Проклятие Византии и монета императора Константина

© Очаковская М., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Татьяна Устинова

«Золотое сечение детектива»

Новый детектив Марии Очаковской полон археологических загадок, мистических артефактов, страшных проклятий и таинственных злодеев. «Проклятие Византии и монета императора Константина» – очаровательный и будто бы немного викторианский аттракцион, выдержанный в духе «Копей царя Соломона» Генри Райдера Хаггарда или «Затерянного мира» Артура Конан Дойля.

«Проклятие Византии и монета императора Константина» – по-настоящему легкое, увлекательное, однако отнюдь не пустое чтение: погружение в блестяще выдуманный мир дарит лакомое ощущение прикосновения к древней тайне, подкупает возможностью прикоснуться к чему-то почти позабытому, скрытому, очень запретному и безгранично притягательному. Читать новый детектив Марии Очаковской – все равно что вести раскопку античного города, заранее предвкушая: впереди ждет самое великое открытие современности.

«Проклятие Византии и монета императора Константина» Марии Очаковской – это концентрированное приключение, а я приключения обожаю. Отдельным и особенным образом я обожаю такие, которые можно получить, сидя с книгой на диване, болтая ногами в тапочках и запивая удовольствие крепким чаем. Может, всё дело в этом?.. Может, именно безопасностью приключений «Проклятие Византии и монета императора Константина» меня подкупила? Пожалуй, нет, не только!

Мария Очаковская – как все хорошие авторы – немного алхимик. В каждой книге она, подобно магам-искусникам стародавних времен, пытается вывести свою формулу философского камня, превращающего свинец в золото, а простой текст – в завораживающую историю. И, кажется, очередной опыт завершился грандиознейшим триумфом: Марии удалось подобрать и соединить в верной пропорции все важнейшие компоненты, получив «золотое сечение детектива» – закрученную интригу, изящно выписанный антураж, захватывающий саспенс и любовную историю.

Очень давно мне не попадала в руки столь насыщенная, дразнящая и разжигающая аппетит к чтению книга. «Проклятие Византии и монета императора Константина» получилась великолепно запутанным, полным тайн и интриг детективом – Мария Очаковская виртуозно выстроила весьма замысловатый, многоуровневый сюжет, не допустив не единой промашки. История вышла объемной, сложной, со множеством персонажей и неожиданных поворотов, но вовсе не перегруженной.

Разведенный профессор археологии Дмитрий Лобов совсем не похож на Индиану Джонса или Аллана Квотермейна. Но когда он отправляется на раскопки в Новгородскую область, кажется, что за ним по пятам следует смерть. Люди, с которыми он когда-то работал, один за одним умирают. Что это – цепь нелепых случайностей, злой рок, неизвестная болезнь, проклятие или чей-то холодный расчет? Теперь, когда его экспедиция совершила выдающееся открытие, он становится еще более уязвим. В конце концов Лобов понимает: он сам оказался на линии огня. Чтобы спастись и сохранить работу всей своей жизни, ему придется основательно покопаться в собственном прошлом и понять, что связывало всех жертв безжалостного убийцы.

Ах, Мария, что же вы натворили своим новым детективом? Пойду перечитывать Хаггарда и Дойля. А вам, уважаемые читатели, очень повезло – у вас новая книга Марии Очаковской еще впереди!

Пролог

День был ветреным и солнечным. На море вихрились белые барашки. К плавному плеску набегающей волны примешивались голоса детей, резвящихся на набережной. Оседлав трехколесный велосипед, плотный малыш в синем вязаном колпачке энергично крутил педали, то и дело выкрикивая что-то воинственно-ликующее и оглядываясь на следовавшего за ним деда – худощавого старика с боцманской бородкой. Тот довольно кивал, отвечая внуку, по-военному чеканил шаг, под мышкой у него торчал большой плюшевый крокодил.

Глядя на эту парочку, лысеющий господин в сером пальто вздохнул и устремил взгляд на море, отгоняя грустные мысли о том, что им с женой, видно, так и придется доживать свой век вдвоем. Что поделать, не дал Бог детей.

Впрочем, настроение у господина в сером пальто в тот день было вовсе не печальное. Вытащив из кармана журнал, он присел на лавочку, пряча в шарф улыбку.

Подумать только! Сегодня впервые в жизни у него попросили автограф! Вот так просто подошли к его столику в кафе и попросили подписать книгу. Бывает же! По фотографии узнали. Хотя, казалось бы, книга вышла уже два года назад, тираж небольшой, издание для специалистов, довольно скромное, но на задней обложке поместили его фото.

– Вот она и пришла, слава! – пошутил про себя мужчина. – Лучше поздно, чем никогда. И как хорошо потом посидели в кафе, пообщались. Тут и вопросы пошли. Приятно! Черт возьми! – Он уже раскрыл журнал и намеревался приступить к чтению, но вдруг обнаружил, что лавочка, на которой он сидит, липкая – на руке остался след белой краски.

– Вот растяпа! Теперь пальто пропало! – Господин резко вскочил на ноги, завертелся, оглядываясь за спину. – Ну, разве так делается! Хоть бы объявление повесили.

Внезапно его сильно качнуло, и он едва удержался на ногах.

– Видно, началось головокружение от успехов… – усмехнулся он, вспомнив про кафе.

Но тут его снова занесло в сторону. Он неловко взмахнул руками, журнал выпал, белая крашеная лавка накренилась, как бывает на корабле в шторм. В голове все закружилось. Он хотел поднять свой журнал, но не смог.

– Что это со мной? – в растерянности пробормотал мужчина, пошатываясь и пытаясь найти опору.

– День на дворе, а этот уже набрался! – брезгливо обойдя его, рявкнула какая-то толстая женщина.

Другие проходили молча, бросая недовольные любопытные взгляды на пьяницу в испачканном пальто, которого бросало из стороны в сторону.

– Мне нехорошо. Помогите. Врача. Вызовите «Скорую», – чуть слышно бормотал мужчина, неловко протягивая вперед руки, вглядываясь в лица прохожих, которые расплывались у него перед глазами, превращаясь в бесформенные белые пятна.

Все вокруг стало бледнеть, меркнуть… и набережная, и каменный парапет, и кипарисы… Тело пронзила резкая боль. Все внутри обожгло огнем. Оступившись на ровном месте и не найдя опоры, мужчина упал, уткнувшись лицом в зимнюю, без единого цветка, клумбу.

– Врача! Помогите! – с трудом приподнявшись, прошелестел он одними губами.

Глядя на черную, смоченную недавним дождем землю, он внезапно понял, что сейчас умрет. В голове его замелькали образы. «Значит, правду говорят…»

А следом выплыла картинка, ясная, четкая, пронзительная, как они в деревне с пацанами червей копают – будто не было в его жизни больше ничего более стоящего, значимого… Вот он стоит и босой ногой на лопату давит. Лопата – вжик, и легко в почву входит, а земля рыхлая, жирная, мягкая…

– Вот оно что… Как же я раньше не догадался! Оказывается, в ней все дело, вся суть… – выдохнул он в склонившееся над ним лицо-блин. – Теперь я понял, понял, я знаю…

– Потерпи, браток, сейчас «Скорая» приедет, – сказал старик с боцманской бородкой.

– Я знаю, в земле… истина…

1. Телефонный звонок

[…] Есть град между небом и землей. К нему едет посол без пути, сам немой, везет грамоту неписанную… —

Лобов зашнуровал ботинки, взял дорожную сумку, ключи и направился к выходу, но стоило ему открыть дверь, как за спиной пронзительно зазвонил телефон.

«Мама!» – обреченно подумал он. Собственно, кроме нее по этому допотопному, висящему на стене в прихожей телефону больше звонить некому. Все мамины подруги знали, что до середины мая хозяйка – в санатории, сам же Дмитрий Сергеевич давно перешел на мобильную связь.

Постояв секунду-другую в нерешительности, он вернулся и снял трубку, в глубине души понимая, что делает это зря.

– Лобов Дмитрий Сергеевич? – резанул из динамика незнакомый голос с отчетливым фрикативным «г» и в ответ на утвердительное «угу» продолжил: – Вас беспокоит Сочинское ГУВД, старший оперуполномоченный капитан Неверов. Трудненько вам дозвониться, я уже не первый раз вас застать пытаюсь. А сегодня, значит, повезло!

«Смотря кому!» – вздохнул про себя Лобов, подавляя желание немедленно положить трубку и отправиться по своим делам.

Начало разговора он слушал невнимательно, но через мгновение телефонная трубка чуть не выпала у него из рук:

– …тело женщины было обнаружено на автобусной остановке Загородного шоссе, на вид умершей лет пятьдесят, рост сто семьдесят сантиметров, крашеная блондинка, довольно-таки пышной комплектации. Я так подробно вам излагаю, чтобы вы могли представить себе ее внешность, потому что никаких документов при ней мы не нашли…

Дмитрий слушал, не перебивая, и поскольку никто из его родственников, друзей и близких знакомых под эти приметы, к счастью, не подходил, сделал вывод, что на том конце провода разыгрывается страшная, но бесконечно далекая, чужая трагедия:

– Очень сочувствую. А отчего умерла эта женщина?

– Отравление метиловым спиртом, вероятно, некачественная водка, хотя по виду и не скажешь, что умершая алкоголем злоупотребляла…

– Печально, – перебил он гэкающего капитана. – Но позвольте задать вопрос: почему вы обратились с этим именно ко мне?

– А разве ж я вам не сказал? – удивился тот и почему-то усмехнулся. – В сумочке умершей была обнаружена ваша визитная карточка, с этим вот красивым московским номером телефона, по которому я вам сейчас звоню.

По спине Лобова волной пробежали мурашки, он застыл, прислонившись к стене, в отчаянной попытке вспомнить всех своих знакомых и знакомых знакомых пятидесятилетних блондинок.

Стоит отметить, что у Дмитрия Сергеевича имелось немало знакомых женщин, но все же предпочтения его были на стороне ровесниц. На ум пришла лишь мамина подруга Людмила Марковна, но та уже как минимум лет пятнадцать отмечала свой пятидесятилетний юбилей, так что и ее кандидатуру Лобов с облегчением отверг.

– Нет, увы. Что-то никого не могу вспомнить, – нарушил он молчание. – И вообще это довольно трудно, вот так судить с чьих-то слов. Хорошо бы иметь фото. К тому же, вы сами понимаете, визитка – вещь настолько расхожая, мало обязывающая… Допустим, недавно я был на конференции и, разумеется, раздавал там кому-то свои карточки. Но ведь совсем не факт, что этих людей я смогу вспомнить. А у вас в руках, судя по тому, что вы звоните на этот номер, моя очень старая визитка.

– Старая, говорите? Как жаль. Что ж, ладненько тогда… – проговорил полицейский. – Хотя, знаете, у этой женщины была особая, очень редкая примета. Медики сказали, что это называется гетерохромия.

– Гетерохромия? – переспросил Лобов.

– Разные глаза, в смысле, разный цвет глаз.

– Оу! – вырвалось у Дмитрия Сергеевича, хотя относилось это «оу» не к глазам, а к часам, посмотрев на которые, он понял, что катастрофически опаздывает. – Но даже после этого я вынужден сказать, что ничем не смогу помочь. Увы. Если что-то вспомню, то обязательно вам перезвоню.

На ходу записав номер капитана, Лобов схватил сумку и стремительно выбежал из дома.

Накануне отъезда у него, как обычно, накопилась целая куча дел. Настоящий цейтнот. Кроме того, предстоял еще визит в Абрамцево. Ехать туда Лобову не хотелось, но если не поехать, то будет еще хуже…

Отношения Дмитрия и Елены Лобовых, как водится у бывших супругов, нельзя было назвать идеальными. Даже в лучшие их годы сдержанная и домовитая Елена с трудом мирилась с открытым, общительным и весьма популярным у прекрасного пола мужем. Счастье, в представлении Елены, для двоих могло быть только в уютном, но уединенном доме. Друзей, коллег, студентов, а тем более студенток она воспринимала как угрозу, прием гостей – как тяжкий и бессмысленный труд. Она не хотела делить мужа ни с кем. Удивительно, но и после развода Елена продолжала отчаянно ревновать Лобова. Правда, теперь не к женщинам (к слову сказать, их у донжуанистого Дмитрия Сергеевича в самом деле было немало), а к работе. Но, несмотря ни на что, им обоим все-таки удавалось сохранять некоторую видимость «приятельства». Ради Альки, конечно, ради дочери.

Алевтина (для домашних Аля или Тина) была ребенком, рожденным в любви и любящим. Непростая, с характером, капризами, она искренне и в равной мере любила обоих родителей и не желала считаться ни с какими там разводами.

Елену как мать это задевало:

– Отец тебя видит раз в год по обещанию! – говорила она дочери, но та не слушала и все равно рвалась к любимому папочке.

Сердцу не прикажешь, детская любовь не мотивирована, иррациональна.

Но, по сути, Елена была права – Лобов действительно виделся с дочерью редко, только когда бывал, то есть жил, в Москве. За год набегало месяцев пять, от силы шесть; все же оставшееся время Дмитрий Сергеевич проводил в Великом Новгороде. «Рылся в земле», как говорила Елена. Лобов на ее формулировки не обижался, он был археологом и работу свою любил фанатично.

В первый раз он приехал туда еще в институте. Копали в тот год на Н-ском городище. Полевой сезон оказался невероятно удачным, находок было много, да еще каких! Все участники раскопа от мала до велика ликовали. Именно тогда студент Митя Лобов как-то сразу безоговорочно «вошел в тематику» и всю последующую жизнь сохранял верность Господину Великому Новгороду.

Хотя, казалось бы, что в Новгороде такого особенного? Обычный русский город с не очень-то счастливой судьбой. Есть река, есть кремль (здесь его называют Детинец), есть чудом сохранившиеся Софийский собор и несколько десятков церквушек. Но самобытная застройка купеческого города почти не сохранилась – во время войны многие кварталы были полностью стерты с лица Земли. Вот в ней, в земле-то все и дело! Ибо с археологической точки зрения новгородская земля уникальна! Это своего рода природный консервант, где прекрасно сохраняется вся органика – дерево, кость, кожа, ткани и, конечно же, береста. Подумать только, хрупкая берестяная грамота, пролежав в новгородской земле тысячу лет, доходит до нас в своем первозданном виде. Не случайно, что именно земля города стала объектом охраны ЮНЕСКО.

Да, обо всем этом Дмитрий Сергеевич Лобов мог бы рассказывать сколько угодно.

– Понимаешь, Ленка, уже в самом названии «Новгород» заключается некая загадка. Если это новый город, то где-то должен быть старый…

– Значит, опять уезжаешь? – угрюмо спрашивала его Елена. Она не разделяла любви мужа к археологии, а жила заботами о доме, о семье, о дочери. Елена устала от вечного безденежья, от командировок Дмитрия, и всеобщая грамотность средневекового Новгорода ее заботила меньше, чем грамотность Алевтины, ее предстоящее поступление в школу и покупка нового пальто. А еще завтраки, обеды, ужины, которые надо из чего-то приготовить, в то время как в холодильнике пусто.

После нескольких лет отчаянной экономии Елена наконец поняла, что на мужа надежды мало, и пошла работать. Весьма скоро молодого экономиста с научной степенью по достоинству оценили в одной процветающей строительной компании. Кормильцем семьи стала жена. Отношения супругов дали трещину. И стоило Лобову лишь заикнуться об очередном полевом сезоне, как в доме начинались скандалы. Собственно, они не прекратились даже после развода, последний, к примеру, разразился шесть месяцев назад.

Это было в октябре прошлого года, когда Лобов осуществлял археологическое наблюдение за инженерными работами на улице Рабочей[2] – там прокладывали коммуникации к будущему дому, – и нашел грамоту. Грамота, содержащая всего несколько начальных букв письма, была разорвана и по большому счету «малоперспективна». Дело совершенно обычное. Древним новгородцам, как и нам, живущим тысячу лет спустя, вовсе не хотелось, чтобы кто-то посторонний читал их личную переписку. В XXI веке для этого придумывают разные коды доступа, пароли, уничтожители бумаг. Ну а тогда люди просто рвали полученные письма на мелкие кусочки.

С такими «кусочками» новгородским археологам приходится сталкиваться часто. И как бы ни был мал найденный клочок бересты, его все равно необходимо пронумеровать (на сегодняшний день общее количество найденных грамот уже перевалило за тысячу) и снять прорись, то есть копию. Привычная, в общем-то, работа. Непривычным же стало то, что на следующее утро Лобов нашел вторую половину этой грамоты, обширнейший текст превосходной сохранности, который Дмитрий Сергеевич читал с замиранием сердца. Разумеется, грамота требовала более детального изучения. Этим занимались специалисты по древнерусскому языку, точнее, по древненовгородскому диалекту.

Несколько минут Лобов пребывал в состоянии восторженного ликования, ничего вокруг не видя и не слыша. Как вдруг ощутил на своем плече легкое прикосновение, а рядом с ним будто из-под земли вырос какой-то чернявый парень.

– Что, что вы хотели? – спросил Лобов, осторожно укладывая грамоту в банку с водой[3], и стал искать в карманах мобильный – ему не терпелось сообщить о своей находке на Базу[4].

– Дмитрий Сергеевич, может, не будем торопиться? – сказал чернявый с кривой улыбочкой.

– Простите? – не понял Лобов, а парень взял его под локоток и, отведя в сторону, настоятельно посоветовал пока не докладывать начальству о находке.

– Что значит «пока не докладывать»?! Вы, собственно, кто такой?! – после паузы произнес Дмитрий Сергеевич, на какое-то время даже потерявший дар речи.

– Всего-то дней двадцать надо подождать, – без тени смущения продолжил незнакомец, – но за каждый из них вы будете получать по сто долларов. Итого получается две тысячи.

Чернявый кашлянул и уставился на Лобова, который растерянно оглядывался по сторонам, – по странному стечению обстоятельств из всей группы «надзирающих» в раскопе остался один он. В тот же момент в его кармане прощально пискнул мобильный – разрядилась батарейка.

Впрочем, нечто подобное, пусть и не в такой категорической форме, уже случалось с сотрудником Новгородской экспедиции Дмитрием Сергеевичем Лобовым. Все из-за того самого закона, запрещающего проводить любое строительство в охранной зоне города без согласования с археологами. А это, извините, пробивка шурфов, изучение почвенного среза и другие дорогостоящие и долговременные мероприятия. Иной раз бывает, что не успели копнуть, а под землей целая улица открылась! На то он и Новгород. Но даже здесь в последние годы ловкие застройщики научились обходить суровый закон.

Однако в этот раз циничное поведение чернявого перешло все мыслимые границы. Подумать только, прямо на раскопе взятку предлагать!

Лобов уже набрал в легкие побольше воздуха и приготовился дать наглецу решительную отповедь, как вдруг парень протянул ему свой телефон.

– Что? Зачем? – опешил Дмитрий Сергеевич.

– Это вас, – пояснил наглец.

На том конце провода Лобов услышал отчаянный голос бывшей жены…

2. Дурни

То, что оба были новичками, Андрей понял сразу. Даже бинокль доставать не стал. Пендосовские армейские куртки, разгрузки с рюкзаками, берцы… все нулёвое. Точно из военторга сюда притопали. Кхе. Идут, глотку дерут. Козлы! Один коренастый, сутулый, с большими руками, другой долговязый и румяный, как девка. Обоим лет по двадцать, не больше. Смотри-ка, а тоже туда же.

Первый ручищами машет и еле телепает по склизким камням. Да, это тебе не пионерский турпоход… В горах все по-другому, и только такие дурни, как эти, не знают, что горы тишину любят, и то, что идти по кромке леса намного проще, чем по речным валунам…

Опа-на! А Румяный-то, похоже, хромает! Сработал, значит, его капканчик, который он, Андрей, на вход настроил. Кхе-кхе… На прошлой неделе в него барсучиха угодила. Но человек – не зверь. Барсучиху Андрею было жалко. А этих дурней – нет. Их еще покрепче шугануть надо, чтоб неповадно стало здесь шастать. Чтоб ни одна тварь больше на Черный Брод не сунулась.

Это его река, и его лес, и его капкан, который Румяного склеил.

Андрей помедлил, выбирая мишень.

Над лесом оглушительно грянул выстрел и разнесся эхом по Черному Броду. Потом второй.

Из орешника прыснула в небо перепуганная сойка.

Дурни, понятное дело, тоже очканули. У Сутулого с плеча сорвался рюкзак – в рюкзак Андрей и целился. Парень пригнулся и буквально вприсядку почесал к поваленному дереву. Румяный просто мешком осел на камни и заблажил, прикрыв голову руками.

Первым опомнился Сутулый.

– Хорош палить! Мы уже уходим!!! – что было сил закричал он, обводя взглядом крутые лесистые берега реки, но так и не сообразил, откуда стреляли.

Рывком он подбежал к своему спутнику и что-то быстро затараторил. Шум реки заглушал его голос. Румяный поспешно вскочил.

– Мы уходим!!! Не стреляй! – тонко, по-бабьи закричал он и для верности поднял кверху руки.

Не прошло и пяти минут, как дурни, подхватив рюкзаки, перебрались на другой берег речки и в темпе вальса зашагали в сторону дороги.

– Пустые, как есть пустые. По-другому и быть не могло… – усмехнулся про себя Андрей, достал флягу, сделал большой глоток, а потом крестообразно окропил водкой тропу.

3. На даче в Абрамцеве

ОТ ГРИГОРИЯ К ДМИТРУ.

[…] а у нас дома все в порядке […] Ты ко мне кое-что из вестей переправляй. […] Если можешь, помогай мне чем-нибудь.

После холодной, «заблудившейся где-то» весны в город наконец пришло тепло, и к майским праздникам, будто по заказу, включили яркое солнце и голубое небо. Сменив опостылевшие за зиму сапоги и куртки на кроссовки и шорты, москвичи с восторгом устремились за город.

Лобов тоже радовался теплу, но в отличие от остальных он мечтал не об отдыхе. Для него жаркая сухая погода служила сигналом к началу полевого сезона, поэтому Дмитрий Сергеевич с особым вниманием следил за метеосводками. Хотя новгородская весна совсем не та, что в столице. Она, как застенчивая барышня, то улыбнется, то вдруг спрячется. И какая может быть работа, если в раскопе воды по колено!

В прежние годы на новгородчине «старт» работ объявлялся в июне. Однако глобальное потепление нарушило привычный график. В прошлом году лобовская партия приступила к раскопкам на две недели раньше срока. Ну а в этом, если природные аномалии не подведут…

Лобов поднял глаза к ясному, без единого облачка небу, вознося мольбы о продолжительной засухе, как тут перед капотом его автомобиля неожиданно нарисовалась старая разлапистая сосна. Чудом справившись с управлением, Дмитрий Сергеевич перестал мечтать и задумался о неприятном.

Предстоящая встреча с Еленой его пугала, как и в прежние годы. Нрав у бывшей супруги был тяжелый, язвительность и вредность – в крови, а реакция – молниеносная. В семейных баталиях Елена не знала себе равных. Обычно Лобов капитулировал еще до начала сражения. Приметив эти его пораженческие настроения, жена избрала другую тактику. Словесные перепалки сменила череда глубоких затяжных обид, когда Елена, как монах-схимник, уходила в затвор, молчала, общаясь с бывшим мужем лишь через дочку. В такой молчанке Лобов провел всю зиму и начало весны, придавленный клеймом «убийственного эгоиста». Перед затвором Елена объявила ему, что, мол, он не оторвется от своей вонючей бересты, даже если ее и Альку будут резать на части. Хотя на самом деле та пресловутая история с подкупом и шантажом закончилась, практически не начавшись. Тогда Лобов даже не успел договорить с Еленой по телефону, как на раскоп явилась комиссия и наложила запрет на строительство. По иронии судьбы оказалось, что ведет его та самая компания-застройщик, в московском офисе которой работает Елена Лобова.

[…] Я посылала к тебе трижды. Что за зло ты против меня имеешь, […] что ко мне ты в эту неделю не приходил.

Калитка на участок была распахнута. До Дмитрия Сергеевича долетел звонкий голос дочери. Она стояла на ступеньках перед входом в дом, высокая, тоненькая, худые руки покрыл первый весенний загар, копна каштановых волос, забранная на макушке в хвост, напоминала ананас.

– Мама! Папа приехал! – закричала Алевтина и устремилась навстречу Лобову. – Папуль, это грандиозно! Представляешь, что я, то есть мы с мамой, только что нашли! Когда у калитки гортензию сажали. Копнули, а там – смотри… – И она с гордостью показала отцу находки: сломанные очки без стекол, обломок керамического блюдца и железного солдатика без головы…

– Что скажете, профессор Лобов? – спросила дочь, отряхивая майку и бриджи от земли.

– Хм, могу сказать, что материал многообещающий. Нельзя также не отметить прекрасную сохранность находок… – с притворной серьезностью оценил Лобов, рассматривая безголового солдатика.