Валерий Ободзинский. Цунами советской эстрады

Глава VI. Взрослая жизнь

1960-1961

На следующий день, когда спускался по трапу судна, неожиданно увидел Гольдберга с вещами.

– А ты чего? – удивился Валера. – Ты же не пил!

– Так меня же толком не оформили. На майские брали. Сам понимаешь. Так что… С «Нахимовым» покончено.

Валера приготовился: вот сейчас Гольдберг упрекнёт, скажет, что всё из-за него… но парень смотрел прямо и бесхитростно. Будто просто ждал: «Что дальше?» Нестерпимо захотелось оправдать это доверие.

– Как ты к джазу относишься, Гольдберг?

– Ну… как? Как все, – начал тот, но потом уловил настроение Валеры и улыбнулся, – положительно. Очень положительно!

– Тогда… Постой тогда! – крикнул он и бросился назад на «Нахимов». Боялся, что остановят, но экипаж оглядывался на спешащего парня без удивления. Мало ли? Забыл, может, что… Быстро переговорив с аккордеонистом Витей Барсуковым, подхватил заинтригованного Гольдберга и поспешил в портклуб. Там сегодня выступали его знакомые из Томска. Валера отозвал в сторону Лёню Дериша, он знал, что тот собирает бригаду, чтоб работать от Томской филармонии, и пригласил зайти на чай.

Вечером все собрались у бабушки Домны. Она скоро похлопотала у стола: поставила плошку икры из «синеньких», крупно нарезанные ломти батона, банку с кипятком и заварочный чайник. А потом деликатно оставила молодёжь беседовать:

– Надо к соседке зайти, поспрошать кое-что.

Все наскоро раззнакомились, с жадностью разметали баклажанную икру, выпили по две чашки чая и уставились на Валеру. Тот, смакуя интригу, поставил на подоконник карболитовый футляр принесённого с собой проигрывателя и достал любимый миньон. Все в комнате увлечённо собрались вокруг:

– Буржуйский джаз? – азартно потёр руки Барсуков.

– Тсс, – шикнули на него хором Лёня Дериш и его жена Люба, – дай послушать!

Нэт Кинг Коул произвел впечатление. Глаза ребят заполыхали. Только Лёня выразил сомнение:

– Обеспечить фортепьяно к каждому концерту нереально.

– Потому и заменим аккордеоном, – Валера кивнул в сторону Вити Барсукова.

– Точно! – загорелся аккордеонист. – Сейчас в моде квартеты: бас, гитара, аккордеон и кларнет!

–Ради бога, – кисло поморщился Валера. – Что за нафталин? Германская тема – вчерашний день.

–Нужно что-то современное, живое. Чтоб настоящая бомба! – согласился Гольдберг, – значит, я на гитаре. Витёк на аккордеоне.

– А я на контрабасе! – триумфально завершил Валера.

– Ты? – с сомнением посмотрел аккордеонист. – Разве умеешь? Да и… аккордеона нет. Этот напрокат выдали, для «Нахимова».

– Значит, нам срочно нужны аккордеон и контрабас! – ничуть не смутившись, озвучил следующий пункт плана Валера. Лёня Дериш, прощаясь с ребятами, подвёл итог:

– Даю вам пять дней. Бригада у меня уже укомплектована. А гастроли через неделю.

Гольдберг, словно проспав всю беседу, вопросительно оглянулся на друга. Валера заметил радостное удивление и подмигнул гитаристу:

– Едем выступать с Томской филармонией!

Идея казалась безумной. Валера не знал нотной грамоты и никогда, ни на чём не играл. Однако глядя на реакцию друзей, улыбался:

– Пойдём лучше выпьем! В трезвую голову ни одна умная мысль не придёт нормальному человеку.

– На Привоз? – уточнил Витёк.

– В эти трущобы? Где шпана, синюхи и разбавленное вино? Нам что, бытового сифилиса для счастья не хватает? – категорично отверг предложение Валера. – Покажу вам шик! Место, где пьют солидные пролетарии.

Винарка в подвале Старосенного садика выглядела аккуратно и чисто. В основном здесь пропивали зарплаты рабочие завокзальной промзоны, потому и алкоголь продавали добротный, и кормили неплохо.

–Валерик, а где мы найдём аккордеон? – все никак не мог успокоиться Гольдберг. – А контрабас?

– Ты такое даже в магазине не купишь, не понимаешь? – справедливо вмешался Витёк.

– Да не волнуйтесь вы! – раздражался Валера, которому хотелось поскорее выпить. – Придумаем что-нибудь.

На «Нахимове», кроме авантюры с Массандрой, больших денег не заработалось, но он щедро платил за всех, гуляя на последние. Витя Барсуков пытался одёрнуть:

– Погоди, Валер, давай отложим на инструменты. Придётся ведь покупать!

Тот лишь отмахивался. Завтра будет новый день, новые деньги. Сейчас хорошо и ладно! Неожиданно встрепенулся Гольдберг:

– Вот ведь я дурак! Есть аккордеон! Есть! Старинный, немецкий, у тётки моей.

– Видишь! – хлопнул аккордеониста по плечу Валера. – А ты кипишуешь раньше времени. Путём всё будет, путём!

На следующий день, когда пьяный задор выветрился, посерьёзнел. Контрабаса как не было, так и нет. И, несмотря на отсутствие денег, он потащился на привоз.

Стоял сентябрь, но южное лето не кончалось. Бросало в жар, голова после вчерашнего побаливала. Он быстро разрешил себе пропустить пару пива, успокаивая тем, что идёт в пивную разведать, где прикупить контрабас. Так «в разведке» прошло три дня и, наконец, повезло: знакомые фарцовщики подсказали адресок студента-чеха, учившегося в музыкальном училище.

Чех оказался упёртым. Валера рассказывал о срочной халтуре, сулил золотые горы, даже спел несколько песен, доказывая, что серьёзный филармонист, но без живых денег студент контрабас отдавать отказывался. Спас положение прихваченный на всякий случай коньяк: под песни и разговоры чех незаметно поплыл. Когда заснул, Валера переложил его на кровать и, прихватив контрабас, заспешил прочь.

Ничего. Студент же в целом не противился? Значит контрабас не так уж и нужен. А деньги… Деньги отдаст. Как-нибудь… потом. Уговаривал совесть Валера, не замечая, как втягивает голову в плечи, будто ждёт окрика вслед.

Слева от вокзала тянулась мраморная арочная галерея. Вдоль неё по перронам семенили усталые от жары пассажиры. Валера встал под арку и вальяжно облокотился рукой, будто защищаясь от палящего солнца. Рядом поставил контрабас-четвертушку и слегка опёрся на него другой рукой. Он намеренно пришёл на платформу первым, чтобы покрасоваться и произвести нужное впечатление.

Лёня с женой и ребята увидели его издалека. Красивый, наглаженный, стильный. Валера сразу оказался в центре внимания. Все расспрашивали о контрабасе. Где, как, почём. Он же напускал безразличие: подумаешь, контрабас какой-то, но весёлые чертенята, плясавшие в глазах, выдавали с головой. Попросили сыграть, и Валера снова удивил, бегло сыграв тарантеллу Джованьолли, подобранную на слух.

– Неужели за два дня научился?

– Да заливает!

– Не, Цуна такой способный, он может! Может!

– Вот это талант!

В гастрольное турне кроме их трио ехала пианистка Шура Заславская и пара сатириков – Макалаюнас Толя и Ермоген Григорович. Скоро подошёл паровоз, удачно следовавший прямым рейсом Одесса-Новосибирск. Правда, чтобы добраться до Томска, придётся ещё сделать пересадку на узловой станции «Тайга», а потом ехать восемь часов автобусом.

Чтобы скрасить тяготы пути, с собой набрали дешёвого коньяка и теперь распивали под курицу, бутерброды и старинный немецкий аккордеон, заимствованный у тётки Гольдберга. Витя играл бойко и весело, ребята пели, смеялись и грезили о богатстве и популярности, о толпах поклонников и поклонниц, об афишах с их именами и путешествиях.

– Давай вот о чем подумаем, тезка! – обратился Валера к Гольдбергу. – Как тебя на афише писать будем? Если к Ободзинскому еще и Гольдберга добавить, совсем швах.

– Цуна дело говорит. Нельзя такую афишу! И так полколлектива евреев. Что хоть твоя фамилия значит?

– Золотая гора, – засмущался Гольдберг.

– Во! Валерий Златогоров, – торжественно объявил Валера.

Музыканты продолжили строить планы и мечтать. Размыто мелькали в окнах деревья, постепенно желтея и теряя листву по мере удаления от солнечной Одессы.

В Томске их встретил холодный ветер. Хорошо, что гостиница оказалась недалеко от филармонии. Ребята побросали вещи и помчались в столовую, где Лёня выложил суточные:

– На десять дней, одиннадцать рублей каждому. Это за весь срок гастролей.

– Вот счастье… – насупился Валера. Начало показалось не самым многообещающим. Ладно. Придется где-то еще калымить. – Гулять будем, пацаны?

– Для начала меню почитаем, – урезонил Барсуков.

– Читать будешь в библиотеке! – Валере не понравилось, что кто-то пытается оспаривать его авторитет. Он зыркнул в сторону Гольберга, и ребята запировали.

Опомнились лишь утром, когда собрались завтракать.

– А в кармане дыр-ра, – загрустил Гольдберг и оглянулся на Валеру.

– Выкрутимся. Сегодня за концерт получим по пять рублей, – он оглядел друзей. – Пойдём пивка дёрнем? Угощаю!

Слова возымели эффект: ребята приободрились. И заказав пива вместо завтрака, отправились осматривать город.

Вырвавшись из-под опеки родителей, гастролёры начали жить весело и бесшабашно. Деньги тратили сразу, едва получив. Менялись города: Красноярск, Норильск, Владивосток, Иркутск. Пили пиво, разучивали песни, болтались по улицам и знакомились с девушками. Если приключения не находились, ребята создавали их сами:

– Давайте устроим турне в Новосиб! У меня там приятели с хатой, – предложил Витёк, и оба Валерика немедленно согласились. Кроме хаты у Барсукова нашлись знакомые девчонки, и новогодние праздники затянулись. Пока коллектив филармонии ждал их в Прокопьевске, ребята, забыв обо всем, кутили.

– Как?! – театрально причитал Витя. – Как можно жить без сигарет? Ребята, я вас умоляю! Что я тут бегаю, как петух с отрезанной головой?

Часы показывали три пополуночи. Магазины давно закрылись, но Гольдберг с Цуной послушно выкатились на улицу. Дикий мороз обдал колкими снежинками, и парни ссутулились, втягивая непокрытые головы поглубже в плечи.

– Морозно, однако! – охнул Гольдберг.

– Это тебе не Одесса.

– Ага. Там тоже. Летом по башке, как тр-реснет. Все забудешь сразу.

– Почему никто не бодрствует? – ворчал Валера, притопывая ногами. – Чаю бы горяченького…

Сигареты долго стрельнуть не удавалось, и мороз постепенно отрезвлял.

– Ох и влетит нам, Валерик, – заныл Гольдберг, – концерт без нас отыграли.

– Возвращаться надо. Только не могу я… не могу! – просительно начал он. – Давай, ты возьмёшь аккордеон и поедешь первым?

– Ладно. Только… ты меня одного не кидай. Приезжай следом.

Когда Гольдберг с аккордеоном и гитарой вернулся, Лёня кинулся навстречу. Выглядел он плохо: небритый, лохматый, не выспавшийся от беспокойства.

– А где эти два негодяя?!

– Сейчас приедут…

– Пусть!.. Пусть только приедут… – с некоторым облегчением, что не случилось худшего, закричал худрук. – Всех на увольнение…

С этим пришлось повременить, как и с концертами. Оба Валерика слегли с воспалением лёгких. Когда чуть пришли в себя, узнали, что Виктор Барсуков уволен.

– А почему только он? Говорили же – всех… – виноватился Гольдберг.

– Признался, что это он сманил в Новосиб. Вот вас и пожалели по молодости лет… Зря пожалели? – сердился Лёня, – Чтоб такого больше не было! Поняли?!

Вскоре Лёня привел блондина лет двадцати семи:

– Знакомьтесь, – довольно объявил он, заходя в номер к Валерикам. – Вот он, ваш новый аккордеонист!

Леня светился от счастья, что, наконец, построит свою молодежь. Ребята кисло взглянули на вошедшего.

–Всё, – язвительно продолжал худрук, – бухалово закончилось, лафы не будет. До свиданья! Я пошел, а вы сядьте, поговорите.

Однако стоило двери закрыться, Виктор, пожав им руки, заговорщицки ухмыльнулся:

– Здорово, пацаны! Так, короче… Я побежал за бутылкой!

Витюня, как предпочитал зваться новый аккордеонист, быстро нашёл язык с каждым. Перед Лёней с лёгкостью изображал серьёзного мужчину, на попечение которого можно оставить младших товарищей. Перед Валериками – своего в доску парня.

Валера угадывал за радушной улыбкой Витюни какую-то расчётливую цепкость, порой даже циничность, но все равно подпадал под обаяние. Бесстрашие аккордеониста восхищало. Порой тот подрабатывал в поездах игрой в карты. Открывшись ребятам, что колода «кованая», разводил на игру в преферанс военных или партработников, ехавших в купейных вагонах. Валера внимательно наблюдал, запоминал для себя, но пока держался в стороне.

Используя медицинское образование, Витюня подделывал рецепты на латыни, рисовал печати и покупал в аптеках спирт. Потом разводил Валеру на «слабо»: «Спорим, что не выпьешь залпом?» Как-то выдумал подделывать чеки в магазинах, поддевая Валеру: «А слабо просто украсть?»

Всё резче и чётче обозначалось между ними соперничество. Они оба боролись за место лидера, оба обладали талантами, оба не умели уступать. Витюня завидовал голосу Валеры и словно желал доказать, что в остальном тот жалок.

Как-то случилось им поспорить о девушке. Перед началом концерта ребята столпились за кулисами и по обыкновению разглядывали девушек, сидящих в зале. В этот день привлекла внимание одна, как они меж собой назвали ее, Мэрилин Монро, сидящая в первом ряду: изящные ножки, ярко-алые губы, красивые глаза, светлые волосы. Ребята много повидали девчонок в своих турне, но эта выделялась.

Витюня бросил подначку:

– Можешь не смотреть, Цуна! Кто ты и кто она… Пф!..– и демонстративно оглянулся ко всем, словно приглашая остальных музыкантов в сообщники. Цуна на мгновение опешил, слова больно ужалили его:

– Красотка, говоришь? – предсказуемо распалился Валера, – Да я с ней сейчас в два счёта познакомлюсь!

– Да что ты, что ты… – неожиданно предал Гольдберг, – А телефончик? Возьмёшь?

– Возьму, – сквозь зубы бросил он. – Сколько ставишь, Витюня?!

– Трёшник!.. Трёшник, что проиграешь.

– Отлично! А ты? – злопамятно повернулся Валера к Гольдбергу.

Друг промолчал, осознавая свой промах. Однако в споре захотели поучаствовать ребята из других музыкальных коллективов. Все сбрасывались по трёшнику, смеялись, обсуждали. Какое-никакое, а событие. Валера же смотрел только на Витюню. Если бы взгляды могли убивать, уже разнесло бы пол-зала. Они словно говорили друг другу: останется только победитель. Проигравший должен уйти.

Когда объявили их номер, Валера первым выскочил на сцену. Сразу же нашёл взглядом в зале свою даму и с этого момента пел только для неё. То трепетно и робко, то страстно и нежно.

– А мой напев звучит, а сердце так стучит…

В конце песни двинулся в ее сторону. Подойдя совсем близко, когда глаза ее торжествующе вспыхнули, вдруг припал на одно колено возле рыженькой девушки, сидевшей прямо перед Мэрилин. Краем глаза и каким-то чутьем охотника Цуна ощущал присутствие блондинки и направлял всю свою энергию непосредственно на нее: она могла видеть его задушевный взгляд, обращенный не к ней, его длинные пальцы, на которых особенно красиво играл камешек на перстне при свете прожекторов. Затем грациозно поднялся, вернулся на сцену, и, поклонившись, скрылся за кулисами.

Когда после концерта все собрались в фойе в ожидании танцев, Валера завершил манёвр. Изобразив робость и смущение, он направился к блондинке. Музыканты, сгрудившись и затаив дыхание, смотрели, как слегка прикоснувшись к запястью, Валера обратил внимание девушки на себя. Что-то прошептал на ухо, заставив просиять, потом отступил на полшага и протянул ладонь. Красавица достала из сумочки ручку и, кокетливо наклонив голову, написала что-то прямо на ладони Валеры.

Вернувшись к музыкантам, Валера гордо помахал ладонью с телефонным номером.

– Что? Что ты ей сказал? – наперебой расспрашивали его.

Валера вместо ответа протянул ладонь и намекающе похлопал по ней другой рукой. Все потянулись за деньгами. Когда собрал куш, покровительственно заметил:

– Меня любят за то, что я Ободзинский. А вообще при таком раскладе, выгоднее не работать, а спорить!

Вернувшись к девушкам и не пряча денег в карман, спросил:

– Мария, есть ли место, где мы можем поужинать?

– Кафе «Молодежное» совсем рядом, – произнесла очарованная девушка.

– Ведите, – улыбнулся Валера.

В тот вечер он был в ударе: завоевал женщину, поверг врага. Он может всё, он Ободзинский. Удаль ударила в голову, заставляя позёрствовать перед Машей и её подругой:

– Самое тяжелое – провинциальные филармонии. Приедешь в город, поселишься в гостинице на пару недель. И мотаешься потом в холодных автобусах, то за двадцать километров, то за пятьдесят.

– Какая нелёгкая у артистов, оказывается, жизнь…

– Да… но мне нравится! Познаёшь безденежье, голод, холод, скитания.

На следующее утро, когда проснулся и, плотно позавтракав, пришёл на репетицию, к нему подскочил Гольдберг:

– Слыхал? Витюня уволился.

Валера удивился:

– А почему?

– Никто не знает. – Гольдберг наклонился и спросил чуть тише. – Думаешь, из-за вашего спора?

Валера пожал плечами:

– Думаю, Витюня – парень мутный, и причины у него такие же.

И хотя изо всех сил делал вид, будто новость его не касается, внутри ликовал. Есть! Сделал он его! Сделал!

Глава VII. Бодайбо

1961

Третьим аккордеонистом стал Эмиль Зубок.

– Почему я Зубок, а? Потому что мастер на все руки: аккордеонист, иллюзионист фокусник. Зубок – аббревиатура. Здесь. Увидите. Большой. Оригинальный. Концерт. – С нарочитыми паузами пояснил он. – А это жена моя – Олечка. Ассистирует мне на выступлениях.

Гастроли филармонии оказались успешными. Их стали приглашать повторно, потому коллектив расширили. Вместе c Эмилем и Олей взяли саксофониста – Симу Кандыбу и администратора Рафаила Эдельмана, а к тенору Ободзинского добавилось меццо-сопрано Елены Пиковской.

Однако с уходом Витюни изменился не только музыкальный коллектив, изменился сам Валера. Будто соперничал не с аккордеонистом, а с собой, с собственными демонами. Витюня-то ушел, а они… остались.

Валера утратил стремление понять себя, отдавшись поискам идеального образа ложного благополучия, некой роли, которую мог артистично и самозабвенно играть. Многие черты и поступки, которые раздражали в Витюне, теперь примерял на себя. Ставил перед собой непонятные цели, словно брал на «слабо».

Перемены в поведении Валеры заметили все, но относились к ним с отчужденным недоумением. Единственный, кто пытался вернуть «настоящего» Ободзинского, был Гольдберг. Друг искренне тревожился, стараясь не оставлять одного, потому что идеи, приходившие в голову Валере, становились все сумасброднее и рискованнее.

Как-то ранней весной ехали в турне по Сибири. Паровоз, радостно пыхтя, двигался вглубь тайги, радушная проводница разносила белье и предлагала чай, а Ободзинский тоскливо смотрел в окно. Для Гольдберга это стало неким знаком надвигающейся опасности, потому что со скукой Валера боролся весьма авантюрно.

Внезапно его лицо стало сосредоточенно-увлечённым, Гольдберг прислушался. За приглушённым стуком колес из соседнего купе доносились обрывки разговора о приисках Ленской тайги. Несколько раз повторённое опасливым полушёпотом слово «золото» заставило глаза друга загореться жадным нетерпеливым блеском. Гольдберг сразу забил тревогу:

– Стой, Валер! Даже не думай!

Но тот уже стремительно покинул их купе, переместившись в соседнее. Оттуда донеслось его жизнерадостное:

– Привет, мужики! Не будете против компании артиста?

Как на иголках Гольдберг прислушивался к беседе. Постепенно радостные, шумные разговоры «за знакомство» перешли в осторожный шепоток. Валера смог втереться в доверие и теперь строил золотоискательские планы вместе со случайными попутчиками.

– А про Витим что думаете? Говорят в шиверах прям куски случалось находить? Даже не песок?

– Мало ли что говорят… – хмуро и недовольно буркнул кто-то, – не любит Витим чужаков. Столько народу там гибнет. Автомобили на крутых подъемах переворачиваются, а если по наледям витимским провалишься в сугроб, то намертво.

Чей-то голос вкрадчиво дополнил рассказ:

– Его кореш купил «Москвич» четыреста десятый, специально для этого…

Повисла пауза, которую прервало Валерино:

– И чего?

– А того. Даже из машины не выбрались, так провалились. Замёрзли. Только весной их нашли и откопали.

Шёпот становился тише и неразборчивее. Единственное, что различал Гольдберг, это нарастающий азарт в голосе Валеры. Друга нужно было вытаскивать. Но – как? Ободзинский тепло относился к Гольдбергу, хотя к мнению друга редко прислушивался, если оно не совпадало с его настроением. Что надо сделать, чтобы тот не вылез на следующей станции с этими пронырами, которые, судя по словечкам, совершили далеко не первую ходку? Неужели Валера не видит, с кем связался? Если и найдут золото, никто не даст с ним уйти. Тут или смерть, или тюрьма, а вовсе не богатая шальная жизнь, что внезапно примерещилась Ободзинскому.

Гольдберг вскочил и стал нервно вышагивать между спальными местами купе. Потом поднял сиденье и вытащил брезентовую сумку из-под десантного парашюта Д-5. В ней они брали в дорогу запасы спиртного и консервов. Открыл, достал бутылку портвейна, банку камчатского лосося, и решительно двинулся к соседям. Ничего лучшего, чем споить Валеру и заставить проспать выход попутчиком, в голову не пришло. Его приход заставил свернуть разговоры о приисках, но так как он в душу к Валере не лез, ни от чего не отговаривал, а лишь ободряюще кивал, то первоначальное недовольство Ободзинского за вмешательство сошло на нет. Тот поверил, что Гольдберг все понял, одобряет, и радостно разрешил подливать в свой стакан.

Далеко за полдень, проснувшись и увидев, что его попутчики давно сошли, Валера осознал коварство Гольдберга. Злился, негодовал. То обиженно молчал, то разражался обличительными тирадами. Однако затем впал в апатию и надолго замолчал. Лежал, отвернувшись к стенке, пока не приехали.

Пробиравший до костей холод немного взбодрил. Валера сидел в предусмотрительно купленной китайской пихоре: новомодной, с синей парусинкой и меховым воротом. Несмотря на пихору, он мёрз, однако старался не дрожать. Почему-то вид коллег, зябко ёжившихся в демисезонной одежде, заставлял испытывать чувство превосходства. После ухода Витюни в нем проснулся подросток, которому непременно нужно было сравнивать себя с другими и самоутверждаться. Будто уверенность в себе, бывшую частью натуры, подточил какой-то гадкий червячок. Снаружи выглядит как столетний дуб, а внутри трухлявый пень. И желая вернуть эту уверенность, Валера постоянно что-то доказывал то ли себе, то ли окружающим.

В автобусе оказалось ничуть не теплее. Деревянные сиденья и разбитая грунтовка не позволяли долго сидеть. Время от времени вставали, потом снова садились, снова вставали, поджимали под себя ноги, но никак не могли уберечь от боли пятые точки.

Неожиданно пихора себя оправдала – сидеть в ней было пусть и не как на перине, но вполне сносно. Валера с удовольствием смотрел в окно. Косые и желтые лучи солнца скакали по веткам сосен, снег искрился и слепил глаза, а впереди ждали горы и каменистые осыпи замерзшего Витима.

Попутчики, сосредоточенные на боли от прыжков автобуса по ямам и рытвинам, молчали, экономили силы. И Валере никто не мешал смотреть на бриллиантово сверкавшие верхушки заснеженных гор и мечтать. Близость Витима легко повернула его мысли снова на прииски и золото, досада на поступок Гольдберга не прошла, но померкла. И если сперва он мечтал о том, как заработает много денег на золоте, то теперь стал думать, что сделает со всеми этими деньгами. Мечта уехать из Одессы на корабле осуществилась, сейчас хотелось большего. Москвы, большой сцены, настоящих гастролей, а не маленького автобуса, мчащего по тайге.

Вечерело, Елена Пиковская стала разносить бутерброды с колбасой и горячий чай по автобусу. Порядком проголодавшийся Валера радостно набросился на сухомятку, подумав, что давно колбаса не казалась настолько вкусной. Быстро умяв оба бутерброда, он позвал певицу и скромно спросил добавки. Внезапно заметил, как дрожат ее руки, как плохо сгибаются пальцы, с трудом разворачивая газету, в которую завернуты бутерброды.

Дожевывая бутерброд и запивая его сладким остывшим чаем, он почувствовал себя хорошо, тепло и совестно. Сидя в нагретой пихоре, сильнее ощутил, как холодно Лене в её весеннем пальтишке. Та растирала руки и дышала в них. Только улыбка была тёплой:

– Оголодал что ли?

«Как барин перед прислугой» – подумалось Валере. Вспомнились сказки Марии Николаевны о добром барине, сбросившем с себя соболью шубу, чтоб укутать ребенка, и сидеть перед Леной стало не по себе. Он торопливо вскочил, стянул пихору, оставшись в одном свитере, и накинул Лене на плечи.

– Валера, а как же ты? – ужаснулась она. – Твой голос!

– И что теперь? Вы тоже поёте, – нарочито бодро сказал он, но уже чувствовал, как по телу пошла дрожь.