Мисс Марпл из коммуналки

Зеленый мокрый лист сорвался с клена и с чавкающим смачным звуком ударил в окно.

Прилип.

Лейтенанту Бубенцову показалось, что кленовый лист шлепнул не по стеклу, а по левой его щеке, за которой ныл простуженный на рыбалке коренной зуб.

Застуженный нерв отозвался на шлепок пульсирующей болью, в ухе как будто взорвалась петарда. Алеша скривился и с тоской оглядел свой скромный рабочий кабинет: обтертый по углам письменный стол, стул для посетителей, скрипящий дверцами шкаф с отделением для верхней одежды и книжными полками, сейф на тумбе.

Сходить, что ли, к зубодеру?

Пусть попытает десять минут, зато потом благодать…

Но у дантиста лейтенант Бубенцов уже был. Кариеса в ноющем зубе врач не обнаружил, посоветовал примочки и физиопроцедуры.

Процедуры не помогли.

Зуб, ознакомленный с последними достижениями медицинской науки, ехидно продолжил ныть.

Вырвать его, что ли, к едрене фене?!

Глухая, обитая изнутри бордовым дерматином дверь распахнулась без упредительного стука, и в кабинет участкового Бубенцова вошла Надежда Прохоровна Губкина. Соседка по дому, пенсионерка и попросту баба Надя. Была она в коричневом пальто и алом вязаном берете, с закрытого зонта слезливо капал прокравшийся к участковому холодный сентябрьский дождь. Баба Надя – крепкая суровая особа семидесяти пяти лет – шмякнула на стол перед Алешей непрозрачный черный пакет, узлом завязанный поверху, оглядела лейтенанта Бубенцова слегка неприязненно и сказала густым старушечьим басом:

– Ну что? Дождался, голубь…

– Чего? – упрятав голову в плечи и сглотнув, поинтересовался участковый.

– Смертоубийства, – известила суровая старуха, и у Алеши тут же болезненно сжался недоубитый анальгином желудок.

…Шесть дней назад Надежда Прохоровна уже была в этом кабинете. Сидела на скрипучем «посетительском» стуле и убеждала Алексея Андреевича в том, что ее соседку по коммунальной квартире Клавдию Тихоновну Скворцову убили.

– Ну не могла Клавдия сама на стремянку по лезть, – гулко связывая предложения, басила уп рямая старуха. – Не могла. Незачем.

– Надежда Прохоровна, – стараясь быть убедительным, мямлил Алеша, – стремянка стояла под люстрой…

– Вот именно – стояла! – упорствовала Губкина. – Если бы Клавка с нее упала, стремянка б тоже рухнула!

– Не обязательно, – кривился лейтенант. – Стремянка могла устоять.

– А чего Клавка вообще туда полезла?! – горячилась Надежда Прохоровна. – Лампы – горели…

– Она их могла уже поменять…

– Да чего там менять-то?! – Посетительница и участковый безостановочно перебивали друг друга. – Они ж все пыльные! Не меняла она ничего…

– Лампа могла загореться снова от легкого прикосновения…

– Ага, чего удумал. А где тогда новая лампочка? Куда она делась?!

– Клавдия Тихоновна могла вначале залезть на стремянку, проверить…

– Ага, – снова с вредностью закивала старуха. – Слазать – посмотреть. Она что, лазальщица ненормальная – туда-сюда ползать?! Она б новую в карман положила…

– Забыла!

– Чего это она могла забыть – у нее мозгов побольше, чем у тебя, было!

За пять дней до этого разговора Алеша лично побывал на месте происшествия. Встречался с дежурной опергруппой, прибывшей по звонку Надежды Прохоровны:

– Милиция? Приезжайте срочно, у нас убийство.

На этот призыв убойный отдел откомандировал лучшие силы во главе с капитаном Дулиным.

Примерно через час, посовещавшись, медэксперт, следователь и старший в группе Дулин признали труп некриминальным.

Клавдия Тихоновна Скворцова – пенсионерка восьмидесяти двух лет – полезла на стремянку заменить погасшую лампочку, не удержалась на верхотуре, упала и ударилась затылком об угол серванта мебельной стенки.

Отчего последовал перелом шейных позвонков.

…Сухонькая, с коричневыми кругляшками на синевато-белой коже Клавдия Тихоновна лежала под стремянкой и смотрела на виновницу происшествия – люстру с пятью открытыми плошками-плафонами – блекло-серыми глазами с неизъяснимым удивлением. И даже гневом.

Страх от падения и тенью не запечатлелся на ее лице. Как будто, улетая вниз, Клавдия Тихоновна ожидала встретить затылком не угол деревянного серванта, а гору мягких подушек.

Сиреневый халат из застиранной фланели чуть распахнулся на высохшей старушечьей груди, под ним покойная носила доисторическую хлопковую рубашечку с подштопанными кружевами.

Смерть восьмидесятилетней старушки никто не хотел рассматривать как криминал.

Отсутствие в кармане халата какой-либо – новой или перегоревшей – лампочки, наличие полностью рабочих плафонов и устоявшая стремянка давали повод для размышлений…

Но смерть старушки никто не хотел рассматривать как криминал… Оперативники, следователь, эксперт были чужими в этой огромной коммунальной квартире, где жили три бабульки и один чудаковатый дядька. Алеше Бубенцову здесь был знаком каждый угол. Лет двадцать тому назад, в суровые постперестроечные годы, детский сад Алеши закрыли по техническим причинам – крыша протекала так, что на детские кроватки не малышей на дневной сон укладывали, а ведра с тазами ставили, – и мама привела сюда, к бабе Наде, пятилетнего Алешу и трехлетнюю Светлану. Надежда Прохоровна – главная старуха большого дореволюционной постройки дома – легко приняла к себе ребятишек, которых работающие родители не могли оставить дома одних. Мама и папа крутились с утра до ночи, стараясь прокормить семью на деньги-крохи, теряющие свою бумажную цену каждую неделю, и совершенно не имели возможности присматривать за детьми днем. Баба Надя взяла над ними руководство и вначале все полгода, пока ремонтировали сад, а затем время от времени занималась воспитанием.

Потом Алеша пошел в школу. Но и из группы продленного дня сбегал делать уроки сюда, в большую квадратную комнату бабы Нади, где в одном углу тихо играет в куклы Светлана, рядом постукивает спицами уютная бабулька, довязывая очередной носок под мерный дикторский голос, несущийся из радиоприемника.

Тогда в квартире пахло пирогами. И духами «Быть может». Их тайком таскала Светлана из стеклянной горки, заполненной всяческими «чудесами»: стеклянными бусами, перламутровыми брошками, пустыми фигурными баночками и флакончиками, сверкающими пуговицами и значками, ракушками, пером неведомой радужной птицы, – и мазала кукольные уши своих Марин и Танек.

Наверное, баба Надя об этом знала…

В недавний августовский день в квартире пахло смертью. И чужими людьми. В прокуренной одежде.

Баба Надя дергала за рукав капитана Дулина и требовала рассмотреть претензии к следствию:

– Ты смотри, милок, смотри внимательно. Не могла Клава одна на стремянку полезть. Она б нас дождалась…

Кэп Дулин – легенда сыска – морщился от обращения «милок» и осматривался невнимательно. Потертая тапка, слетевшая с высохшей ступни, – нашли под стремянкой. Стремянка стояла правильно – как раз под белыми плафонами. Погибшая лежала возле серванта, за выступ-угол которого зацепился вырванный клок седеньких волос.

– Покойная была в квартире одна? – налегая на слово «одна», спрашивал капитан.

– Да, – кивала Надежда Прохоровна.

– Входная дверь заперта на ключ?

– Да.

– Кто-то из посторонних лиц имеет ключи от вашей квартиры?

– Нет.

– Тогда в чем дело? Квартира была закрыта. Покойная лежит под стремянкой. Ссадина на затылке полностью совпадает с конфигурацией угла, иных следов насилия на потерпевшей нет…

– Ты мне голову конфа… конфу… конфигурациями не морочь! Не могла Клавдия одна на стремянку полезть!

– Она плохо передвигалась?

– Нет, хорошо.

– Она была в состоянии без посторонней помощи подняться на пять ступенек?

– Могла. Но…

– Надежда Прохоровна, остыньте и не мешайте нам работать. Ваша соседка погибла случайно. Это – несчастный случай.

– Несчастный случай – у тебя в мозгах!

Через несколько дней после похорон Клавдии Тихоновны баба Надя пришла к участковому Бубенцову и продолжила развивать тему:

– Твой капитан дурак. И лодырь первостатейный.

– Надежда Прохоровна…

– А ты не перебивай! Дослушивай старших. Не могла Клавдия одна на стремянку полезть. Она б нас дождалась. И лампочки все горели.

– Но медицинская экспертиза установила причину смерти! Она произошла из-за падения с лестницы!

– Дурак твой медик, – стояла на своем бабушка Губкина. – А ты умнее будь! Вот зачем она наверх полезла без новой лампочки? Да еще в светлый день? А вечером ведь все лампы горели…

Алеша куксился, чесал в затылке и все никак не мог убедить бабу Надю переадресовать эти вопросы начальнику убойного отдела.

– Ходила я к нему, – упорствовала Губкина. – И к его начальству тоже ходила.

– И что? – с надеждой спрашивал притомившийся лейтенант.

– А ничего. Дураки они все. И лентяи, думать не хотят. Стремянку кто угодно под люстру мог подставить, она завсегда в кладовой наготове стоит.

– Да кто ее мог подставить?!

– Да кто угодно, – кудахтала баба Надя, и алый берет трепыхался задиристым петушиным гребнем. – На нашу квартиру давно зарятся. Взять хотя бы этого черта нерусского, что за стеной живет…

Алеша тихо стонал. Два года назад в соседней сорок первой квартире поселилась семья таджиков.

– Ты его проверь как следует. Что-то уж боль но они тихие…

Понятно. Шумные – плохо, спокойные – подозрительно. Бдительная бабушка Губкина убедила Алешу нанести визит в сорок первую квартиру.

– Они нормальные люди, – стараясь быть и, главное, выглядеть убедительным, говорил Алеша. – Нурали работает на рынке, мясо рубит, жена за детьми присматривает.

– А деньги где на квартиру взяли?

– Заработали! Скопили! Родственники помогли!

– Ага, как же – заработали, – поджимала губы соседка, – видели мы таких работящих. Воруют небось.

Алеша в сердцах отшвырнул шариковую ручку.

– Баб Надь, да что вы, в самом деле… – пробормотал расстроенно. – Вы что, забыли, кто в той «малолитражке» раньше жил? Дядя Слива. Квартиру пропил, рыночные деляги ее за гроши купили…

– За гроши, – не сдавалась Губкина. – Купили за гроши, а продали за сколько?

– Алиев рынку свой! – для убедительности чуть прикрикнул Бубенцов, до смерти уставший ковыряться в беспредметных вопросах, и, переходя на доверительный родственный тон, склонился над столом. – Ну, сами посудите. Зачем таджику Алиеву ваша квартира? Они на эту-то еле наскребли… Всем аулом…

– А ты прописку у них проверял?

– И прописку, и регистрацию, все у них в порядке. Квартира в собственности, как гражданин другого государства, регистрируется своевременно.

– А чего они по ночам шуршат?

– Как это – шуршат? – не понимая, отстранился участковый.

– А так вот. Шур-шур-шур каждую ночь. Они у меня за стенкой живут. Я все слышу. Ночь-полночь, а они все шур-шур-шур. Шур-шур-шур…

Ксенофобией бабушка Губкина на памяти Алеши никогда не страдала. К узбеку-дворнику Талгату относилась вполне сердечно, шарф и шапку из козьей шерсти связала, жене Алии подарила тюль для служебной дворницкой квартирки…

– Баба Надя, ну чем они там шуршать-то могут?!

– А вот сходи и проверь. Может, деньги тайком печатают да на нашу квартиру зарятся. Их там шесть человек с дитями на одиннадцати метрах. Не наши хоромы.

– Господи, твоя воля, – вздыхал Бубенцов и еще раз ходил к Алиевым.

Пугал таджиков до нервной икоты и шарил глазами по всем углам, разыскивая печатный станок и прочие подозрительные странности.

Шуршание же, по мнению Алеши, могла издавать раскачиваемая ночами люлька, установленная на распорке так близко к стене, что почти по ней елозила. В одиннадцатиметровой комнатушке, где ютились двое взрослых и четверо детей, иного шуршания просто быть не могло, ночами все свободное пространство занимали разложенные постели.

Но впрочем, странно. Толщина стены, разделяющей две квартиры, была чуть ли не метровой…

– Вот смотри, Алешка, – преследовала участкового бабушка Губкина. – Как у нас тут все получается. Арнольдович пропал? Пропал. Уже месяца два как нету. Не пишет, не звонит.

Сосед по квартире бабы Нади действительно пропал. Исчез в середине лета из коммуналки, не предупредив соседок, и не подавал известий почти два месяца.

Но в «контингент» участкового Вадим Арнольдович никогда не попадал. Пьющим и загульным не числился…

– И вот смотри, что получается. Арнольдовича нет. Клавдию убили… Кто следующий? Я или Софа?

Лейтенант Бубенцов чесал затылок под фуражкой и снова пытался вычислить, кто мог позариться на квартиру номер сорок, где проживали один чудаковатый Арнольдович, две вдовы Клавдия и Надежда и пожилая девица Софья Тихоновна, бывшая единокровной сестрой погибшей гражданки Скворцовой.

– Все комнаты у нас приватизированы, – логически добивала Надежда Прохоровна. – Двух жильцов уже нет. Остались только мы, старухи, – дунь, загнемся. Кому хоромы достанутся?

Да, кому? – размышлял Бубенцов. Огромная, в сто пятьдесят метров квартира в старом центре Москвы…

– А комнаты вы кому завещали, баба Надя? – интересовался лейтенант.

– Все друг другу, – складно отвечала Губкина. – Чтоб, померли если, значит, никакого алкоголика не подселили. Про Арнольдовича, правда, ничего сказать не могу – не знаю. Но племянник у него есть. Шастает такой детина, на бандита лицом похожий, ну просто чистый шкаф. Проверь его, а? Не зарится ли этот шкаф на наши-то просторы?

Бегать по адресам и проверять какого-то бандита-племянника Алеше не слишком хотелось. Он пробил родственные связи Вадима Арнольдовича, нашел подходящего по возрасту племянника – никакого криминала, кроме штрафов ГИБДД, за гражданином не числилось.

– Надежда Прохоровна, а может быть, Вадим Арнольдович жив-здоров, отдыхает где-то в теплых краях… Зачем вы его прежде времени в покойники записываете?

– А ты проверь как следует, – твердила баба Надя. – Не переломишься.

Алеша обещал проверить, выпроваживал старуху за дверь и почти сразу о ней забывал.

Только вот, пробегая по двору до подъезда, теперь оглядывался – не караулит ли его снова бывшая крановщица пенсионерка Губкина.

…Сегодня Надежда Прохоровна пришла сама. Шмякнула на письменный стол черный мешок для мусора и спросила зловеще: «Дождался смертоубийства, голубь?!»

Желудок Алеши моментально напомнил обо всех съеденных таблетках, перед глазами мелькнули наиболее красочные детские видения, напрямую связанные с Надеждой Прохоровной Губкиной.

Алеше лет двенадцать. Он и еще три оболтуса сидят на лавочке и, разинув рот, глаза и уши, внимают оболтусу лет пятнадцати. Пацан пришел из соседнего двора, к его нижней губе прилипла сигарета, изо рта сыплются неумелые, пунктуационные матерные переборы…

Но четверым оболтусам он кажется всамделишным – крутым.

Паренек курит, сбрызгивает слюной асфальт через щербатый зуб, ругается матом. Невдалеке в песочнице играют девочки…

Появляется баба Надя.

– Это кто тут у нас такой важный объявился?! – басит язвительно и упирает в мощный бок налитой кулак.

Пацан криво усмехается и сплевывает папиросу под ноги бабушки Губкиной.

– Ах ты, выкидыш коровий! – рычит дородная еще Губкина, сгребает шалопая за шиворот и буквально выносит вон со двора.

Негодник вопит и брыкается, извивается, пытаясь достать ногой. Но цепкая бабы-Надина пятерня держит крепко. Гражданка Губкина наподдает пендалей огрызающемуся недорослю и под визги девочек уволакивает за угол.

Больше тот пацанчик в их дворе не появлялся. Говорят, баба Надя встретила за углом милицейский патруль и сдала оболтуса им с рук на руки, с пояснением: плевался, ругался, дрался с пожилой женщиной.

…Сейчас Алеше показалось, что еще чуть-чуть – и баба Надя сгребет за шиворот его. Бубенцов поежился, дернул щекой и, всей кожей ощущая приближение неприятностей, спросил:

– Какого смертоубийства, баба Надя?

– Вот, – Надежда Прохоровна развязала узел на пакете, – смотри.

Алеша приподнял зад над стулом, заглянул в пакет.

– Что это?! – спросил придушенно.

– Кот. Геркулес.

– Геркулес?!

– Он, родимый. – Баба Надя села на стул, достала из кармана пальто большой клетчатый платок и обтерла им губы.

Бубенцов завороженно таращился в темень пакета. И на какой-то момент лейтенанту даже показалось, что баба Надя шутит – в пакете лежит измусоленная пыжиковая шапка. Но у шапки не может быть когтистой лапы, усов и полосатого хвоста.

– Машина сбила? – спросил с сочувственной надеждой.

– Как же, – фыркнула Губкина. – Машина. Отравили котика!

– А зачем вы сюда это принесли?

– А чтоб ты на экспертизу отнес.

– Куда?! – осел на стул лейтенант и уставился на соседку.

– На экспертизу, – безапелляционно заявила та. – Чтоб там проверили, какой отравой накормили котика.

– Зачем?!

– Экий ты непонятливый, – огорчилась бабушка Губкина. – Затем! Он Софиного молока напился!

– И что?!

– Издох. Лакнул два раза, лапы вытянул и издох. Софа каждый день лекарство молоком запивает. Желудок у нее. Лекарство от сердца, а отдает на желудок. Понял?

– От молока он помер?! – разгорячился лейтенант. Сколько он себя помнил – лет десять как помнил, – Геркулес вечно бегал по двору. – Время ему пришло!

– Ты на меня тут не ори, – сурово оборвала старуха, и Алеша сразу почувствовал на воротнике кителя крепкую длань бывшей заводской крановщицы. – А слушай. Кот здоровый был. С гулянки вечером прибёг, Софа ему остатки своего молока налила. Не пожалела. Геркулес лакнул два раза, зачихал и все – лапы вытянул.

– А молоко вы куда дели? – вроде бы сдался участковый.

– Вылили. А Геркулеса схоронили.

– ?!

– Это я уже потом его выкопала, – отвечая на невысказанный вопрос, кивнула Губкина. – Чтоб Софа, значит, не переживала. Мы его в садике схоронили, я после вернулась и вырыла…

Алексей Андреевич Бубенцов без слов сполз ниже по стулу. Какое счастье, что этого никто не слышит! И не видит. Как на его стол принесли выкопанного из могилы в садике кота.

– Баба Надя, а что вы от меня-то хотите?! – взмолился Алеша и подумал: «Эх, распустил старух, скоро начнут всех погибших под колесами зверушек в кабинет стаскивать…»

Но это были только мысли. Пугливое, по-детски трепетное отношение к бабушке Губкиной навсегда застряло в душе лейтенанта Бубенцова.

«Надо было на другой участок переводиться, – подумал ненароком. – Работать там, где живешь, – ни сна, ни отдыха… Каждая бабулька тебя щенком помнит…»

– Ты, Алеша, на меня начальственными глазами не сверкай, – корила баба Надя. – Ты дело исполняй. Для которого на государственную службу поставлен. Сказано тебе: смерть кота расследовать надо – под козырек и к делу. Тебе за это зарплату каждый месяц начисляют.

– Баба Надя, кем сказано – вами?!

– Народом.

– Да у меня без всякого народа начальства выше крыши! Куда я вашего кота понесу?!

– На экспертизу. Пусть сделают анализ – от чего кот издох.

– А направление на экспертизу?! Вы что думаете – криминалистическая лаборатория частная лавочка? Принес кота в мешке и попросил? Да?

– А ты сходи. Не переломишься. Тут дело, может быть, в смертоубийстве.

– А к Дулину вы обращались? – с желанием переправить мусорный пакет в иную инстанцию поинтересовался Бубенцов.

– А чего к нему обращаться? – пожала крепкими плечами бывшая крановщица. – Он – человек сторонний. В наши дела не вникнет. А ты свой, понимать должен, что без толку тревожить не стану.

Алеша сцепил пальцы в замок, посмотрел в окно, по которому медленно сползал распятый кленовый лист; его обгоняли дождевые струи, собирались на острых кончиках и стекали дальше, разделенные на полосы…

Хотелось плакать.

Взбрыкнуть, как в детстве, разобидеться и отказаться есть склизкую овсяную кашу. Или в пятый раз повторять один и тот же стих. Про «осень золотую, очей очарованье»…

– Надежда Прохоровна… – четко выговорил лейтенант, – я не могу по собственному почину носить на экспертизу то, что угодно народу.

– А ты постарайся, изобретательность прояви.

– Надежда Прохоровна… – Алеша переместил бестрепетные глаза с кленового листа на посетительницу в алом петушином берете и смутился. Выцветшие, в извивистых прожилках старушечьи глаза глядели на него, можно сказать, с упованием. – Баба Надя… Да поймите, не могу я! У меня за неделю четыре трупа на участке, начальство каждый день стружку снимает, а я тут с котом… Четыре трупа! – Он значительно воздел указательный перст к потолку. – Человечьих, прошу заметить, не кошачьих! А вы мне предлагаете тут разорваться…

Надежда Прохоровна сложила руки под объемной, утянутой коричневым пальто грудью, сделала жест эту грудь приподнимающий и нахмурилась вполне заинтересованно:

– Это какие же у нас тут трупы? Четыре. У Шаповаловых двое померло…

– Вот! А я о чем! – обрадовался перемене в разговоре участковый. – У Шаповаловых двое – Николай Петрович и Зинаида Марковна.

– Так допились они, – вроде бы вопросительно пробормотала баба Надя.

– А Куравлев и Зайцев?! Эти нормальные мужики были, работящие!

Надежда Прохоровна нахмурила лоб, собрала пучок морщин возле носа:

– Это кто ж такие?

– А вот такие! – воскликнул Бубенцов, уводя все дальше бабу Надю от мыслей об «убиенном» Геркулесе. – Куравлев раньше тут жил, помните – лысоватый такой, нос картошкой? Зайцев из тридцать восьмого дома – рыжий. Так вот. Пришли они к Зубову, инвалиду из дома напротив. Помогли обои наклеить, тот им два пузыря выставил – два трупа, один в реанимации.

– В реанимации Петька Зубов?

– Нет, – поморщился лейтенант, – Куравлев. Говорят, ослепнуть может.

– А-а-а, – понятливо протянула баба Надя.

– И вот начальство меня долбит: где у тебя, Бубенцов, на участке отравой торгуют? Паленой водкой, раз алкаши как мухи мрут? Кто бизнес открыл?

– Так Люська. Из «Оптики». Она на весь квартал гонит.

Воодушевленный тем, что черный пакет с Геркулесом оставлен без внимания, Бубенцов даже встал.

– А вот и нет! – произнес Алеша зловеще. – Люська третью неделю в больнице лежит со сломанной шейкой бедра. Говорят – к операции готовится. И вообще – гнала она чистейший самогон, а никак не всякую гадость для чистки стекол. Народ, баба Надя, в другую сторону потянулся… – сказал и с прищуром посмотрел на задумчивую Надежду Прохоровну.

– Марьина из пятого дома проверял?

– У Ивана Петровича змеевик недавно прогорел. Закрыта лавочка.

– А Шубина? Того, что у остановки живет…

– Баба Надя, да при чем здесь самогонщики?! Народ кто-то химией травит!

Надежда Прохоровна пошевелила губами, прогнала перед мысленным взором шеренгу ловкачей, способных ради наживы людей травить, и пробормотала:

– И что ж за пакостник такой у нас тут завелся…

– Вот и я о том же.

Соседи помолчали немного, и баба Надя выдвинула предложение:

– Ты вот что, Алешка. Отнеси котика на экспертизу, а я тебе разузнаю, откуда алкаши эту гадость таскают. Сделаешь, как я прошу?

Участковый бочком вернулся на стул. «Ченч» вроде бы представлялся обоюдовыгодным. О таком помощнике следствия, как баба Надя, можно только помечтать: она в квартале каждую собаку по имени знает. И собаку, и алкаша, и дворовых кумушек. Тут родилась, тут выросла, тут когда-то в дружинниках в дозор ходила…

Но вот нести вырытого из могилки в садике кота… И главное – кому? Бубенцов молниеносно представил негодующее лицо медэксперта Васильчикова, хорошо знакомого по встречам на его «земле»…

«Алеша, Алеша, какие коты?! Я криминальных жмуров вскрывать не успеваю!»

«Может, отнести Геркулеса Людмиле Яновне?.. Она тетка сердечная, особенно если коробку конфет к просьбе присовокупить… И шампанское.

Затрат затея стоит. Тут дело строгачом попахивает. Да и смерти могут продолжиться…»

– Ладно, баба Надя. Считай, договорились.

Надежда Прохоровна повторила жест, приподнимающий грудь, улыбнулась, демонстрируя качественный зубопротезный набор, и пробасила:

– Только смотри не обмани, Алешка. Я на тебя надеюсь.

– Хорошо, хорошо, – вернул улыбку Бубенцов. – Так что у вас там с Геркулесом произошло?

– Так я тебе рассказывала. Прибег с гулянки, Софа ему последнее молоко в мисочку…

– Я не о том, баба Надя, – изображая усердие, перебил участковый. – Кто из посторонних бывал в квартире, когда начатое молоко уже стояло в холодильнике?

– А-а-а, – уважительно протянула Губкина и тут же четко ответила на поставленный вопрос: – Никто. Только я и Софа. Племянница к нам еще в гости приезжала, но к тому времени вроде как уехала…

– Чья племянница? – поднял брови лейтенант. Соседок из сороковой квартиры он знал отлично и ни о каких родственниках раньше не слышал. Только о двоюродной сестре бабы Нади, но та умерла два года назад в Питере.