле нет никакой гарантии, что и тут кто-нибудь чего-нибудь не набросал на полу, так что, хоть и чувствую, что стая буквально наступает мне на пятки, все равно невольно замедляюсь.

Выскакиваю с другой стороны тоннеля, а света все еще нет. Еще несколько последних шагов, и пол под ногами исчезает.

Внутри все словно переворачивается. Ступни неприятно ударяются о крышу подъемника, остановленного в метре от края платформы. Поворачиваюсь, делаю еще несколько шагов и снова спрыгиваю вниз. В темноте они не различимы, однако подъемники должны стоять лесенкой один за другим до тех пор, пока в пять утра не включат освещение и питание всего транспорта Муравейника. Таков порядок, однако, когда раз за разом я спрыгиваю в пустоту, сердце екает. Что если опоры в этот раз не обнаружится на месте? Мог же произойти какой-то сбой, и подъемник остановиться на другом уровне?

В этот раз мне везет, и все подъемники оказываются на месте. Как только я приземляюсь на последний, на платформе сбоку наконец зажигается свет. Неподалеку от себя я вижу торчащий из колонны штырь, который когда-то был частью какой-то ненужной уже полуразобранной конструкции. Спрыгивая последний раз, я хватаюсь за него обеими руками и пытаюсь на нем подтянуться. Нет, не в этот раз, но уже почти. Отпускаю руки и оказываюсь на платформе. На этом мою утреннюю зарядку можно считать завершенной.

Только одна собака из всей многочисленной стаи рискует последовать за мной до конца, и теперь, как следует примерившись, соскакивает на платформу рядом со мной. Теперь на свету она не кажется серой, а скорее светло-коричневой, худая, так что можно ребра пересчитать, да и помельче, чем в среднем ее товарищи. Собаке тут же достается от меня пара бутербродов, которые всю пробежку били меня по спине, трясясь в легком матерчатом рюкзачке. Пока она торопливо завтракает, я озираюсь вокруг за нас обеих. Погладить собака себя все еще не дает, но уже вполне доверчиво поворачивается ко мне незащищенным боком.

Вот уже почти месяц мы с Лексом стараемся выходить на пробежку примерно за полчаса до всеобщей побудки. Но мой друг время от времени пропускает, точнее, регулярно пропускает в тех случаях, когда ночует вместе со своей подружкой. Я же в эти дни пытаюсь найти общий язык с собакой. Ее стая оказалась не такой уж опасной, зато любопытной. На этом мы и сошлись. Надеюсь, когда-нибудь мы действительно подружимся. Судя по фильмам и книгам, в некоторых других мирах, собаки часто становятся членами семьи и спокойно живут в человеческих жилищах. У нас же в квартирах держат кого угодно, но только не псовых. Хотя формального запрета нет, я проверяла.

Доев, собака направляется в одну сторону, а я в другую. Где она отлеживается в течение дня, мне все еще не известно – не тот пока уровень доверия.

Проходя по все еще пустой платформе, вижу в отдалении выползающую из укрытия уборочную машину. Начиная скоблить пол, она первое время недовольно ворчит. Добравшись до особо грязного участка, машина приостанавливается, выдвигает парные щетки, похожие на мандибулы жука, и аккуратно захватывает ими валяющийся на полу мелкий мусор. Поскольку эта машина – единственное, что подает признаки жизни в этот ранний час, ее кропотливый труд привлекает мое внимание, и благодаря этому удается заметить кое-что очень странное. Именно в этом месте, над которым трудится агрегат, на удивление много всяческой мелочевки, типа фантиков, крышечек от бутылок и прочей ерунды, и они вроде как все вместе складываются в какую-то фигуру. Но, когда я подбегаю ближе, на полу остается только ее часть, и уже невозможно понять что же это такое было.

Секунд пять стою и смотрю, как машина заканчивает уничтожать чужое творение, спешить-то мне особо некуда. Мой интерес постепенно улетучивается. Наверняка кому-то вечером было скучно, и мусор разложили тут просто так, от нечего делать. Вздохнув, оглядываюсь в последний раз и внезапно наталкиваюсь взглядом на наблюдающего за мной мужчину. Пугаюсь до чертиков и очень сомневаюсь, что мне удается это скрыть. Потупившись, снова перехожу на быстрый шаг, надеясь просто слинять, но человек этот окликает меня. Вполне вежливо, так что у меня вроде и нет причин убегать от него.

– Девушка, можно вас?

Видимо, спросить что-то хочет. Я нехотя останавливаюсь, неуверенно оглядываясь на него. На самом деле выглядит мужчина неопасно и голос у него такой тихий и просительный. Ростом он примерно с меня, худой и не очень опрятный. Сальные черные волосы до плеч, мятая серая футболка и растянутые тренировочные штаны. Лицо довольно приятное, можно даже сказать красивое, взгляд тревожный.

– Прошу вас, – добавляет он негромко, продолжая стоять у стены и не делая попыток приблизиться. Не горю желанием подходить самой, но и просто развернуться и уйти тоже не могу. Вдруг реально помощь нужна, да и некрасиво будет его проигнорировать.

В Муравейнике все еще стоит тишина, людей на платформе пока не появилось. Ну, ладно, подхожу.

– Что вы хотели? – спрашиваю сама, предполагая, что мужчина сам не особо высокого статуса. Мы находимся сейчас на двадцать пятом уровне в районе общежитий.

– Как тебя зовут? – поколебавшись, спрашивает мужчина.

– Вета, – не без колебаний представляюсь я. Странный он, почему сразу не сказать, что ему от меня нужно?

– А меня зовут Морис, приятно познакомиться, – говорит человек и довольно улыбается, как будто уже получил, что хотел.

– Хорошо, – отвечаю сконфужено.

– Сколько тебе лет?

– Не знаю точно, я иномирянка, – нервно оглядываюсь, не нравится мне этот разговор.

– А в какой гильдии ты состоишь?

– Ни в какой, – пожимаю плечами. Вот что он прицепился?

– А я в научной, техником работаю.

– Ясно, – уже панически пытаюсь сообразить, как бы в такой ситуации вежливо закончить разговор и распрощаться, но Морис мешает, продолжая атаковать вопросами.

– Тебя в когарт взяли, значит? А кто?

Я недовольно вздыхаю. Не хочу давать о себе такую информацию непонятно кому, да и зачем? Но как вежливо отказать не знаю. Возникает пауза, но отсутствие ответа Морис воспринимает спокойно.

– Ты всегда так рано гулять выходишь? – продолжает он. Голос все такой же тихий, а речь неспешная.

– Иногда, – говорю осторожно. Мелькает надежда, что мы все же доберемся до сути, и станет ясно, зачем он подозвал меня.

– Я первый раз вышел до побудки, это же опасно, – признается Морис. – Но после пяти, а лучше после половины шестого можем гулять вместе.

Удивленно смотрю на него. Зачем это надо?!

– Ты далеко живешь? В пять двадцать начинают курсировать автобусы. Можем завтра встретиться на остановке…

– Я бегаю только, пока никого нет, – пытаюсь пресечь эту тему. – Мне пора идти.

Порываюсь уйти, а он приподнимает руку, чтобы вроде как остановить меня, но движение это не заканчивает, рука на секунду зависает в воздухе.

– Подожди! – тон его голоса снова становится просительным. – Если не хочешь гулять со мной, может быть, захочешь поиграть?

Не знаю о чем речь, но звучит страшно.

– О чем ты? – обращаюсь к нему на “ты”, ведь он сам мне все время “тыкает”.

– Игра очень простая, но популярная. В ней участвует две команды, которые, соревнуясь друг с другом, должны выполнять различные задания анонимных хозяев игры. Если та или иная команда справится с очередной задачей первой, то разделит награду за него – денежный приз – между своими участниками, по уровню вклада каждого.

Глаза Мориса возбужденно блестят, его дыхание участилось, а лицо приобрело более уверенное выражение. Пожалуй, Лексу тоже понравилась бы такая игра, но нужно узнать подробнее.

– Что за задания? – спрашиваю прежде всего.

– Самые разные. Одно условие – если начнешь играть, выполнить каждое задание нужно обязательно, иначе команда не получит доступа к продолжению игры. Тогда игра закончится и все в команде потеряют шанс получить главный приз.

– Какой?

– Сирек, – с придыханием произносит Морис неизвестное мне слово.

– Что это такое?

– Драгоценность, – отвечает он так, как будто я и сама должна бы это знать. Решаю, разобраться с этим как-нибудь сама. Слово короткое, запомню.

– Ты вышел сегодня так рано, потому что выполнял задание?

Морис кивает.

– В пять утра вместе со светом включаются и уборочные машины, – поясняет он. – Они убирают весь мусор с платформы, – он указывает на то место, где еще до нашего разговора я заметила выложенную на полу фигуру. – Это была цифра кода. Если мои товарищи по команде не испугались выйти этой ночью из внутренних помещений и обследовать свой участок, то вместе мы получим весь код и сможем открыть сейф, тем самым выполнив первое задание.

– Ты успел понять, что это за цифра?

– Это была цифра пять.

– Так…, – недоумеваю я, – тебе разве не надо теперь спешить, чтобы успеть к сейфу первым?

– Мы пока не знаем, где он находится. Его координаты должны прийти на мобильные устройства каждого участника, вот тогда гонка и начнется. Возможно, время для кого-то окажется не самым подходящим, – усмехается Морис.

– Хорошо, но раз игра уже началась, что ты предлагаешь мне?

– В нашей команде недостает еще двух участников.

Надо же какое совпадение. Как будто как раз для нас с Лексом места оставили. Но тут же отметаю эту параноидальную мысль – не все же вокруг нас двоих вертится.

– Как же так? Игра началась при недоборе участников?

– Нас может быть и меньше, но тогда мы рискуем проиграть. Уже сейчас двое из нас взяли на себя большую нагрузку, то есть по два участка. Мы чуть не поссорились из-за этого.

– Ладно, тогда что мне нужно сделать, чтобы присоединиться к команде? Могу я пригласить своего друга?

– Делать ничего не нужно. Организаторы каким-то образом знают все, что происходит в Муравейнике. Они сами пригласят вас в игру, дав пробные задания. Сообщения придут на ваши мобильные устройства, просто ждите.

Мне становится вдвойне интересней. Наш разговор напоминает мне о тех анонимных сообщениях, которые приходили Лексу, и благодаря которым нам удалось сбежать от Эбнера. А также о сообщениях сектантам от якобы Материнского дерева. Мы так и не узнали, кто за всем этим стоит.

Муравейник буквально напичкан всякой техникой, и я вполне могу поверить, что какой-нибудь уникум, используя дистанционно все эти многочисленные камеры и микрофоны, может знать все или почти все, мгновенно подключаясь к любому устройству. Но кто это и какие цели преследует? Конечно, к хозяевам этой игры те сообщения могут и не иметь никакого отношения, даже скорее всего не имеют, и все же мне становится интересно.

– У меня нет мобильника, – вспоминаю я существенную деталь.

– Организаторы разберутся, – заверяет меня Морис.

В этот раз я сильно припозднилась с возвращением в учебку стражей, но все равно никуда и не думаю спешить. Формально я никаких правил не нарушаю, начиная аж с пяти часов утра. А когда именно я покинула внутренние помещения, никто и проверять не будет, поскольку последнее время офицеры меня стойко игнорируют. В особенности с этим усердствуют мой шинард Кейн и его побратим Редженс, а остальные, надо полагать, просто проявляют солидарность. Вот прямо сейчас мимо меня организованно пробегает группа курсантов, возглавляемая вторым и замыкаемая первым. Все курсанты пялятся на меня с удивлением, а эти двое демонстративно смотрят в другую сторону. Ну и ладно, я тоже на них не смотрю.

А все из-за того, что некоторое время назад мы с друзьями кое-как неуклюже, но все же раскрыли преступление, благодаря чему нашу подругу Кейт, то есть курсанта Нулевую, которую из-за ее происхождения с удовольствием третировали офицеры учебки, пришлось досрочно записать в группу Редженса, а не выгнать вон, как все надеялись. Но с тем, что подруга теперь никуда не денется, всем пришлось смириться, поскольку такова воля вышестоящего начальства. Таким образом, в итоге гнев офицеров обрушился только на нас с Лексом. Вообще-то до этого всю дорогу меня грозились вернуть на нулевой уровень или запулить еще ниже, и я честно именно этого и ждала, даже вещички собрала, но офицеры решили для начала просто помотать мне нервы и вот мотают до сих пор. Лекса игнорировать сложнее, он попадается им на каждом шагу.

Надо бы радоваться, что никто не достает, не язвит, не угрожает и яблоками не кидается. Однако почему-то от всего этого грустно и может быть даже одиноко. С другой стороны, это означает, что никто лишний не придет на завтрашнее представление в любительском театре “Забрало”, в котором мне придется участвовать против всякого моего желания. Если уж позориться, то хоть не перед знакомыми людьми.

Быстренько приняв душ, пока курсанты не вернулись с пробежки, возвращаюсь в прачечную и иду в коморку. Там снимаю с вешалки чехол с зимним пальто старушки Рейн и вытаскиваю из рукавов пакеты со своей новой одеждой. Теперь все приходится прятать, поскольку неделю назад, пока меня не было, кто-то выкинул все мои вещи. Так что игнорировать игнорируют, но подлянку подкинуть не забывают. Хотя, полагаю, до этого все же снизошли не сами офицеры, а кто-нибудь типа Мина. Хорошо хоть Потап – плюшевый медведь, которого я в некотором смысле украла у Редженса, в тот момент снова отдыхал в сушилке. Игрушечные паровозик тоже все еще в коробке на складе прячется, а вот все мои носильные вещи испарились.

После генеральной репетиции в театре возвращаюсь в преотвратнейшем настроении. Выступление завтра, а народ все еще путает слова, и с последовательностью выхода на сцену и сменой декораций полная неразбериха. Все на нервах, кричат друг на друга, режиссер угрожает самоубийством. При этом отменять никто ничего не собирается.

В учебке стражей тоже все нервные, видимо, день такой нехороший. Захожу в зал, а там не пройти. Собралось все отделение, причем курсанты сидят прямо на полу, обложившись конспектами, только вдоль стены организована дорожка, по которой бегает несколько взмыленных человек. Младшие офицеры рассредоточились по залу, старшие сидят за вынесенным в центр зала столом. Счастья на лицах ни у кого не наблюдается. Я так чувствую, тут тоже идет подготовка к какому-то ответственному мероприятию, и идет она тоже не очень. Спотыкаясь и хрипя.

Прямо на ринге за канатами стоит кафедра, вокруг которой как зверь в клетке ходит Редженс. По его непроницаемому лицу не видно, что он зол, но вполне можно предположить, что так и есть.

– Ты! – быстрым жестом он указывает на одного из курсантов, тот тут же подскакивает, сваливая конспекты с колен на пол, и спешит забраться на ринг. Встает за кафедру, выглядя сейчас как наш режиссер, осознающий близость неминуемого провала. – Какие обстоятельства входят в предмет доказывания при уголовном судопроизводстве? – интересуется у него Редженс.

– Событие преступления… – довольно бойко начинает перечислять курсант.

Лекс в это время подкрадывается ко мне справа, но протягивает руку и касается левого плеча. Все равно поворачиваюсь направо, как-то успев уловить движение с этой стороны. Друга такой провал ничуть не расстраивает.

– У задохликов скоро первые экзамены, – поясняет он шепотом для меня. – И они будут проходить в виде соревнования между отделениями учебной части. Все будут писать письменные ответы, но по одному представителю на каждый экзамен будет выставлено отвечать устно. Вот, выбирают лучших. Точнее не самых худших. От того, чье отделение выиграет, будут зависеть дальнейшие назначения обучающих офицеров.

Что ж, в таком случае кислые мины офицеров в принципе можно понять, однако ведут они себя все же по-хамски. Даже старшие, пока курсант мучается за кафедрой, показывают всем своим видом полнейшую неудовлетворенность его ответом, вздыхают, закатывают глаза и все в таком духе. Хотя уверена, парень не совсем уж полную чушь говорит.

Явно закончив свой ответ, курсант нервно облизывает пересохшие губы. Редженс еще несколько секунд сверлит его взглядом, не давая никакой оценки, как будто издевается. Потом задает новый вопрос:

– Что будет следователям, передавшим дело в суд, но установившим не все перечисленные обстоятельства?

Курсант нервно сглатывает, как будто это его в чем-то обвиняют.

– Они получат штрафные баллы, – говорит он и, снова не дождавшись реакции, добавляет: – В случае набора соответствующего их уровню количества баллов, получат понижение в статусе.

Редженс позволяет своему лицу выразить легкое негодование.

– Сорок кругов по залу! – гневно приказывает он и поворачивается к остальным курсантам, которые в полнейшем ужасе шелестят конспектами.

– Это был неверный ответ? – шепотом обращаюсь я к Лексу. После того, как Кирилл заставил друга читать процессуальный кодекс, в качестве наказания за наше самовольное расследование, я считаю его почти экспертом в местном законодательстве.

– Скорее неполный, – отвечает друг в голос, но, поскольку мы впали у офицеров в немилость, оборачиваются на нас только ближайшие курсанты. – Не все обстоятельства подлежат установлению, а только имеющие значение для конкретного дела, – просвещает их Лекс. – Так что, может быть, и ничего этим ханурикам не будет.

Хорошо, что мыслью нельзя никого убить. По крайней мере, без применения специальной техники. Запулить в Лекса чем-нибудь материальным никто также не решается, поскольку это было бы явным нарушением выбранной офицерами тактики, малодушие и непоследовательность.

– Ты! – на этот раз выбор Редженса падает на одну из курсанток, ту, которая посмотрела на Лекса со слишком большим интересом. Она также подскакивает и бежит занять место за кафедрой.

– Виды показаний.

Курсантка поднимает взгляд куда-то выше голов присутствующих и начинает без запинки перечислять.

– Кто из них не несет ответственности за дачу заведомо ложных показаний? – уже без паузы задает второй вопрос офицер.

– Подозреваемый и обвиняемый, – уверенно отвечает девушка.

– И? – нетерпеливо вопрошает Редженс.

Девушка теряется и также неминуемо отправляется на сорок кругов вокруг собравшихся.

– И… больше никто, – вздыхает Лекс. Пробегающей мимо курсантке он показывает два больших пальца, типа все равно молодец она.

Среди нервных курсантов я наконец замечаю Кейт. Она, как бы разминая ноги, пересаживается чуть в сторону, чтобы ее стало лучше видно из-за широкой спины ее подруги по учебе. Конспекты у нее аккуратно лежат стопочкой, и она кажется вполне уверенной и без них.

– Нулевая, – тут же зовет Редженс.

Кейт без промедления занимает место за кафедрой.

– Как определяется место проживания несовершеннолетнего? – тут же следует вопрос.

– С момента рождения до достижения ребенком возраста девяти лет несовершеннолетний проживает с матерью, – четко проговаривает Кейт смело глядя прямо на Редженса, – с девяти лет до дня окончания общего образования – с отцом. При отсутствии одного из родителей, право содержания переходит ко второму родителю, при отсутствии обоих – защитником несовершеннолетнего до завершения им образования считается руководитель сиротского приюта того сектора, к которому принадлежал родитель, имевший более высокий статус, или того сектора в котором ребенок был найден, если родителей установить не удалось.

Надо же, это прямо наша тема. А я ведь даже не думала о том, что сиротский приют для каждого сектора Муравейника свой, и мы вполне могли попасть в какой-то другой, ведь нашли нас где-то у границы секторов. А значит, мы могли бы попасть не к доброй госпоже Илоне, и работали бы мы не на ткацкой фабрике, и не попались бы мы Кейну, и не приехали бы работать сюда.

Я почти с благодарной нежностью смотрю на сутулую спину Кейна, и тот почти оборачивается.

– В каких случаях этот порядок может быть нарушен? – второй вопрос Редженса.

– По обоюдной договоренности между родителями, а также защитник или один из родителей может оспорить передачу ребенка второму родителю, если докажет, что при проживании с последним жизнь и здоровье ребенка может оказаться под угрозой, – бодренько поясняет Кейт.

– И? – опережая Редженса, громко интересуется Лекс.

– Только в этих двух случаях, – невозмутимо отвечает Кейт под сдержанное хихиканье курсантов.

Редженс проявляет неожиданную снисходительность, и Кейт – единственная – отправляется не бегать, а обратно на свое место, старательно сдерживая торжествующую улыбку. По дороге ее подруга Райли поздравляет ее.

Издевательства над курсантами в том же духе продолжаются еще часа два, при этом страсти только подогреваются, офицеры не устают гневаться и раздражаться, а курсанты не забывают нервно дрожать. Только вид наказания за недостаточно полный или неуверенный ответ меняется с бега на отжимания, потом подтягивания и обратно на бег. Мы с Лексом, которому довольно быстро надоедает это действо комментировать, отходим в коридор и ждем окончания на полу возле распахнутых дверей. Как раз есть время рассказать другу про мою утреннюю встречу и гипотетическую возможность поучаствовать в какой-то непонятной игре. Лекс особого интереса к этой новости не проявляет.

– Надо еще посмотреть какого рода там задания даются, – вполне разумно заключает он.

Устав ждать, мы чуть не пропускаем момент, когда обстановка в зале меняется. Отпущенные наконец курсанты собирают раскиданные и перемешанные по полу конспекты и разбредаются по комнатам. Офицеры собираются вокруг стола. Довольная Кейт подбегает к нам и заталкивает поглубже в коридор.

– Как я выглядела со стороны? – возбужденно спрашивает она.

– Нормально выглядела, даже хорошо, – Лекс удивленно взирает на нее. – Ты что, намылилась выступать от отделения? Что это тебе даст теперь? Ты же и так в группу Редженса попадешь.

– А на фиг она мне теперь нужна, – отмахивается Кейт. – Есть вариант получше. Конечно, после учебки придется еще практику отработать, но потом я хочу пойти в защитники.

– Защитники? Как госпожа Илона? – недоумеваю я.

– Нет, – Кейт показывает раздражение, но все же снисходит, чтобы для меня объяснить: – Защитники – это все, кто защищает чужие права и интересы, и работа в сиротском приюте – это не самая низшая ступень, но почти. Я же хочу попасть к тем, кто защищает права граждан от произвола стражей. Конечно, все равно придется начать снизу, но если попасть в хорошую контору, то появится шанс быстро продвинуться наверх. На самый верх я имею в виду.

– Я правильно понимаю, что защитники – это все та же гильдия стражей? – прерывает Лекс.

– Да, поэтому, чтобы попасть в хорошую контору, мне нужно хорошо проявить себя здесь, в учебке, и на практике. И если я выиграю соревнования по знанию права от своего отделения, это попадет в мое личное дело и будет говорить о моих способностях гораздо красноречивее, чем просто высокие баллы!

Что ж, целеустремленности нашей подруги можно только позавидовать. И Редженс по-видимому на этом ее новом пути не собирается ей ставить палки в колеса. Может, хочет хотя бы таким образом выкинуть ее из своей группы? Вот только если у Кейт все получится, однажды они могут встретиться, будучи на разных сторонах баррикад. Хотя вряд ли это его беспокоит, если он не верит в ее способности.