Валерий Ободзинский. Цунами советской эстрады

Глава IX. Неожиданная встреча

1964

Валера вынырнул из кровати, будто кто его ужалил. Уже которую ночь он спал беспокойно. Бросил взгляд в окно и выругался. Вчерашняя мелкая морось превратилась в пушистые снежинки. Март месяц в холодном Иркутске! Зная, что снова заснуть не сможет, с досадой распахнул гардероб. От слишком резкого рывка дверца слетела с петель и придавила щиколотку.

– Вот же!.. – взвыл Валера. – Бардак, а не гостиница!

Отшвырнув ногой дверь, наскоро оделся и выбежал в холл.

– Администратора! Немедленно! – навис над испуганной девушкой в синем пиджаке.

Та только пришла на смену. Она суетливо протолкнула под стол сапоги, наклонившись, одной рукой стащила вязаные носки и, сунув ноги в туфли-лодочки, вскочила:

– Пожалуйста, не волнуйтесь! Мы сейчас все исправим! – и с искренней тревогой спросила. – А что случилось?

Валере было стыдно признаться, что раскричался из-за сломанной дверцы шкафа, и он замялся, еще больше раздражаясь:

– А вы идите и посмотрите!.. – и уже тише почти под нос пробормотал. – Что за свинское отношение к людям…

Через полчаса мастер Вадим чинил шкаф, а девушка-администратор стояла рядом и осуждающе косилась на артиста. Видно, торопилась, дел-то по горло, но оставлять нервного постояльца опасалась.

Чтобы сбежать от нарастающего чувства неловкости, Валера сделал вид, что спешит на репетицию в филармонию.

Музыканты явились вовремя, радостные и разговорчивые, что снова задело Валеру, просидевшего в студии больше часа.

– Как на улице-то хорошо. Валер, только глянь в окно! – радовался Гольдберг.

– Нагляделся уже, – хмурился Валера. – Почему так поздно? Жду вас битый час…

Гольдберг в недоумении взглянул на часы, а потом посмотрел куда-то за спину. Это заставило Валеру обернуться. Володя убрал палец, характерным жестом стучавший по шее, и уронил авоську под стол. При этом раздался предательский перезвон бутылок.

– Бухать собрались? А меня в курс не ставите?

– Ты ж в завязке, – напомнил Миля.

Кровь хлынула в голову. Казалось, весь мир предал его.

– Меня, значит, чуть работы не лишили. А вам всё можно?

– Вале-е-ерик! – попытался сгладить степист Володька Ефименко. – Восьмое марта… Чего ты?

Даже на репетицию вырядился, как на праздник! Худой, высокий, длинноволосый. Володька стоял в белом пиджаке с камнями, в белой рубахе и в лакированных с набитыми на мыски железными пластинками ботинках. Злость накатывала волна за волной, а Володька будто не видел, продолжая что-то там говорить:

– Чего ты, как принцесса? Летом ко мне в Херсон приедешь. В море пойдём на моей яхте.

– Как принцесса? На твоей, значит, яхте?

Ребята удивлённо глядели на Валеру. Он вплотную подошёл к степисту. Глаза негодующе сверкали.

–Валер, не кипятись… – почувствовал настроение Ободзинского и Володя, но тот не слушал. Развернулся и ударил наотмашь коротким хуком в челюсть. Степиста повело, он пошатнулся и начал оседать. Кто-то из музыкантов попытался поймать, но не успел, и Володя неловко распластался на пыльном паркете прямо в своём сверкающе-белом одеянии.

– Совсем охренел, мать твою?!

– Володь, давай помогу, – подбежал Миля, но Володя отдернул руку.

– Нарисовался тут! Морали читает! Давно ли ты сам эфиры срывал? – он с досадой оглядел ребят. – Чуть без штанов не остались из-за него.

– Дыши носом, а то все пломбы выпадут! – огрызнулся Валера. – Тебя бросали подыхать в одиночестве? В неизвестном городе? Без копейки?!

Валера рванул дверь на себя и выскочил в коридор.

–Ты чего, Валер? Сам не свой, – нагнал его Гольдберг в коридоре. – Кто тебя бросал? Я же с тобой был. И денег нам оставили.

– От меня за такое избавились, – игнорировал доводы рассудка Валера, – сбросили ненужный балласт, поехали гастролировать дальше.

Краснея от негодования, он заходил по коридору:

–А я в психушке валялся. Ни одна сволочь не приходила. Даже последнего бомжа навещали.

–А если серьезно? – Гольдберг смотрел в упор. Ободзинский опомнился. Как раз Гольдберг и приходил к нему. Валера отвернулся, но остановиться не мог: не то оправдывался, не то обвинял.

–Мной пользуются! Нашли инструмент для зарабатывания денег. И пользуются!

Гольдберг прищурился:

– То есть ты такой один талантливый и несчастный? А мы кто? Обслуживающий персонал?

Видно, что достучался до Валеры, тот стал искать аргументы:

– Да ведь время идет! А мы все шатаемся из провинции в провинцию. Так о нас не узнают. Никто Москву на блюдечке не принесёт.

– Тем, кто срывает прямые эфиры, ничего на блюдечке не приносят! А ты не думал, что это и мог быть наш шанс? Который ты!.. – ткнул пальцем в грудь Гольдберг, – ты! У нас украл…

Валере стало не по себе. Обычно Гольдберг успокаивал его, утешал, всегда оставался на его, Ободзинского, стороне! Сейчас же взгляд стал чужим, отстраненно-осуждающим:

– А может?.. Может, ты просто повод ищешь?.. – словно не мысли прочитал, а сковырнул корочку и обнажил суть гитарист. – Выпить хочется до дрожи в коленках?!

– Может, и хочется! – закричал Валера, – Только… а не надо лезть в душу!

Сбежав по ступенькам, нарочно хлопнул дверью. Он испугался. После того, как Гольдберг озвучил потаённое, выпить захотелось особенно нестерпимо. Быстрым шагом двинулся на улицу Ленина. Старые здания с отвалившейся штукатуркой, вывески магазинов, всё вокруг кричало, что в этом мире никто и никому не нужен.

Дворники яростно махали широкими железными лопатами, но всё равно никак не могли расчистить насыпавший за ночь снег. Возле заметённого, но искрящегося на солнце, монумента вождю мирового пролетариата, Валера почувствовал, что снег набился в ботинки, и остановился выгрести его оттуда.

Вдруг вздрогнул: показалось, кто-то истошно захрипел прямо над самым ухом. Да так неприятно и отвратительно, что Валера поморщился и изумлённо посмотрел в сторону. На ледяном постаменте сидел человек в выцветшей телогрейке и растянутых трениках. Его лицо было красным и обветренным, лоб разодран, на скуле ссадина. Всклоченный забулдыга хрипел, точно издыхающий зверь, и никак не мог откашляться. Валера приостановился. Сидит человек в центре города, а никому дела нет. Проходят брезгливо мимо. Помрёт, никто и не заметит…

Понимающе кивнув, Валера порылся в карманах и протянул мужику немного мелочи. Тот дыхнул таким перегаром, что Валера отшатнулся, но сразу же себя одёрнул. Нельзя! Если неприкаянные будут шарахаться друг от друга, как выжить? Валера расчувствовался. Словно увидел в пьянчуге себя: одинокого, ненужного. Оба изгои в этом несправедливом мире.

–Ах, вот ты где, остолоп безмозглый, – вдруг подскочила к пьянице краснощёкая дородная тётка в длинном овечьем тулупе и принялась громко и визгливо голосить:

– Я весь город с утра оббегала, все больницы и вытрезвители обзвонила. Жить надоело?

Тётка схватила мужика за шиворот и привычным рывком поставила на ноги. Тот покорился, робко запричитав что-то нежное, виноватое, но от Валеры не ускользнуло его заметно повеселевшее выражение лица.

– Нюрочка, да я чуть-чуть… чессс слово…

Валера, словно получил под дых. Этот пьянчуга предал его, ловко обманул, сыграл на чувствах! А больше всего мучила зависть. Даже вот такой, тот кому-то нужен. О нём беспокоятся, ищут, заботятся. Шапка серая, вручную связана, коленки на трениках заштопаны.

Он вытер слёзы, навернувшиеся то ли от мороза, то ли от досады. Выпить захотелось сильнее. Прав Гольдберг, прав. Только Ободзинский не сдаётся! Он будущая звезда! Ещё прославится на весь мир, и тогда они все пожалеют, что не ценили, не понимали. Почуяв, что спасительная злость вот-вот снова перейдёт в опасную жалость, он зашагал в филармонию, стараясь удержать волну задора. Да! Сейчас пойдет на концерт, и заставит трепетать сердца, рыдать от восторга!

К первому отделению он накрутил себя, как ковбой перед родео. Чтобы чуть отвлечься, прислушался к шёпоту своих парней.

– Глянь! Глянь, какая герла сидит!

– Раскосая, – прищелкнул языком Гольдберг. – Как восточная принцесса.

Валера протиснулся вперёд и поискал глазами ту, о которой говорили. И мир стал другим. Каким не хотелось ни с кем делиться. Валера намеренно обошёл кулисы, чтобы не глазеть из толпы, где стал бы одним из многих. Приподняв тяжёлую портьеру, он смотрел на кудрявые локоны, убранные в банты. Живая, румяная девушка что-то восторженно шептала на ухо подруге и иногда мягко смеялась, выслушав ответ.

– Сейчас на сцену выйдет будущая звезда вокала.., – Валера услышал, как объявляли его выход.

Отделение открывалось песней Битлз «She loves you», где он не только пел, но и играл на контрабасе. В элегантном черном костюме, легкой походкой сперва прошёл к микрофону. Прицелился взглядом, выцепив девушку из толпы, и поздоровался, словно никого кроме них в зале и не было. Она распрямилась, будто почувствовала то же самое.

Валера подошёл к контрабасу, задержался на несколько мгновений и мягко, почти любовно обхватил гриф.

– «She loves you, yeah, yeah, yeah!»

Струны нетерпеливо гудели, а тонкие и гибкие пальцы летали по ним, словно то был не контрабас, а страстная женщина, из чьей груди музыкант вырывал низкие протяжные стоны. Зал замер, не зная, что завораживает больше: пение Ободзинского, или то, как он играет на контрабасе. Сорвалось в воздух и мягко осело «ля».

Следующей шла «Ямайка». Валера закрыл глаза, под тонкой кожей заходили мышцы. Он должен произвести фурор! Руки летали стремительно, не давая перевести дух ни зрителю, ни инструменту. И как только музыка смолкла, раздался оглушительный взрыв рукоплесканий. Кричали «браво», «бис», не желали отпускать, долго аплодируя перед давно опущенным занавесом.

Валера на крики «бис» не вышел. Он смотрел, спрятавшись за сценой, во второй ряд, где та темноволосая девушка поднялась и медленной походкой направилась между рядами. Зачем выступать на «бис», если она уходит? Он бросился следом.

Гольдберг стоял в коридоре возле гримерки:

– Валер! Ты был великолепен! Это такой сеанс!

Однако мысли о славе, стремлении кому-то и что-то доказать, так терзавшие перед концертом, куда-то выветрились. Ободзинского интересовало совсем другое:

– Слушай, а танцы сегодня будут?

– Танцы? – удивлённо переспросил Гольдберг. – При чем тут танцы?

Потом, увидев, как помчался в сторону раздевалок Валера, понимающе хмыкнул и прокричал вслед:

– Будут! Будут танцы!

Валера пытался просочиться сквозь толпу, не упуская взглядом стройную девичью фигуру. Однако его останавливали зрители. Приходилось здороваться, принимать восхищение и благодарить за комплименты.

Переживая, что она уже ушла, Валера озирался по сторонам у раздевалок. Наконец, облегчённо вздохнул, увидев освещённое зеркало, в котором отражались изящные тонкие пальцы поправляющие тёмную чёлку. Девушка переговаривалась с подругой, обнимавшей её за плечи. Решительно шагнув к ним, Валера замер. Невысокий парень с противной родинкой на щеке забрал у подруг пальто и отправился в гардероб сдавать. Когда тот вернулся и по-хозяйски положил номерки в сумочку блондинки, Валера расслабился. И парень, и даже его родинка вдруг стали совершенно обычными. Не то, что эти брови дугами и лицо залившееся румянцем в ответ на приглашение:

– Разрешите танцевать с вами весь вечер?

– Одного танца не достаточно? – засмеялась она.

– Даже танцевального вечера недостаточно!

Валера, бережно обхватив ее талию, смотрел на локоны, курчавившиеся мелким бесом. Хотелось зарыться в них, поцеловать венку на тонкой шее, скользить мягкими пальцами по бедру. Магнетический ритм «Moon River» окунал в яркие и тягучие образы, от которых мутилось в голове. Казалось, что и Неля, теперь он знал её имя, чувствовала то же самое. Потому что, когда забывшись, налетели на пару, танцевавшую рядом, и губы нечаянно мазнули по горячей девичьей щеке, Неля не отстранилась.

Он торопливо извинился перед парой и крепче прижал девушку к себе:

– Мы увидимся завтра?

Она словно задумалась, бросив быстрый взгляд из-под ресниц, проверяя власть над мужчиной, застывшим в ожидании ответа, и кивнула:

– Могу показать тебе город.

В гостиницу Валера отправился пешком. Он чувствовал себя экзальтированным безумцем. И эти чувства не хотел делить ни с кем. Не хотел отвечать на вопросы о том, какова она, что у них было и что ещё будет. Вместо этого распахивал ворот пальто, чтобы вдохнуть Нелин запах, оставшийся на рубашке, вспоминал краснеющие смущённые щеки, смеющиеся угольки глаз. Было так хорошо и волнительно. Он снова любил мир, людей и даже степиста Володьку, который сидел в фойе парадного входа гостиницы и мрачно цедил пиво.

– Вов! – позвал он его.

– Да иди ты, к Бениной маме!

Степист даже не взглянул в его сторону, но Валера не отступал:

– Извини меня. Я берега попутал сегодня.

– Да ты! – замахнулся с досадой Володя и опустил руку. – Чуть зубы последние не выбил…

– Ну не гневайся на меня… А? – лукаво заглянул в глаза Валера. – Прости дурака.

И, ещё силясь сохранить оскорбленную мину, Володя махнул рукой:

– Умеешь подластиться.

А Валере стало ещё счастливее на душе. И теперь то, что музыканты отправлялись в ресторан без него, унося с собой бутылки коньяка в авоське, не огорчало. Напротив, он радовался, что может уединиться. В номере остановился у зеркала и долго смотрел на отражение, улыбаясь сам себе:

– И, правда, как дурак!

Не хотелось спать, не хотелось, чтобы наступало завтра. Он нюхал рубашку, пропитавшуюся её духами, смотрел в тёмное окно, прислушиваясь к звукам улицы. Потом распахнул рамы, впустив в комнату запахи талой воды, ветра и обещаний. С ними в комнату ворвалась жизнь, и он подумал, что теперь знает, как пахнет весна.

Глава X. Туманная Ангара

1964

Цуна так боялся проспать, что поднялся раньше, чем следовало. Наручные часы, лежавшие на тумбочке, показывали начало восьмого, хотя заснул он только под утро. Попробовал снова закрыть глаза и вздремнуть, но вспомнил о предстоящей встрече и улыбнулся. Не в силах лежать, пошёл в ванную.

– Куда это ты намылился, Валерик? – удивился Гольдберг, увидев соседа крутившегося перед зеркалом, примерявшего одну рубашку за другой.

– Может, и никуда. Может, мы сюда придём.

– Вчерашняя красотка?! Да?

– Всё может быть, – о чём-то своём думал Валера, мечтательно улыбаясь. – В общем, на улице холодно. Так что не приходи сегодня. Погуляй где-нибудь.

– Испортили тебя женщины, – заворчал Гольдберг, – думаешь, что каждая к тебе в номер побежит.

– Естественно, – чётко проговорил Валера. – Посмотри на это породистое, молодое и гибкое тело!

– Породистое? Тоже мне… Джульбарс.

Несмотря на браваду, Валера волновался. Насилу дождавшись назначенного времени, без четверти двенадцать он стоял перед жёлтым одноэтажным зданием филармонии, делая вид, что разглядывает афиши. Украдкой бросал взгляды по сторонам, выискивая в толпе, и все больше хмурился. Неужели не придёт? Когда стрелки остановились на двенадцати, отчаялся: не придёт.

Он увидел её издалека, шагающую со стороны ТЮЗа.

Как лучше подойти? Взять учтиво под руку, представиться галантным молодым человеком, или напротив, вести себя запросто? Облокотившись на лавку, с едва заметным прищуром он следил, как она приближается: в легком коротком пальто, в черной юбке и в полусапожках на каблуках, Неля цокала по обледенелому асфальту, словно танцевала.

Не дойдя до Валеры двух шагов, она поскользнулась и испуганно вскрикнула. Когда он подхватил ее, окунувшись в терпкий запах духов и тепло раскрасневшихся щёк, мысли улетучились, и осталась только одна, шальная: поцеловать! Уголки губ, приподнялись, как взмах крыльев… Неля словно догадалась, ужалила взглядом. Смутилась и отстранилась.

– Здравствуй, – поспешил переиграть Валера. И выбрав галантный вариант, предложил руку.

– Привет, – ответила Неля, но улыбнулись лишь губы.

Они двинулись в неизвестном Валере направлении. То, как отстранённо держалась Неля, задело. Словно и не было ничего вчера вечером. Почувствовав, что пауза затянулась, она пояснила:

– Мы идём на набережную. Там вся молодёжь собирается.

Валера кивнул, стараясь выглядеть расслабленным, будто все идёт, как надо. Неля же заговорила по-книжному, как заправский экскурсовод:

– Иркутск был отстроен в семнадцатом веке при Алексее Михайловиче. Правда, после пожара пострадал. Так что эти здания не семнадцатого века, а более поздние.

– Из-за чего пожар?

– Жара, наверное, – пожала плечами и достала из сумочки белый шарф. Валера хотел помочь, но она снова отстранилась, будто подозревая, что это лишь повод обнять. – Постройки деревянные. Один дом вспыхнет и всё. Пиши пропало! Терема красоты неописуемой были, резные, как игрушечные.

– Откуда знаешь? – чуть поддел Валера, чтобы разрядить обстановку, но Неля обиделась.

– Знаю. Некоторые здания сохранились! И реконструкции есть в краеведческом музее!

– Я пошутил. Прости, – улыбка Валеры была искренней, и Неля смягчилась.

– Потом строили уже только каменные особняки. Город красивый, богатый, много купцов. Дома, как настоящие замки!

– И, правда, очень красивый город! – соглашался Валера, глядя в тёмные глаза, в которых отражалась набережная, на брови словно с обложки журнала. И на сердце теплело. Показное у неё равнодушие! Наверное, всё утро брови рисовала, а, значит, готовилась, волновалась!

Молочный туман стелился над водой, и Ангарский мост тонул в нём, словно призрак. Зелёные воды Ангары усеяны лодками и парусниками, а под деревьями на берегу виднелись рыбаки с раскинутыми сетями и удочками.

– Это самое красивое место в городе. Ангару зовут у нас бешеной рекой, – продолжала рассказывать Неля. Валере нравилось думать, что она тоже волнуется, а потому пытается скрыть это за строгой лекцией. Интересно, кем работает? На бухгалтера не похожа. И явно не юрист. Учится на историческом? Или… учительница?

– Чем занимаешься? – невольно прервал он рассказ об Ангаре.

– Инъяз. Я сюда из Свердловска приехала поступать. Дядя хорошо натаскал, так что экзамены на одни пятерки сдала, – с гордостью и немного скороговоркой выпалила в ответ. – Он у меня очень умный, подполковник.

Она хвалилась достижениями, и Валера понял, что Неля старается понравиться ему. Это наполнило сердце нежностью. Захотелось расцеловать и подведённые бровки, и смущённые щёки.

– А дальше что делать будешь?

– Переводчиком устроюсь. До этого училась на педагогическом, потом на юриста. Всё бросила. – Она чуть смущённо потупилась, видимо ждала, что сам о себе расскажет, – а ты? Будешь ездить по городам с гастролями?

– Такая у артистов доля, – наигранно вздохнул Валера. А чтобы добавить солидности и веса жизненным планам, добавил. – В Москву собираюсь. Без Москвы карьеры не сделать.

– В Москву? – разочарованно протянула Неля. И словно поставила точку на легкомысленном мечтателе Ободзинском. – Туда нереально пробиться.

– Не веришь в меня? – лукаво улыбнулся Валера, но внутри все замерло.

Неля почувствовала, что здесь нельзя отшутиться. Её ответ важен. Она пристально посмотрела в широко распахнутые ждущие глаза и прошептала:

– Верю.

И сразу же день из сумрачного стал солнечным.

– Расскажи о себе, – попросил Валера.

– Да что там рассказывать? От родителей сбежала, – засмеялась Неля, – живу с дядей и тётей.

– И от меня сбежишь? – заглядывая в глаза, флиртовал он.

Она вспыхнула и не ответила.

– Знаешь легенду об Ангаре?

Валера кивнул, но думал лишь о том, как ненароком обнять её, придвинуться ближе.

– Когда-то жил на свете сильный и могучий богатырь. Байкал. Все маленькие и большие реки находились у него в услужении. И была у него красавица дочь.

– Ангара?

– Да, – наклонила голову Неля. – Он так любил её, что не мог представить себе разлуки с дочерью. Однажды она прослышала о прекрасном, сильном молодце Енисее и захотела взглянуть на него. Байкал воспротивился. Тогда своенравная Ангара, усыпив отца, ночью сбежала из дому.

– Это про нас. Ты сбежала от родителей, чтобы найти меня, – тихо добавил Валера и, опустив руку, нащупал замёрзшие пальцы. С нежностью прижал к губам. – Ты моя Ангара!

Неля не шевелилась. Смотрела испытующе, чуть исподлобья. И словно приняв решение, неспешно убрала руку. Валера нахмурился. Он привык, что женщины сами бросаются на шею. Но эта не реагировала на знаки внимания. Сказать, что равнодушна, не мог. Зачем тогда гуляла с ним, рассказывала о себе, о городе? Разочаровалась? Дурачит? Это отталкивало и разжигало одновременно. Неля стала говорить о чём-то, чтобы сгладить неловкость. Вопросов не задавала, говорила сама, а потому не замечала, что Валера внимательно смотрит на неё, но не слушает.

Со стороны блёклого обветшалого собора Богоявления донёсся запах горячего хлеба. Пошёл лёгкий, пушистый снег. Это словно включило звук, и Валера понял: Неля вдохновенно читает стихи. Сперва Евтушенко. Потом Вознесенского, Ахмадулину, которых слушала в поэтическом кружке Свердловска. Рассказывала про приезд Роберта Рождественского. А под конец и вовсе исполнила песню Эдиты Пьехи «Каролинка». Неля копировала певицу низким голоском, выходило забавно.

– Пожла Каролинка до Гоголина, – упиралась она кулачками в бёдра и пританцовывала пяткой.

Валера рассмеялся:

– Да ты тоже артистка! Зачем тебе этот каторжный Иркутск?

– Каторжный? Ты бы понимал смысл этого слова! – вдруг вдохновенно возразила она.

– Лучшие люди России были здесь в ссылках! Радищев провёл два месяца! Ты читал его «Путешествие…»?

Неожиданный вопрос смутил. К счастью, она не стала ждать ответа.

– «Я взглянул окрест меня – душа моя страданиями человечества уязвлена стала. Обратил взоры мои во внутренность мою – и узрел, что бедствия человека происходят от человека!» – увлечённо процитировала наизусть.

– Не поспоришь. «Дер кнайкер шнайдер нодл гейт», – согласился Валера, ловко ввернув строчку еврейской песни о бедном портном, – Все наши беды в нас самих.

Неля взглянула заинтересованно, а Валера поспешил откашляться, чтобы скрыть улыбку. Рядом с ней хотелось казаться образованным и начитанным.

– А в центре жили декабристы, – уже спокойнее продолжала девушка. – Даже есть переулок Волконских и Трубецких. Волконская много писала. Про каторгу и мужчин, что днём и ночью в кандалах.

– А я как-то выступал на зонах. Отправили по работе. Бывали и в поселениях. Где заключённые с семьями живут.

– Это хорошо, когда есть возможность жить семьями, – эмоционально перебила она снова, – у декабристок этого не было! Они виделись с мужьями раз или два в неделю. Всего на час! Удивительные женщины! Всё бросили: богатство, положение в обществе, родных, даже детей! Ушли за тысячи вёрст за любимыми.

– Меня тоже бросили, – признался Валера. – Когда я только родился. Мама ушла за отцом на фронт. Прямо, как декабристка!

В тоне Валеры не было того романтического, экзальтированного настроя, что только что звучал в высказываниях Нели. Это отрезвило девушку:

– И что с тобой стало?

– Живой, как видишь. А вообще мог и не выжить. Город оккупировали. Один немец чуть не пристрелил за кусок колбасы.

Неля растеряла вдруг весь пыл, с которым рассуждала о декабристках, и на Валеру смотрела простая девушка, искренне переживающая за него.

– А родители?

– Встретились. С орденами вернулись. Когда мне почти четыре стукнуло.

– Обижаешься?

– Нет. Это война. Да и… жена должна быть с мужем, иначе, какая это жена.

Валера помолчал и добавил:

– А ты бы поехала? Бегать к тюремному частоколу в сорокаградусный мороз? И все для того, чтоб пообщаться с преступником?

Он спрашивал серьёзно, без кокетства. И Неля откликнулась.

– Если б любила… Поехала. – Ответила с оговоркой.

Если б любила… Валера попытался пошутить, чтобы добиться какого-то признания:

– Мне бы декабристка не помешала. Чтоб ездила за мной по городам и весям.

Неля не отзывалась, молча куталась в пальто.

– Замерзла совсем, – пользуясь ситуацией, Валера приобнял девушку, чтобы согреть. Она не вырвалась, но напряжённо замерла. – Давай пообедаем?