Анна. Биография самой влиятельной женщины Vogue

Они поженились 13 февраля 1940 года в церкви в Кембриджеxx, а потом отпраздновали это событие с друзьями. Они радовались, что наконец вместе, но война приводила в уныние, и никто из них не знал, куда пошлют Чарльза. Нони вскоре забеременела. Она оставалась в Лондоне несколько месяцев, а потом вернулась в Бостонxxi.

Оставшись один, Чарльз впал в депрессию. Он был в ужасе от возможного вторжения немцев в Британию и подумал, не станет ли интрижка на стороне антидотом. Для него это не было столь шокирующим решением. Чарльз чувствовал, что ему «необходимо быть с женщиной», и с первых же недель их брака Нони поняла, что он не относится к числу верных мужейxxii. Решив, что главное правило установлено и принято, Чарльз предположил, что Нони согласится с тем, что роман на стороне пойдет ему на пользуxxiii. (Связи Чарльза продолжались на протяжении всего их брака, что стало болезненным открытием для Анны в ее подростковом возрастеxxiv.) Нони, в тот момент на седьмом месяце беременности, дала согласие на интрижку из Бостона. Хотя Чарльза волновало, что это может быть ей неприятно, он начал проводить вечера с разведенной женщиной 23 лет, чей новый жених так удачно был в это время в Родезииxxv.

В конце ноября, через 40 недель и один день после свадьбы, Чарльз получил телеграмму от Шлезингера, в которой сообщалось, что у него родился сын. Мальчика назвали Джеральдом в честь отца Чарльзаxxvi. Пройдет пять лет, прежде чем он впервые встретится со своим сыномxxvii.

_________

Для Анны одним из самых тяжелых периодов ее личной и профессиональной жизни станет жизнь с новорожденным ребенком отдельно от мужа на другом берегу Атлантики. Ее родителям пришлось столкнуться с этой ситуацией в самый разгар войны. Их терзала тревога, что Чарльза могут убить в любую минуту.

Спустя всего несколько недель после рождения Джеральда Нони, вопреки желанию родителей, снова отправилась морем в Европу, чтобы быть с Чарльзом. Сына она оставила в безопасности со своими родителями. Чарльз знал, что Нони едет против своей воли. Он вынудил ее приехать, хотя ей было очень больно расставаться с Джеральдомxxviii. Но он также понимал, что варианта действий, который бы полностью устроил каждого из них, нет. Чарльз считал, что, если они не увидятся до окончания войны, их молодость останется позади – то есть если он вообще доживет до победыxxix.

Хотя поначалу Нони тосковала по родному дому и злилась, она осталась с Чарльзом на несколько лет, решив быть при муже, даже если это означало, что они с сыном отдалятся друг от друга. Она переезжала вместе с Чарльзом, пока тот менял места службы в Великобритании и поднимался по карьерной лестнице. Они оба обрадовались, когда его перевели на офисную работу после обучения в штабном колледжеxxx. В середине 1944 года Нони вернулась в США. Для сына она стала чужой. Когда жена оказалась на другом берегу Атлантики, Чарльз завел новую любовницу, о чем опять уведомил Нониxxxi. Она на несколько лет оставила ребенка ради мужа, а Чарльз, как оказалось, был готов снова ей изменять.

Хотя условия войны были экстремальными, и Чарльз и Нони как будто обладали способностью забывать о благополучии других, если речь шла об исполнении их сиюминутных желаний.

Зимой Чарльз обосновался в Версале, в роскошной гостинице «Трианон Палас отель» с хрустальными люстрами, черно-белыми плитами на полу и белыми колоннамиxxxii. Сидя в мансарде, Чарльз и его сослуживцы, младшие офицеры, обсуждали, чем бы они хотели заниматься после войны. Чарльз сказал, что хотел бы стать журналистом. Артур Грэнард, адъютант верховного главнокомандующего Королевскими ВВС маршала Теддера, ответил: «Если тебе понадобится рекомендация для лорда Бивербрука, дай мне знать»xxxiii.

Лорд Бивербрук был состоятельным канадцем. Он стал миллионером в 27 лет благодаря слиянию цементных компанийxxxiv, а потом переехал в Лондон в поисках не только новых возможностей для бизнеса, но и культурного и политического влияния. Во время войны он давал советы Уинстону Черчиллю и издавал целый ряд газет, включая The Evening Standard и Sunday Express, у которой после Второй мировой войны был самый большой тираж в мире. Лорду Бивербруку не удалось стать премьер-министром, поэтому он использовал свои газеты, чтобы продвигать друзей, атаковать врагов и выступать за изоляционизм Британииxxxv.

Как только война закончилась, Чарльз написал Грэнарду и попросил о встрече с Бивербруком. К его удивлению, Грэнард сдержал обещание и познакомил ихxxxvi.

Бивербрук славился своей эксцентричностью, но Чарльз нашел его обезоруживающе сердечным, когда они встретились в квартире лорда на Парк-Лейнxxxvii в понедельник 1 октября 1945 годаxxxviii. Бивербрук попросил Чарльза написать статью о различиях в стилях работы англичан и американцев. Статья понравилась, и Чарльзу предложили место помощника автора редакционных статей в The Evening Standard с испытательным сроком и заработком 14 фунтов в неделю. Этой работе предстояло изменить его жизньxxxix.

С карьерой Чарльз разобрался. Теперь он должен был остепениться. Он провел последний вечер с любовницей как холостяк, а потом нашел жилье для себя и своей семьи неподалеку от лондонского Хэмпстедаxl. Ему даже в голову не приходило, что его счастье с Нони окажется таким коротким.

_________

Джеральду было пять лет, когда Нони привезла его в Лондон в начале 1946 года. Чарльз практически сразу понял, что жизнь с ним пойдет мальчику на пользу, поскольку он рос «в преимущественно женском окружении»xli.

Второй сын, Джеймс («Джимми»xlii), родился у Нони и Чарльза в мае 1947 годаxliii, а два года спустя Нони снова забеременела. 3 ноября 1949 года она родила дочь, которую назвали Аннойxliv. Малышка заболела коклюшем весной следующего года, но в общем и целом дети в семье Винтур были благополучны и счастливыxlv.

Так было до вторника 3 июля 1951 года. За четыре месяца до второго дня рождения Анны Джеральд надел форму и отправился в школуxlvi. Ему уже исполнилось десять, и он давно умел ездить на велосипеде. В тот день произошла трагедия: автомобиль сбил Джеральда по дороге из школы домой. Он получил травму головы. Его отвезли в больницу Нью-Энд в Хэмпстеде, но спасти не смогли. В шесть часов вечера, через двадцать минут после поступления в больницу, сообщили о смерти Джеральда Винтураxlvii.

В кругах британских журналистов говорили, что эта личная трагедия повлияла на движение Чарльза по карьерной лестнице. Ему не терпелось уйти из газеты, чтобы зарабатывать больше денег. Но когда во время его встречи с Бивербруком Чарльзу сообщили о несчастье, он не бросился домой, а вернулся к делам и продолжил разговор с Бивербруком, не упомянув о сынеxlviii. Такая преданность профессии перед лицом одной из самых страшных трагедий в жизни произвела неизгладимое впечатление на его босса.

Тем не менее Чарльз разделял глубокое горе Нони. Ее отчаяние было так велико, что врач выписал ей лекарства, чтобы помочь пережить самые тяжелые дни. Оба родителя терзались чувством вины. Ситуацию усугубило и то, что мужчину, сбившего насмерть ребенка, обвинили не в убийстве, а всего лишь в опасном вожденииxlix. Хотя по решению суда он получил максимальный срок – два года тюрьмы, – штраф ему выписали всего лишь в 10 фунтовl.

Позднее в этом же месяце Винтуры собрали чемоданы и отправились в Америку на корабле «Королева Елизавета», чтобы навестить семью Нониli. Чарльз был из тех, кто никогда не брал отпуск целиком, поэтому он быстро вернулся в Великобританию. Только осенью семья воссоединиласьlii. Путешествие не смогло облегчить их страдания.

Анне было всего лишь год и 8 месяцев к моменту смерти Джеральда, и она была слишком мала, чтобы запомнить это событие или ощутить трагедию потери. Но ее семью это несчастье преследовало долгие годы. В доме не было ни одной фотографии ее брата, и в какой-то момент тревожность Нони достигла такого уровня, что она приказала поставить на окна решетки из страха, как бы кто-то из детей не выпалliii.

Возможно, дух Чарльза был сломлен, но в новом году он получил повышение и стал политическим редактором в The Evening Standard. Бивербрук написал об этом в Newsweek и назвал Чарльза «блестящим»liv. Нони гордилась успехами мужа, но ее возмущал тот факт, что они были результатом преданности Бивербруку, которая иногда превосходила преданность ей и детямiv. И больше всего она ненавидела консервативную политику Бивербрукаlvi.

После Анны у Чарльза и Нони родились еще двое детей, Патрик и Нора. Нони было скучно сидеть дома, ухаживая за четырьмя детьми, которым еще не исполнилось и десяти, поэтому она брала подработку: писала рецензии на телевизионные шоу, читала сценарии для Columbia Pictureslvii и даже стала кинокритиком. Когда она смогла снова работать полный день, «она решила, что хочет заниматься социальными проблемами», позднее говорила Анна. Нони начала совершенно новую карьеру как соцработник. Она помогала беременным девочкам-подросткам найти приемных родителей для их детей. Нони посвятила себя этому с тем же пылом, с каким Чарльз относился к своей работе в газете. «Это было очень важное для нее дело, и, я полагаю, вдохновляющее для всех нас», – сказала Аннаlviii. Она часто говорила в интервью об отце, о том, что он вдохновлял ее, но практически никогда на протяжении всей карьеры не обсуждала мать, хотя они были очень близки. Она не делала этого даже с близкими друзьямиlix. И все же характером Анна очень походила на Нони. Возможно, Анна была в большей степени экстравертом[1], чем ее мать, но, как и Нони, она отличалась невероятной силой воли и такими же твердыми политическими убеждениями.

С другой стороны, профессиональные амбиции и безжалостность Анна, кажется, унаследовала от отцаlx, чья власть в «конюшне» Бивербурка росла с каждым шагом по служебной лестнице: политический редактор The Evening Standard, помощник редактора Sunday Express, заместитель редактора The Evening Standard, управляющий редактор Daily Express и, наконец, в 1959-мlxi он, к своему облегчению, снова вернулся в более престижный The Evening Standardlxii.

Должность редактора The Evening Standard была не только престижной, она была финансово выгодной. Винтуры купили просторный трехэтажный особняк в сельской местности. Когда Анна не ездила верхом и не играла в теннис, ей очень нравилось читать книгиlxiii, устроившись в кресле, обитом ситцем с типично английским рисунком из махровых роз.

Друзья и коллеги впоследствии восхищались тем, с какой жадностью Анна читаетlxiv. Летний отпуск семья проводила обычно на Средиземном море, в Испании или Италииlxv.

Чарльз придерживался жесткого рабочего графика. Он вставал в 7 утра и в 8 уже был в офисе, где каждый день отвечал за выпуск по меньшей мере пяти различных тиражей каждого номера газетыlxvi. Если новости приходили, когда его не было в офисе, Чарльз бросал все и мчался на работу, даже если семья отдыхала за городом. «В семье все знали, что он очень нас любит, но мы также знали и то, что он поглощен газетой. Он ни в коем случае не был отсутствующим отцом. С другой стороны, он показал нам всем, что такое рабочая этика и как важно любить то, чем ты занимаешься в жизни», – сказала Анна. Она была непосредственной свидетельницей отцовской страсти к работе, когда приходила к нему в офис, видела журналистов и то, как печатают газеты, чувствовала исходящий от печатных машин запах свежей типографской краскиlxvii.

«Всегда было ощущение дедлайна, – вспоминала Анна. – Возбуждение, вызванное новостями»lxviii. Во время воскресного ланча чаще всего говорили о том, что пишут в газетахlxix. «В нашем доме евангелием была газета», – сказала онаlxx.

Хотя Нони была близка со своими родителями и радовалась их обществу lxxi, Анна рассказывала, что ее отец «получил викторианское воспитание. Я не уверена, что его мать вообще разговаривала с ним»lxxii. Нони и Чарльз хотели воспитывать детей на американский манер, что означало участие в их жизни. В британских семьях представителей свободных профессий дети часто ужинали отдельно от родителей. В доме Винтуров дети ужинали вместе с родителями и принимали участие в вечеринках, что открыло Анне доступ в профессиональный мир Чарльзаlxxiii. С раннего возраста гламурный и интеллектуальный круг, множество вечеринок были для Анны нормой. Если к ужину не приходили знаменитые журналисты, семья и без них вела за столом высокоинтеллектуальные беседыlxxiv.

При Чарльзе влияние The Evening Standard доказало, что таблоид может быть одновременно популистским и изысканным, и это издание стало самой известной лондонской вечерней газетой. («На первой странице нужен обезглавленный труп, найденный у реки, – говорил Чарльз, – но внутри должна быть по крайней мере одна статья, которую не сможет пропустить постоянный заместитель министра финансов»lxxv.) Он нанял иностранных корреспондентов и освещал политические события в либеральном духе, при этом уделяя столько же внимания искусству и культуре. Его главной целью было привлечь молодых читателей. На вопрос коллеги о секрете его успеха Чарльз ответил: «Я брал на работу молодых»lxxvi. Он ценил вклад неопытных сотрудников и был известен тем, что мог войти в отдел новостей только для того, чтобы спросить молодого автора, какое фото выбрать для первой страницыlxxvii. Неудивительно, что столько журналистов хотели на него работать.

Для редактора с Флит-стрит того времени Чарльз был необычайно внимателен к талантливым женщинам. «Это было начало второй волны феминизма, поэтому права женщин были в некоторой моде, но в реальности их не было», – сказала Селия Брейфилд, которая получила работу с четвертой попытки. Она обратила внимание на то, что в The Evening Standard, куда она пришла после Daily Mail, ей никто не свистел вслед, когда она проходила по редакции. Эта культура сдержанности могла быть только спущена сверху. Селия была фрилансером, когда забеременела, и Чарльз настоял на том, чтобы она получила такой же отпуск по беременности и родам, как и постоянный сотрудник, хотя технически она не имела права на такие привилегии. То, что женщинам платили меньше, было данностью, но Чарльз ценил их талант, в отличие от многих его коллегlxxviii.

Хотя сотрудники поддерживали и уважали Чарльза, его ни в коем случае нельзя было назвать легким в общении человеком. Все знали, что его нельзя беспокоить, пока первый тираж не будет отпечатан утромlxxix. В ежедневном общении он был спокойным, холодным и требовательным. Чарльзу постоянно приходилось принимать решения, и делать это быстроlxxx.

Раз в год он приглашал всех сотрудников на ланч и приходил на него с блокнотом, чтобы сверяться со списком тем для разговораlxxxi. Чарльз говорил так, как говорили представители британского высшего класса, и как будто ставил точку после каждого слова: «Теперь. Давайте. Обсудим. Вот что»lxxxii. Исключением была его фирменная фраза, произносимая как одно слово, если кто-то допустил ошибку: «Радивсегосвятоговследующийразсделайвсеправильно!»lxxxiii Когда авторы приходили в его огромный офис, чтобы показать набросок статьи, он усаживал их подальше от своего стола, подпирал лоб рукой и читал всю статью, не произнося ни слова, заставляя сотрудника нервничать и чувствовать себя максимально некомфортно. Сотрудники – мужчины средних лет, обращавшиеся к Чарльзу «сэр», съеживались от страха на ежедневных встречах, когда он рвал выпуски предыдущего дня и требовал сказать ему, почему одна статья резко обрывается, а другая похоронена. Когда он проходил мимо рабочих мест, рассказывала Брейфилд, «он был настолько пугающим, что люди пригибались к столам, как пшеница под ветром. Они съеживались за печатными машинками от исходящего от него ощущения власти»lxxxiv. Сотрудники приходили в восторг, если под их статьей он оставлял одно лишь слово «великолепно»lxxxv.

Но каким бы наводящим ужас ни был Чарльз, он вызывал уважение, и сотрудники хотели ему угодить. «Он завораживал, и мы все были очарованы им», – сказала Вэлери Гроув, писавшая для негоlxxxvi. Несмотря на то каким он выглядел в глазах других, Анна считала отца «сердечным и замечательным» и не понимала, почему на работе его прозвали «Ледяной Чарли». «Это не имело ничего общего с тем, каким человеком он был», – сказала онаlxxxvii. Впоследствии Анна вызывала у многих такое же ощущение.

Вне работы Чарльз не казался таким грозным, особенно на званых ужинах. Он любил сплетни, и достаточно часто история о знакомом вызывала у него неожиданно громкий и довольный смех. По вечерам они с Нони часто оставляли детей с нянейlxxxviii и уходили на вечеринки, в театр или в оперу. Чарльз считал, что появление в обществе было обязательной частью его работы.

Успешный редактор, полагал он, обязан «принимать больше приглашений, чем ему хочется, и знать больше людей, чем ему нравится»lxxxix. В конце концов Нони стала выходить в свет реже, и Чарльз посещал мероприятия без нееxc.

Хотя сотрудники считали успех Чарльза абсолютно заслуженным, поговаривали, что его карьера – это награда за его стоицизм, уровень военной дисциплины, который сотрудники называли «винтурианским»: сдержать поток слез, справиться с шоком и продолжать работать, как будто только что не случился самый страшный кошмар любого родителя. Сотрудники Чарльза впоследствии заметят такую же пуленепробиваемую дисциплину у его старшей дочериxci.

И все же было бы ошибкой утверждать, что подход Анны к работе был исключительно результатом влияния ее отца. Шлезингер описывал Нони как «яркую, остроумную и критичную», «легко подмечавшую слабости других», отмечал ее цинизм как «форму самозащиты, потому что я считаю, что она была в высшей степени уязвимой». И все же он добавил: «С ней было очень весело, если вы не становились ее мишенью»xcii. Друзья и коллеги Анны говорили о ней то же самое.

Глава 2

Вне рамок школьной формы

В шестидесятых годах все самое классное происходило в Лондоне. К тому времени, когда Анна стала подростком, тон в городе задавала молодежь, карточная система и уныние уступили место гедонизму, развлечениям и, разумеется, битломании. Анна жила в самом сердце веселья, в Сент-Джонс-Вуде, в Лондоне, где находилась штаб-квартира студии звукозаписи Abbey Road. «Невозможно было оставаться в стороне, не испытывать восторга и не чувствовать, что мир принадлежит молодым», – сказала Аннаi.

В центре этой культурной трансформации находилась мода. В бутиках, появлявшихся всюду, наконец начали продавать одежду для женщин, не желавших носить сковывавшие движения юбки до середины икры и жакетыii. Ничто так явно не демонстрировало эти изменения, как мини-юбка. Даже самые ранние модели длиной на пару дюймов выше колен считались скандальными. После того как Мэри Куант начала продавать шокирующе короткие юбки – на 3 дюйма выше колен, – Daily Mail заявила, что «лучшие друзья девушки – это красивые колени»iii.

Барбара Хуланики, по образованию модный иллюстратор, в 1964 году увидела огромный интерес к новому стилю, когда создала розовое хлопковое мини-платье в клетку, чтобы продавать эту модель за 25 шиллингов через газетные объявления. Она получила 17 000 заявок на платья, которые выпускались только в размерах S и Miv. Хуланики открыла первый бутикv, который назвала Biba, чтобы продавать еще больше своей доступной по цене одежды. Она создавала всего лишь 500 экземпляров каждой модели, и каждое субботнее утро девушки выстраивались в очередь у магазина, чтобы успеть купить, пока все не распродалиvi. Анне не хватало терпения стоять в очереди, но ей все же удалось попасть в бутик и купить желаемоеvii.

_________

Мода завораживала Анну, а вот школа ровно наоборот. Хотя она, по словам отца, «могла бы, вероятно, стать спринтером олимпийского масштаба»viii, она делала только то, что хотела, поэтому не занималась бегомix.

В 1960 году она сдала экзамены в одну из лучших частных школ Лондона для девочек. «Queens College был заведением для таких девочек, как я и Анна, которые не хотели поступать в университет, но чьи родители об этом мечтали», – рассказала Эмма Сомс, подруга Анны, которая тоже училась в этой школе, но не одновременно с Аннойx. Школа отличалась высокими требованиями к учебе (Анна блистала в английском) и дисциплине. Ученицам не разрешалось болтать с подругами в коридоре, говорить, если к ним не обращались, задавать слишком много вопросов и носить любую часть одежды для тепла, если она не являлась частью формы. Температура в здании Queens College намеренно держалась низкой с целью поддержания дисциплины, и замерзающие ученицы регулярно падали в обморок во время утренней молитвы. Стейси Ли, подружившаяся с Анной, отморозила ноги. Вскоре Анна решила перейти в другую школу, явно не испытывая никаких сожалений об оставшихся там подругах. «Она просто продолжала идти вперед, – вспоминала Ли. – Она не зависела от людей и не привязывалась к ним»xi.

В 1963 году Анна начала учиться в замечательном учебном заведении North London Collegiate School. Одноклассницы приняли ее не слишком тепло: почти все они учились вместе с первого класса и оказали ей настолько ледяной прием, что даже не помогли Анне сориентироваться в здании школыxii.

Еще одной новенькой, столкнувшейся с теми же проблемами, была Вивьен Ласки. Ласки приехала в Лондон из Берлинаxiii, где ее отец Мелвин, уроженец Нью-Йорка, издавал влиятельный проамериканский журнал Encounter. Впоследствии выяснилось, что его финансировало ЦРУ. Вивьен сочла Анну сдержанной в истинно британском стиле.

Анна, как и ее отец, подчеркнуто четко выговаривала каждое словохiv. Ласки поняла: Анна хотела, чтобы на нее обратили внимание, но на ее собственных условиях. Она стояла как модель с модного разворота – спина округлена, плечи подняты, – демонстрируя определенную модную уверенностьxv.

Хотя Ласки стала ее подругой, Анна могла быть излишне резкой. Она отпускала при подруге безжалостные комментарии по поводу внешности других людей. Больше всего ей были ненавистны кудрявые от природы волосы и соученицы, которые, по заключению Анны, провели все детство в коричневой форме и поэтому не имели «ни малейшего представления о цвете или стиле»xvi.

Но подобная критика не касалась семьи Анны. Ее отец каждый день ходил на работу в типичной для Флит-стрит униформе – белая рубашка с закатанными до локтей рукавами и галстукxvii. Волосы ее сестры Норы не были такими идеально прямыми, как у Анны, и она не прилагала никаких усилий, чтобы это исправитьxviii. Мать Анны покупала одежду в магазине среднего ценового сегмента. Впоследствии, когда Анна начала работать, она купила матери темно-синюю юбку в Browns, дизайнерском магазине в Мэйфэйре. Нони узнала, что плохо сидевшая юбка обошлась в 100 фунтов, только когда пришла в магазин возвращать ееxix.

_________

Бо́льшую часть дня Анна проводила в школьной форме, но следила за новинками и трендами, с жадностью читая книги, газеты (по субботам до восьми изданий), глянцевые и литературные журналыxx. Анне особенно нравился журнал Seventeen, который ей присылала американская бабушка. На обложке всегда была изображена красивая девушка, зачастую с развевающимися на ветру волосами и в платье с графическим принтом или дерзком наряде. Заголовки на обложке касались моды и красоты, но внутри было намного больше информации, включая советы по питанию и интервью с тогдашним генеральным прокурором Робертом Ф. Кеннеди, которое у него взяли корреспонденты-подростки. «[Seventeen] был просто моей мечтой, – призналась Анна годы спустя. – Я не могла дождаться нового номера»xxi.

Анне было недостаточно просто хорошо выглядеть, ей хотелось, чтобы ею восхищались как самой хорошо одетой девушкой в комнатеxxii. Для Анны это было самым важным, и в этом проявлялось противоречие. Жизнь дома обеспечивала ей элитный комфорт, а благодаря Чарльзу она получила определенную власть. Когда Анна стала подростком, куда бы она ни пошла в Лондоне, ее везде узнавали как дочь знаменитого главного редактора газеты Чарльза Винтура. Тем не менее за пределами дома она часто чувствовала себя невидимкой: одноклассницы игнорировали ее, а одинаковая для всех форма душила ее индивидуальность. И это касалось не только школьной формы, но и общего тоскливого впечатления, характерного для большинства одежды в Британии. Попытка выделиться была не просто тактикой для обеспечения мгновенной узнаваемости, а еще и подтверждением того, что человек может избежать бежевого и коричневого, и, в случае Анны, созданием основ стиля Винтур. В ее ритуалы красоты входили дрожжи в таблетках от Филипа Кингсли, а также приемы у трихолога, к которому обращался ее отец, чтобы не допустить потери волос (хотя ее волосы были великолепны от природы)xxiii. Анна посещала дерматолога, хотя у нее была практически безупречная кожа. Она покупала дорогой крем от бренда Charles of the Ritz, чтобы справляться со случайными прыщами, хотя она никогда не использовала много декоративной косметикиxxiv. Когда Анна жила в Северном Лондоне, она посещала салон Vidal Sassoon, где была придумана стрижка боб, эмблема той эпохиxxv. Анна коротко стригла прямые от природы волосы, оставляя челку длиной до ресниц. Главными были свежеподстриженные кончики волос и челка, что требовало частых визитов к парикмахеру. У Анны не было с этим проблем. Она регулярно посещала салон Leonard of Mayfair, куда перешли некоторые мастера Sassoon. Этот стиль стал ее фирменным, но не привлекал никакого внимания в Лондоне, где у многих девушек была такая стрижка.