Сага о странной любви, или Альтер эго

Глава 4. Благовещенск. 1986 год. Лиза

После московских курсов Лиза словно потеряла себя: стала рассеянной, взгляд — отстранённым, а ответы — короткими и невпопад. Коллеги переглядывались, но никто не решался спросить напрямую: что с ней происходит?

— Лиза, что с вами? Вы сама не своя! — не выдержала Тамара Петровна, остановив её в коридоре. Лиза вздрогнула, будто очнулась от глубокого сна.

— Всё хорошо, Тамара Петровна, — тихо ответила она, избегая взгляда начальницы.

— Может, поделитесь со мной? Расскажите, что вас тревожит, — мягко настаивала Тамара Петровна. — Я ведь могу помочь.

— Просто думаю о докладе для конференции, — выдавила Лиза, нервно теребя край блузки. — Нужно многое успеть.

Тамара Петровна внимательно посмотрела на неё, вздохнула и отступила:

— Хорошо, тогда идите, работайте.

Она проводила Лизу взглядом и вздохнула. В последнее время девушка вела себя как-то не так: постоянно витала в облаках, переспрашивала, будто мысли её где-то далеко. «Не унесло бы в декрет, — мелькнуло в голове у Тамары Петровны. — И так работать некому»

Дома изменения в поведении Лизы тоже не остались незамеченными. Особенно усердствовал брат Герка — он то и дело цеплялся к ней, пытаясь вывести на разговор.

— Что, Лизка, вляпалась в историю, как всегда? — ехидно бросил он, когда сестра молча прошла мимо. — Ходишь, как мумия. Ты слышишь меня? Алё, сестра!

Но Лиза не реагировала. Она прошла к себе в комнату, включила кассетный магнитофон «Весна» и поставила песню ансамбля «Весёлые ребята»: «Люди встречаются, люди влюбляются, женятся»

Мелодия заполнила пространство, а Лиза замерла у окна, глядя вдаль.

— Точно, вляпалась во что-то! — Герка заглянул в дверь и громко позвал: — Мать, слышь, с Лизкой что-то не так. Как слетала в Москву, так и слетела с катушек!

— Герка, какое твоё дело? — вмешался отец, оторвавшись от газеты. — Не трогай её.

— А что, ты её защищаешь, ходок старый? — вмешалась мать. — Конечно, в Москве кто знает, чем она там занималась столько времени? Молчит же. Ничего не вытянешь из неё! Лизка, давай, рассказывай! Букетище дорогущий притащила, носа из него не высовывает. Одурела совсем!

— Подарили — тихо сказала Лиза, не оборачиваясь. — Что ж, я сама себе купила его, что ли?

Отец нахмурился и встал на защиту дочери:

— Кто бы ей дарил! Дурынде этой. Купила, конечно. У нас-то таких не продают. Вот и припёрла через всю страну диковину эту.

Мать махнула рукой и ушла на кухню, бормоча что-то себе под нос. Герка похихикал, но, не найдя поддержки, хлопнул дверью и ушёл из дома.

— Ушёл! — донёсся голос матери из кухни. Она вышла, вытирая руки кухонным полотенцем, и бросила вслед сыну: — Шляется где-то. Не может деваху найти себе нормальную. Какие-то все девки разболтанные пошли. Посмотришь — ни кожи, ни рожи!

Лиза не слышала этих слов. Она всё так же стояла у окна, слушая песню, которая теперь звучала в её голове даже без магнитофона. Мир вокруг казался далёким и нереальным, словно она находилась в другом измерении. Никто и ничто не могло вернуть её обратно — по крайней мере, пока.

Страница из дневника Лизы:

Когда мне было лет пятнадцать, в сердце впервые зародилось трепетное чувство — любовь к мальчику из параллельного класса. Звали его Юра, и казался он мне воплощением совершенства: золотистые волосы, лёгкая, как росчерк пера, улыбка, и эта его задумчивая привычка легонько поправлять очки.

Каждая перемена в школе превращалась в мучительное испытание: боялась столкнуться с ним взглядом, растеряться, и тогда весь мой мир рухнет. Заранее, за полчаса до уроков, я возникала на школьном крыльце, делая вид, что кого-то жду. На самом деле — ждала его. Едва он появлялся в дверях, я, словно тень, скользила следом, стараясь издали уловить его образ, запечатлеть в памяти.

Позже выяснилось, что он брат одноклассницы, Люды. И тогда родилась мысль: необходимо с ней подружиться. Так у меня появится предлог узнать о Юре больше. Люда, конечно, и не подозревала об истинных мотивах моего внезапного расположения.

Незадолго до новогодних праздников она пригласила всех на день рождения. Мама, как всегда, подошла к выбору подарка с присущей ей прагматичностью: достала с книжной полки книгу, завернула в газету и торжественно произнесла: «Книга — лучший подарок». Моё возмущение вырвалось наружу: «Мама, она же читанная! Как такое можно подарить?» «На ней, милая, написано, что она читанная? — невозмутимо парировала мама. — Нет. Вот и пусть её почитают — будет читанная».

Мне отчаянно хотелось попасть на этот праздник. Провести вечер за одним столом со старшеклассниками, а главное — оказаться рядом с Юрой. И тогда я решилась. Из шкатулки извлекла красные бусы — те самые, на которые копила деньги долгое время. Простые, стеклянные, но в моём тогдашнем воображении они обладали невероятной красотой. По пути к Люде сжимала их в ладони, и казалось, бусы обжигают кожу — так жалко было расставаться с ними, тем более дарить подруге, с которой была знакома всего ничего.

Люда, к моему удивлению, была в восторге. Бусы немедленно нацепила, и, вращаясь перед зеркалом, демонстрировала их, а остальные девочки восхищённо ахали. Другие подарки — книги, и читанные, и перечитанные до дыр, — так и остались лежать на столе.

Моё настроение взлетело до заоблачных высот но лишь до того момента, как Юра подошёл к сестре, провёл пальцем по моим бусам и с пренебрежительной усмешкой произнёс: «Фигня какая-то. Вот книжки — это да!» Он тут же схватил несколько томов и удалился к себе в комнату.

И в этот миг испарилась, улетучилась моя первая любовь. Разочарование было настолько острым, что вся прежняя магия Юры развеялась без следа. Я смотрела на его удаляющуюся спину, и горькая истина осенила меня: он мне больше не нравится. Совсем.

С тех пор не ношу бусы. И никогда не дарю книги. Только свои — те, что написала сама. И лишь тем, кого по-настоящему дорожу и люблю.

Вот такое воспоминание о первой любви. Вторая была ещё нелепее Но, кажется, в этом деле мне просто не везёт. Или просто не умею любить так, как нужно?

Да и что такое любовь? Желание быть рядом с тем, кто относится к тебе с теплотой? А если он, подобно Юре, не замечает никого, его интересуют лишь те, с кем можно по-настоящему поговорить. А что интересного во мне? Внешность? Никто никогда не говорил мне, что я красивая. Даже родители ни разу не похвалили мою внешность. Да и вообще разве они когда-нибудь хвалили меня за что-то?

Глава 5. 1986 год. Николай

В субботу неугомонная Янка, словно заведённая игрушка, тянула Лизу в ресторан «Юбилейный». В те годы он слыл самым модным и людным местом: здесь была танцевальная площадка, играла отличная музыкальная группа — попасть сюда удавалось не каждому. Но для Янки место всегда находилось: она дружила с музыкантами, а к одному из них и вовсе питала тихое, безответное чувство.

Ещё одним притягательным магнитом для девушек были офицеры. Даже в гражданской одежде они выделялись среди местных кавалеров: строгая выправка и поведение сразу выдавали военную стать. Девушки задолго до выходных старались забронировать столики поближе к танцплощадке.

Ресторан примыкал к гостинице «Юбилейная», и гости Благовещенска с радостью проводили там вечера. А когда заведение закрывалось, все отправлялись гулять по набережной Амура — вдыхать прохладный речной воздух и любоваться темной гладью воды.

В те годы вдоль набережной регулярно патрулировали пограничники с собаками и оружием. Патрули ходили круглосуточно и сразу же замечали приезжих. На улицах даже в тёмное время суток было безопасно. Но это в общем понимании. Частные случаи хулиганства происходили нередко. Но можно было вызвать милицию по номеру 02 даже из телефона-автомата, которые были на каждом углу, и стражи порядка тут же примчатся.

Янка была живой, общительной, умела заразить всех прекрасным настроением — и все же никак не могла отыскать того самого, единственного. Почти каждый выходной она рвалась в ресторан, собирала подруг, хотела верить, что именно сегодня случится что-то важное. Лиза же совсем не разделяла этой тяги: шум, толпа, бесконечные танцы утомляли, и ей куда милее были тихие вечера дома или прогулки по набережной вдали от суеты.

Она отчаянно сопротивлялась, но подруга, подобно клещу, вцепилась в неё и не отступала. Пришлось уступить. К удивлению Лизы, даже мать поддержала настойчивую Янку:

— Давай, Янка, уводи её. Засиделась Лизка дома. Сидит, словно в омут головой нырнула, ни на что вокруг не реагирует. Как статуя из гипса — боишься прикоснуться, чтобы не рассыпалась. Довела себя до полусмерти, плачет по ночам.

В ресторане к Лизе подошёл выпивший парень. Он попытался завязать разговор, но Лиза отвечала невпопад. Однако молодой человек оказался настырным и продолжал попытку разговорить собеседницу.

— Имя моё простое, запоминается легко, — шептал он на ухо Лизе во время танца, — Николай. Хотите повторить?

— Не хочу. Отстаньте от меня.

— Нет, не отстану. Никогда не отстану. Вот увидишь!

— Николай, не приставайте ко мне, — Лиза отстранила партнёра, так и не дождавшись конца танца, вернулась к столику.

— Ну ты, Лизка, даёшь! Мужика закадрила, а строишь из себя скромницу, глазки в пол опустила, — подруга зло бросила обидные слова. — За весь вечер меня, как заколдованную, никто не пригласил на медленный танец, а тебе выпала такая удача!

— Яна, отстань. Забери его к себе. Мне никто не нужен!

— Он не в моём вкусе! Мне нравятся другие. А ты не ври. Вижу, как ты смущаешься, скромница наша! — продолжала язвить Янка.

Сколько раз Лиза обещала себе, что больше не будет подчиняться подруге, научится говорить «нет». Но как бы не так! Янка, словно смола, липла к ней, отодрать невозможно. Ей нравилось властвовать над податливой Лизой. А Лиза мечтала поскорее избавиться от всего, уехать подальше — из дома, из этого города, от этой прилипалы. Мечтала о другой жизни, о другом мире. И этот мир внезапно открылся ей. Там, в Москве! Она и не подозревала, что существует иная жизнь, другие правила, другие отношения между людьми.

— Лизка, опять зависла, пошли танцевать. Отличная песня: «В свой вагон вошла она, улыбнулась из окна» Янка выскочила из-за стола и, не дожидаясь подруги, растворилась в кругу танцующих. Лиза же вновь погрузилась в мелодию. В её голове крутились только события, произошедшие там, в московской гостинице. Ничто другое её не волновало.

Николай не отставал от Лизы весь вечер. Пока Янка отплясывала твист, от садился на её место и пытался развеселить Лизу смешными анекдотами. Но Лиза не реагировала на попытки парня завоевать её. Не дожидаясь конца вечера, она махнула танцующей Янке и пошла домой. Николай всю дорогу шёл сзади, не говоря ни слова. Улица Шимановского была ухабистая, тёмная. Слева — мрачные бараки с тёмными дворами, справа — панельные дома, дорогу освещал только свет из окон. Лиза ускорила шаг, Николай не отставал. Таким образом он проводил её до подъезда, не говоря ни слова.

Дома, задёргивая шторы на окне, Лиза увидела Николая на лавочке перед подъездом: он долго курил, затем не спеша отправился восвояси. Лизе стало жаль этого парня, — она понимала, что ничего у неё с ним не получится, её мысли были заняты другим. И ей казалось, что это навсегда!

Родители, как и прежде, жили своей жизнью. Мать махнула на дочь рукой и теперь с головой ушла в сватовство для сына. Подбирала ему невесту, пытаясь вовлечь в это занятие и Лизу, но та категорически отказалась.

— Лахудра ты, лахудра! Ничего тебя не интересует! Ты можешь хотя бы раз пройтись с матерью по улице? Мы просто пройдём мимо них и посмотрим, что за девушка придёт на свидание. Это же можно сделать ради брата?

— Мама, брат армию отслужил! Он взрослый человек. Отпусти его.

— Ты думаешь только о себе! У самой в жизни ничего не сложилось бессовестная. Так давай Герке поможем, скорее женить его надо, пока совсем не загулял.

— Мама, если суждено ему гулять, то и в браке будет гулять. Отпусти. Пусть делает, что хочет.

— Дура ты, Лизка! О себе только и думаешь! Не ожидала, что такой вырастешь. Совсем мать не почитаешь!

— Мама! Ну зачем ты так! Да пойду я с тобой, пойду. Давай не будем снова ссориться.

Лиза не выносила материнских слёз. Они рвали её сердце на части. Она помнила их с самого детства! Ссоры, драки, разводы с отцом — всё это так глубоко засело в душу, что при каждом удобном случае напоминало о прошлом.

Лиза давно никуда не ходила с мамой. Последний раз это было в далёком детстве. Мама держала её за руку, а Лиза бежала рядом, подпрыгивая. Была весна, цвела черёмуха. Лиза помнила этот сладко-горький аромат. Ветерок ласково дул в лицо, а юбка-клёш взлетала так высоко, что она едва успевала придерживать её свободной рукой. Лиза громко смеялась, её смех, словно трель колокольчика, уносился ветром.

Мама тоже смеялась, как девочка. Потом они бежали наперегонки. Лиза обогнала маму. Мама догнала дочь, подняла на руки и долго-долго кружила. Поставила Лизу на землю и они стояли, взявшись за руки, ожидая, когда перестанет кружиться голова Она помнила эти счастливые минуты. Больше такого не было. Никогда.

Сейчас мама и дочь шли рядом и молчали. Лиза вдруг поняла, что совершенно не умеет разговаривать с матерью. Не умеет расспросить её о здоровье, о проблемах и радостях. Не умеет рассказывать ей о себе! Хотя бы о том, что произошло в Москве. И что она каждую минуту думает об этом.

Мать целеустремлённо шла к месту свидания брата с очередной потенциальной невестой. Все предыдущие кандидатки были напрочь забракованы. Лиза кое-как поспевала за ней.

— Мам, ну куда ты так спешишь? Вон, Герка идёт неспешно, не торопится к своей даме. Пусть сам выбирает. Ему же жить, — начала рассуждать Лиза, но не успела договорить.

— Что ты понимаешь, лахудра! Герка — тюфяк. Завертит его деваха с характером, он и не пикнет! — кипела мать, раскрасневшись.

— Ага, как ты отца. Тоже бежал из дома, да убежать так и не смог, — тихо произнесла Лиза.

— Ах ты, дрянь! — мать замахнулась на дочь.

Лиза ловко увернулась от пощёчины. Обида всколыхнулась внутри и сдавила грудь. Эта боль снова стала невыносимой. Она глубоко вдохнула, пытаясь взять себя в руки. Оглянувшись, увидела, что мама уже далеко впереди — боялась пропустить свидание брата с незнакомкой у ворот Дома офицеров Советской Армии.

Лиза плелась следом. Ей совершенно не хотелось нового скандала. Она шла и вспоминала случай, произошедший много лет назад. Брат увидел в дневнике сестры двойку и рассказал об этом матери. А в тот день они собирались в гости. Лиза очень хотела попасть на день рождения к двоюродной сестре. Но двойка в дневнике за плохо рассказанный стих сделала своё мерзкое дело.

— Лиза, ты остаёшься дома! Будешь учить стихотворение, а мы берём только Геру! Герка, ко мне!

— Мам, я выучу! Честно-честно — рыдала Лиза.

— Нет, я сказала! Герман, собирайся, — брат победно посмотрел на Лизу, показав язык.

Лиза смотрела, как они уходят, и не верила глазам! А брат в это время злорадствовал и корчил сестре рожицы. Весь вечер она проплакала. Когда услышала, что семья возвращается, легла на кровать, отвернулась к стене и затаилась. Весь вечер ждала, что мама подойдёт, укроет её одеялом, ведь в комнате было прохладно; погладит по головке, поцелует Но ничего этого не случилось. Лиза слышала, как брат восхищался вкусным тортом, как они с мамой обсуждали игры, которые подготовила именинница. О Лизе в этот вечер никто не вспомнил!

Этот комок обиды до сих пор сидит в горле, как кость. И его невозможно проглотить! Как только что-то идёт не так, он тут как тут — этот острый сгусток душевной боли. И сейчас она чувствовала то же самое. Душевная боль не утихала, никуда не девалась. Она просто затихала на время. Лиза шла следом за матерью, и в душе её не было ненависти. Только жалость. Жалость к близкому человеку.

Страница из дневника Лизы:

Однажды я пришла из школы раньше. Входная дверь была открыта. Пока снимала пальто, услышала разговор брата и матери:

— Вот она дура, смотри, что написала, читай, читай, мам: «Я благодарна врачам, которые спасли мою маму! А когда вырасту, тоже стану врачом» Представляешь, мам, наша Лизка — врач! Ха-ха-ха!

Накануне в школе писали сочинение на свободную тему. Маму недавно выписали из больницы. Я очень переживала, пока дождалась её домой. В сочинении рассказала о своих чувствах. Брат взял тетрадь с этажерки, прочитал сочинение, отнёс маме, и вместе с ней стал смеяться над его содержанием. Громко, ехидно, с ядом в голосе. Я опустилась на стул, который стоял тут же, в прихожей. Ноги налились свинцом, я не могла даже шелохнуться, не было сил пройти в кухню, забрать тетрадь и дать пощёчину язвительному брату.

Вместо этого я сидела неподвижно, меня сковало так, что заныли плечи, спина, опустились руки. А из кухни слышался смех и громкое обсуждение эмоционального сочинения, в котором я писала, как скучала по маме, как ждала её из больницы, о врачах, которые сумели вырвать мать из лап смерти. Ведь мама на самом деле была на краю.

Лиза часто вспоминает школьные годы. Ничего хорошего не было и там. В классе она мало с кем общалась, старалась быть незаметной. Предметы давались с трудом.

— Лиза, опять спишь на уроке! Повтори вопрос!

— Извините, я отвлеклась!

— Отвлеклась она! Кто повторит специально для сонной красавицы? Никто? Девятов! Сядь ровно, под партой вопрос не написан! Ну! Петрова!

— М-м-м угарный газ и кислород. В чём разница?

— Садись, два! Кабанов! Что быстрее, угарный газ или кислород Так что быстрее? Угарный газ или кислород, Кабанов?

— Я читал! Там всё зависит от веса и скорости!

— Что именно? Молчишь? Садись, два. Повторяю вопрос: почему угарный газ быстрее проникает в организм, чем кислород? Во сколько раз скорость его проникновения больше, чем скорость проникновения кислорода?

— Лиза, отвечай!

— Меня не было на том уроке!

— Тебя и на этом нет, Мартова! Садись, два!

— Ну и ладно.

— Не ладно! А плохо, Мартова! Повторяю! Открывайте тетради, пишем! И Кабанов пишет тоже! Скорость молекул угарного газа больше, чем скорость молекул кислорода, так как при одинаковой температуре их средние кинетические энергии равны, а масса молекул кислорода больше, чем масса молекул угарного газа.

Лиза пыталась записывать за учителем, но у неё ничего не получалось: буквы расплывались перед глазами, двоились и не укладывались в строки. А тут ещё и непрошенные слёзы! Самая тяжёлая сорвалась со щеки и шлёпнулась на ненавистный текст. Лиза размазала её пальцем, подолом фартука вытерла лицо и смахнула влагу со страницы. Посмотрела по сторонам, но никто из одноклассников не обращал на неё внимания; все были заняты своими делами, кто чем, только не уроком!

— Лиза, опять дома что-то не так?

— Да надоели!

— Пойдёшь на танцы? Валерий Петрович сказал, что новый танец учить начнём.

— Пойду, за хитоном зайду только домой!

Дома никого. Лиза бросила в прихожей портфель, прошла в кухню. На плите одинокая кастрюля с холодной отварной картошкой в мундирах. Значит, варил отец. Лиза достала картофелину, посолила и, не садясь за стол, проглотила вместе с кожурой, практически не разжёвывая. Запила водой из носика чайника.

В семье так делали все: отец и младший брат пили воду из носика чайника. В стаканы наливали только кипяток. Всей семьёй чай пили редко. Такой традиции в семье давно уже не было. Мама имела свой стакан и всегда убирала его в шкаф. Из него пила только она. Каждый сам по себе. И обедов праздничных тоже давно не было.

Это возобновилось намного позже, когда Лиза вышла замуж и стала приезжать в гости к родителям с мужем. Вот тогда стали накрывать стол, приглашать гостей. А пока у родителей был период, когда им было не до семейных традиций и праздников. Они строили любовь, так говорят в современном мире. А тогда — борьба за мужа.

Лиза сняла школьную форму, бросила на спинку кровати, надела юбку, свитер и села на кровать. В комнате, кроме кровати с металлическими спинками и упругой сеткой, была этажерка, сколоченная отцом из неотёсанных досок. На ней аккуратными стопками лежали книги, журналы, альбом с фотографиями. Это был личный уголок Лизы, её мир, который она очень любила. Погружаясь в содержание книг, забывала обо всём. Она жила там, в неведомых ей мирах, она стремилась побывать там, хотя бы в мечтах. И мечтала, мечтала, мечтала И так хотелось обо всём рассказать маме. Чтобы она поняла, дала совет, научила. Но такой близости и доверия не было никогда.

Страница из дневника Лизы:

В тот день я взглянула на мать, и вдруг озарение пронзило меня: она ведь ещё молода! И прекрасна! Ей подвластны флирт, мужское внимание, жизнь, полная удовольствий, а не бесконечные муки из-за отца и брата, вечно колеблющегося на жизненном перепутье.

Отчего же я обрекла её в своих глазах на старость? Причём, давно! А ведь им тогда едва исполнилось по сорок пять. Свадьба их гремела, когда им и двадцати не минуло. И все эти годы они терзали друг друга.

Почему же не расстались? Не даровали друг другу свободы? Из-за нас, детей? Но разве детям от этого лучше? Неужто они дарили нам свободу души и тела? Нет. Ничего этого я не получила ни в детстве, ни в юности.

И вот, даже теперь, по прошествии лет, когда я старше их, а их земной путь почти окончен, они всё ещё держат меня, не отпускают

Возможно, это оттого, что я уделяла им так мало времени, что так и не смогла до конца постичь родителей? Что-то ускользнуло от моего взгляда, чего-то я не разглядела. И это чувство вины не утихает, или я сама, сознательно, держу его в плену. Просто привычка — терзать себя.

Глава 6. 1986 год. Генри

«В который раз перечитываю творение Александра Островского Гроза. Как же удивительно, что сколько бы классику ни читал, каждый раз она раскрывается совершенно по-новому, иначе! Всплывают детали, доселе невидимые, глубже проникаешь в диалоги персонажей, иначе постигаешь замысел мастера». — Лиза отложила книгу. Несколько мгновений она блуждала в мыслях, погружённая в прочитанное. «В школе я терпеть не могла пьесы. Сухо, скучно, сложно. А теперь перечитываю с искренним удовольствием. Чудеса»

Её размышления прервал отец. Он принёс в комнату телефонный аппарат.

— Дочка, тебя к телефону, — прошептал он, протягивая трубку. Уходя, неосторожно зацепил длинный провод, чуть не упал, что-то тихо буркнул себе под нос.

— Спасибо, папа. Аккуратнее. Помочь? — с беспокойством спросила Лиза, кладя трубку на стол. — Нет-нет, милая, всё в порядке!

Отец вышел, тихо прикрыв дверь. Лиза поднесла трубку к уху:

— Алло, слушаю вас. Говорите.

— Здравствуйте!

И в тот же миг Лиза провалилась в бездну. На неё обрушился жар, словно тонна кипящей лавы хлынула разом. Раскалённая, всепроникающая стихия охватила каждую клеточку её измученного ожиданием организма. Тело перестало ощущаться, трубка, казалось, вот-вот выскользнет из ослабевших пальцев.

— Д-да, здр-здравствуйте...

— Вы можете говорить?

— Я я не з-з-знаю Можете перезвонить через пять минут?

— Конечно. Я перезвоню. Через семь. Я дам вам время немного прийти в себя, Лиза.

В трубке взорвался звук частых гудков. Лизе стало дурно!

— Что я наделала! Дура, дура! Зачем я попросила перезвонить! Зачем?!