Адам, Последний человек

И сказал Господь Бог: вот, Адам стал

как один из Нас, зная добро и зло;

И как бы не простер он руки своей,

И не взял также от дерева жизни,

И не вкусил, и не стал жить вечно.

И с какой стати эти самодовольные индюки решили, что только они знают, что есть добро, и что есть зло…

И вышел он из тени деревьев, где стоял раньше, и встал в лучах света и ожидал услышать плоды ослушания своего. И глаз не мог оторвать от того места, на котором стоял, потому что свет небесный жег его, а когда смог поднять глаза, то увидел сидящего перед ним и, надеясь на обман свой, сказал: «Я не услышал голос твой, потому что был далеко и не знал, что меня ты зовешь, а потом я уснул и не мог знать, что ты ищешь меня, и только сейчас узнал об этом».

Тогда поднял глаза тот, кто сидел, и, закрыв на мгновение лицо руками, заговорил: «Как быстро первая ложь, коснувшись ушей твоих, проникла в тебя и сползла с языка твоего, и ты, обманутый змеем, принял обман в сердце свое, и пребудет он там навечно. Теперь во лжи язык твой и в глупости содеянное тобой. Зачем ты это сделал? Чего не хватало тебе в мире, где все для тебя? Ради чего из всего, что дозволено во всем, ты выбрал каплю недозволенности и запрета? Как нашел ты оправдание содеянному и смотришь теперь на меня безвинными глазами, ответь, ибо впервые в своем творении я встретил то, чего не понимаю».

Тогда тот, кто стоял, удивившись упрекам таким, сказал: «Мне странно слышать слова о вине моей, ибо я помышлял, что во всем сущем и происходящем есть власть твоя, и не смогу я нарушить запрет твой, если не будет на то воля твоя, и не рвал я этот плод от дерева, а взял его от жены моей, не замышляя это как грех против тебя. И только сейчас появилось внутри меня, что я сделал много не по воле твоей и не должен был сделать так, как сделал. Но жена моя говорила наоборот, и что будет мне дано больше, чем то, что было».

И стало видно, что не понимает голый человек, стоящий в лучах солнца, ни деяний своих, ни слов об этих деяниях, и тогда сказано ему было: «Ты вкусил плодов от дерева добра и зла, но не узнал, что значит то и другое, а лишь сможешь теперь сам творить добро и зло, не понимая деяний своих. Поэтому теперь же смертию умрешь, как наказано мною было».

И, услышав эти слова, опять удивился голый человек и, смиренно сложив руки на груди, сказал: «На все воля твоя, но не понимаю я слов услышанных, и что значат они, потому что я могу пойти, съесть, уснуть и много другого, но не могу умереть, ведь нет такого вокруг меня, и не могу я сделать того, чего не понимаю разумом своим. И еще много во мне такого, что мыслю я в словах, изначально бывших во мне, но не понимаю в чувствах своих и не вижу вокруг себя. Скажи, где искать в себе тяжесть, боль, печаль, предательство, смерть? И не было раньше у меня интереса узнать все это, но только сейчас захотелось все это узнать».

Тогда глубоко вздохнул тот, кто в белых одеждах сидел выше всего, и не гнев, а жалость зазвучали в голосе его: «Бедный Адам, мое печальное творенье, я дал тебе дыхание жизни от души своей, но не нарек пути твоего и деяний твоих. Ты был свободен по уму твоему и чувству твоему, и не сотворил бы греха, слушая из себя самого. И ты останешься жить, но пребудет источник глупости, сотворенной тобой, во всем роде твоем, и во всех человеках будущих. Чужими языками, своими ушами и взорами, на себе подобных устремленными, будут забывать они свободу, изначально дарованную мной. Теперь сам ты встал на дорогу выбранную – дорогу искупления греха своего на кругах жизни земной. И не умрешь ты смертию, как раньше сказано было, а напротив, душа твоя будет веками пребывать среди человеков от тебя, и вечное стремление к изначальной обители твоей станет тяготеть над тобой. Будет умирать бренное тело твое и вместе с ним забудет дух твой весь путь, уже пройденный. И, родившись вновь, опять пойдешь прочь от меня, глядя по сторонам и слушая вокруг себя. Но будет наступать время, когда поворотятся глаза вглубь души твоей, и увидишь там себя, каким ты сотворен был, и услышишь голос сердца своего.

И если хватит сил повернуть с бездумной дороги всех, то только спину увидят те, кто рядом с тобой, и будут камнями и палками бить в нее. А потом будут плевать в нее и бросать отбросы, становясь все злее, потому что чистым останется лик твой. Наконец удалятся они далеко от тебя, а ты от них, и будет ненависть их сердец поглощена временем. Но будет скорбь твоя велика, ибо каждый раз, делая шаг на пути ко мне, ты будешь понимать, что не хватит ног твоих и дыхания твоего, чтобы пройти до конца путь, по которому идешь, и этим будет умножена скорбь твоя. И еще многое ты будешь понимать на этом пути, и воспоминания о жизни души твоей будут приходить и тревожить тебя. А в один день ты будешь падать без сил, и к тебе подойдет та, что несет избавление от страданий, и, взяв тебя за руку, будет всякий раз возвращать туда, откуда ты пришел, своим прикосновением стирая из памяти души все пройденное и познанное на пути твоем».

Но тут прервалась речь, потому что встретились глазами тот, кто говорил, и тот, кто слушал, и стало ясно, что, слова к разуму обращенные, не идут дальше ушей, и сердце спит в колыбели непонимания. Тогда, услышав тишину, заговорил тот, кто назван был Адамом: «Я пойду по твоему велению на круги жизни земной и буду исполнять все начертанное тобою, но скажи, зачем, вспомнив себя, мне вставать на дорогу, которой не может быть конца? Мой разум говорит, что если мне не дано летать как птице, то не надо махать руками как крыльями, а надо искать другие пути в небеса, и, если позволено мне знать, что не осилить дорогу, по которой иду, зачем мне не искать другую, или не идти со всеми, куда они идут. Ведь будут те, которые от меня, подобны мне, и будет у них разум, чтобы понимать все вокруг себя, и воля, чтобы совершать в трудах своих пользу себе, и сильные руки, чтобы изменить все вокруг себя и сделать удобно себе. А я буду старшим среди них, и скажу, чтобы в жизни своей, выбирая между добром и злом, выбирали первое, ведь, как ты говоришь, познано мною и то и другое, и пребудет это знание во всех поколениях, идущих от меня. И не будет ничего более простого, чем делать так, и, умножаясь, род людской населит все земли и изменит их по стремлению своему, и станет все вокруг как то, что я вижу сейчас. А главное, не будет смысла искать пути из подобного в подобное, ибо станет везде хорошо, как здесь. Тогда не поймут меня дети мои и дети детей моих, зачем идти тяжким путем искупления греха, и зарастет травой та дорога, о которой ты говоришь, и, заглянув в душу свою, я увижу там только то, что может отражаться в воде, но цели и смысла не увижу там. Не наказание я слышу в словах твоих, а дар великий, ведь из овцы, смиренно пасущейся в райских кущах, ты превращаешь меня в подобного себе, способного создавать других по образу своему и научать их жить и думать сообразно мне».

И, слушая слова свои, начал чувствовать названный Адамом радость в сердце своем, и впервые взор, наполненный гордыней и уверенностью в собственной силе, коснулся творения. И от прикосновения этого взгляда, почувствовав грядущее касание миллионов рук, ног и тел, замерло все вокруг – волны морей и океанов растеклись по глади, и стала вся вода на земле как стекло, реки прекратили течение и застыли ожидающе в своих берегах, горы, окутавшись туманом, съежились, пытаясь казаться низкими холмами, деревья согнулись до земли, вцепившись в траву корявыми ветвями, и, предчувствуя полезность свою, пытались этой траве уподобиться. Все застыло в ожидании приговора.

И тогда прозвучало слово, обращенное ко всему, и все внимало этому слову как закону жизни вовек: «К тому, что создано мной, обращаюсь и говорю, что отныне идет на вас сотворенный по образу и подобию моему, изгнанный за непослушание из Эдема, жить жизнию земною с женой своей, чтобы начать плодиться для возникновения рода человеческого. И дано ему казнить и миловать по возможности и по силе разума его, и пусть многого он достигнет, преображая творение мое по воле своей. Но до́лжно по́том и кровью своей оплачивать осуществление помыслов своих. Пусть все то, что живо, смотрит со страхом в сторону его. Отныне главной целью всего живущего по воле моей будет служить зеркалом души и деяний человеческих. Когда, наступив на муравья, почувствует он боль в себе и жалость к себе самому и каждый раз, убив живое случайно или по умыслу, будет чувствовать грядущее дыхание собственной смерти, когда, увидев, как жизнь поглощается жизнью, защемит сердце его, чувствуя несправедливость, и отвернет он глаза, осознав бессилие свое. Когда, увидев на куче отбросов свинью, которая умирает от насыщения, но не может остановиться, он отложит пышную трапезу свою и позавидует голодному, когда обезьянья страсть к совокуплению вызовет смущение глаз и сердца его, увидит он в зеркале живого себя среди того, что чуждо и ему не принадлежит, и сделает шаг душа его из мира отражений и миражей в мир моей любви и справедливости. И тот, кто увидел свое отражение в этом зеркале и шагнул мне навстречу, уже не скажет, как волк, что так делали все волки до меня и делают вокруг меня, и я так буду делать, или как свинья, что так делали все свиньи до меня и делают вокруг меня, или как мартышки…, а скажет, что истина увидена будет, только если встать спиной к стаду заблудившемуся, и тем ближе к этой истине, чем меньше мы похожи на тех, кого мы видим в зеркальных миражах, чем более абсурдным кажется нам этот мир, тем ближе и понятнее замысел творца.

И кто будет так говорить в сердце своем, тот будет вспоминать этот миг и голос мой, и яркий свет в глазах, и только не будет в нем уверенности в настоящем и надежды на будущее, ибо, когда он вспомнит все, прошлым станет для него и то и другое».

Так сказано было всему живому, и слушало все живое и внимало голосу звучащему. И так услышано было всеми скотами, и гадами, и зверями земными по роду их, и понято было глубиною сердца, чтобы передавать завет сей из века в век, из жизни в жизнь. И лишь один из всех, кому предназначались эти слова, обреченный на тысячи рождений и смертей, должен каждый раз в существовании и познании своем сам достигать той неведомой черты, за которой все сказанное на этом месте и в этот час становится смыслом жизни. И сильные руки, наполовину закрытые складками мягко спадающих белых в синеву рукавов, объяли все, прощаясь с тихой неподвижностью, и огромный шар, названный затем историей человечества, покатился под гору, еще не оторвавшись от своего начала, но уже приблизившись к драматической развязке произошедшего разговора.

И продолжено было пророчество: «Да свершится это действо в столетиях земных и вернется на круги своя. А чтобы не остановились потомки твои на пути, начертанном мною, и не опустились их руки от осознания тщеты своей, я отторгаю в твой мир смутных отражений то, чего не видишь ты теперь вокруг себя – время, смерть, страх и глупость, которой ты уже коснулся в грехе своем. И смерть тебе дана для того, чтобы прерывать путь познания жизни и чтобы видел ты законченность всего вокруг и себя самого. Пусть станет она чертой, за которой не будет видно для глаз и слышно для ушей, и страшна будет для тебя и потомков твоих тишина вечности. Время будет дано тебе и всему, что имеет начало, а значит, и окончание сути своей. И, почувствовав время, поколения людей узнают, что было другое от того, что есть с ними, и будет другое после них. Поняв же время, поймут изменения и цели пути своего. Но, возможно, будет, что забудут потомки твои сравнивать свою жизнь с вечностью и начнут примеряться к мгновению, и тогда время станет для них наказанием. А еще глупость понесешь ты за собой, и преумножится она с числом людей и разрастется, расцветет пышным цветом на благодатной почве, засияет многообразием оттенков и переливов. Но суть ее для всех и во все времена останется неизменной: смотреть, но не видеть, знать, но не понимать, иметь, но не владеть. Храня же глупость в сердце своем, не сможет человек устоять перед временем и смертью, и окутается страхом, и будет жить в этом страхе до окончания лет. Только тот, кому посчастливится стать Адамом, по велению сердца преодолеет глупость в жизни земной, а затем и страх, вечный попутчик глупости, оставит для других, и на дороге обратной обнимет смерть и пройдет сквозь время, взойдя до дерева жизни, перед которым ты сейчас стоишь».

Наступившую за этим тишину нарушило тихое «да». Сначала шепотом, потом в полный голос, потом все зазвенело от крика голого человека, угрожающе размахивающего, в такт своему крику поднятыми вверх руками. И вдруг, по-видимому, испугавшись бессмысленного шума, он замолчал, тяжело дыша и вслушиваясь в отголоски эха, мечущегося между небом и землей…

Солнце уже пригрело землю и две дорожки следов на покрытой росой траве медленно исчезали, возвращая окружающему миру состояние благости и спокойствия.

Часть первая