- -
- 100%
- +
Путь (вместо пролога)
Люди не могут быть одни -
Собираются в стаи, вьют города,
Люди жалеют, что они
Не летают как журавли.
К.Ш.Меладзе
Человеческая жизнь – сущность непростая. Наверное, уместнее было бы сказать «вещь». Однако я не привык считать её вещью… это, скорее, сущность, что живёт вместе с нами, давая решать какие-то задачи или проблемы.
Всё это нередко создаёт вопросы. Много вопросов. Ответов мало. Каждый человек их ищет по-разному: кто на беговой дорожке, кто на природе или ещё где.
В моём случае, люди, стоящие передо мной изо-дня в день, находят ответы на дне стакана. Иной раз, даже, бутылки.
Подобных людей я вижу уже пятый год, наверное, если не больше. Да я и сам уже сбился со счёта времени с ними…
Я не жалею ни о чём. В детстве я хотел стать врачом, чтобы спасать жизни. Долго грезил этим. Потом хотелось быть то ли учителем, то ли ещё каким специалистом из педагогической сферы – точно не скажу – не суть, я снова желал помогать людям. Всю жизнь свою я видел в помощи другим. Вопрос был в том только… – кто помог бы мне? Увы, на момент окончания мною школы – никто. Экзамены я сдал, если честно, никак. Естественно, ни про какой вуз речи и идти не могло, а в колледж или техникум идти было совсем неинтересно. Может и стоило бы, но уж говорю, как есть.
Где я только не успел поработать: грузчиком (у меня такое чувство, будто все с этого начинали), сортировщиком, разнорабочим – да всё и не упомнишь, важно, что ничего из вышесказанного мне не нравилось, а если вспоминать про зарплаты, аж слеза наворачивается… И тут, как-то так получилось, что стал я барменом в одной кафешке, что, так-то, называется баром, а на деле – довольно культурное заведение. Во всяком случае, уж точно не как в американских фильмах про мафию, ковбоев и прочее. Всё, вполне себе, спокойно и мирно.
Вообще, сколько работаю, а понимаю, что, в принципе, люди приходят к нам, если уж пьют, для того только, чтоб душу излить. Психологи нынче дорогие, хотя, вроде как, и модные… И друзья есть не у всех, не говоря уж про родителей… а у нас, коль пара купюр есть, – нальют, послушают, может, что-то скажут…
Я повидал здесь разных людей. Один что-то обмывал, другой что-то «заливал», третий чуть ли не жил у нас какое-то время.
Многих знаю поимённо. Даже на «ты» уже перешли с ними. Они приходят и уходят, иногда, насовсем.
У большинства людей поводы для питья и судьбы похожи до скуки. Как по шаблону. Уже на автомате говорю дежурные фразы, типа, «всё ещё впереди», «не парься», «это пройдёт» и прочие. Им помогает, как я вижу.
Есть и интересные люди. У них уникальные судьбы, истории жизни, да даже стиль и манера пития отличаются от остальных клиентов. Кто-то приходит часто, иногда, каждый день. Кто-то реже. Кто-то уже и совсем нет, а про их судьбу самые разные слухи ходят…
Интересных клиентов немного, но и не так мало, потому, всех не упомню. Но, всё ж, про семерых, как мне думается, самых уникальных мне и хочется здесь рассказать….
Бабник
Вижу эту куклу: фантастика!
Красивая и не из пластика,
Беру эту барби в момент, за пару монет,
Как грёбаный абонемент…
Д.Н.Григорьев
Клиент не частый. Появляется, в основном, раз в месяц. Всегда приходит в голубом пиджачке, белой рубашке, которую носит, расстегнув три верхних пуговицы. Лёгкая щетина украшает его слегка пухлое лицо с каштановыми, чуть растрёпанными волосами, маленькими серыми глазками, белки которых, всегда как на него смотрю, – красные.
Тем не менее, этими самыми глазками он, то и дело скользит по залу, оглядывая девиц, что сидят у нас, и ему всё равно – одна дама или с кавалером. Как засмотрится, так всё – зависает минут на десять. Покурить можно успеть выбежать – он будет дальше смотреть.
Этого красавца зовут Василий. Я, так до конца и не понял, кто он такой… то ли какой-то актёр, то ли радиоведущий, короче, связан с неким творчеством, что слышно из его хорошо-поставленного голоса, чёткой дикции и неплохого вокала после третьего бокала…
Пьёт Василий исключительно виски, и исключительно от фирмы The Macallan. Пока он трезвый – может быть довольно грустным и закрытым. Когда же чуть пьянеет, то закрытость пропадает, язык развязывается, после чего начинаются печально-комичные истории про его очередные любовные похождения.
– Бросила меня Нина, представляешь! – после второго бокала заявил мне Василий, и отвёл взгляд, видимо, сдерживая слёзы, что у него нередко появлялись во время подобных диалогов.
– Ё-моё! – сочувственно отвечаю я, протирая один из стаканов, хотя сам уже слышу подобную историю от него уже раз этак десятый и, по уму, мог бы послать его куда-подальше, но я прекрасно понимаю, что, кроме как мне, ему некому высказаться, да и истории у него нет-нет, да случаются необычные.
– Ага! Сучка неблагодарная!
– А что случилось-то? – спрашиваю я, подливая ему виски.
– Не, ну, ты прикинь! Буквально вчера познакомились, а сегодня она сказала, мол, иди, Васенька, в жопу! Не нужен ты мне такой!
Оговорюсь, что, когда мой любвеобильный собеседник говорил «буквально вчера» – это означало не меньше месяца назад.
– Да и пусть катится! – продолжал он, опустошая залпом третий бокал. – Ишь ты! Возомнила она о себе непонятно что! Я ей, понимаешь, и цветы, и бриллиантики и прочую хуету, что бабам нравится, ночи ей какие дарил, ой… ты бы знал!.. а она мне всё мозги поласкает! Дескать, пошли в театр, пошли в театр! Да меня этот театр уже так достал! Сука, всем туда надо! Как, твою мать, мёдом помазано! Я ей говорю, мол, давай лучше я тебя в Париж на пару дней свожу, все шмотки тебе оплачу, а она вся такая простушка интеллигентная, что ты?! Зачем, мол, Париж, когда есть театр! Конченная, ёптыть!
– И что, неужто только из-за этого бросила? – усмешливо спрашиваю я, ибо уже знаю какая ещё причина стоит за всем этим.
– Да нет…, – мнётся Василий, протягивая мне бокал, в который я учтиво подливаю Macallan. – Она ж, после того, как я в первый раз не захотел её в театр сводить, сама попёрлась… а мне-то что одному делать? Бутылочку вина подмышку и… – он присвистнул, сопровождая это движением головы, как бы говоря «поехал», – к Катьке… ну а чё? Я многого прошу что ли?! Да я даю намного больше, чем эта сучка только может себе представить! А ей театр подавай! Да пошла она в жопу!
На последних словах Василий резко ставит бокал с недопитым виски на стойку, часть содержимого даже выплёскивается ему на ладонь, растекаясь по ней светло-коричневой массой, что я про себя всегда подмечаю, как у Васи руки по локоть в дерьме…
Сам же мой собеседник уже начинает прям плакать, чуть опустив голову и сжимая бокал до белых костяшек.
– Понимаешь… хорошая баба, ведь! Да не баба она даже! Женщина! Очень хорошая! Всегда так искренне радовалась, когда я ей что-то дарил, водил куда-то… Конечно, она не хотела в Париж! Ей же только двадцать, а тут я – какой-то хуй сорокалетний, с которым она и месяца не знакома ещё, а уже во Францию гулять зовёт!
Я протягиваю ему салфетки. Василий неохотно их берёт и протирает свою ладонь, бокал и даже стойку. Не такой уж и плохой парень, так-то…
– Знаешь, – говорит он, после того, как я ему ещё подливаю, а слёзы его утихают слегка, – уже со счёта сбился скольких я поменял! Три раза женат был, деток хотел… а всё эти бабы, бабы… сука, ничего поделать с собой не могу, просто прёт меня на них!..
– Что же ты так? – как бы осуждающе спрашиваю я, делая вид, что занимаюсь своими делами. – Дома жена нецелованная, а ты мне тут плачешься, да по бабам носишься!
– Эх, брат…, – грустно протягивает он. – Да любил я всех своих жён. Хорошие девчонки были, меня тоже любили… да и подруги мои все хорошие… не бабы, а женщины именно! Я-то баб много повидал – они другие. А, вот, девчонки мои – именно, что девочки, женщины – да как угодно… всех их люблю, понимаешь… просто не могу остановиться…
Он выпивает очередной бокал и добавляет:
– Запутался я! И жёны, и подруги мои – все хорошие, но, сука, местами, такие ебанутые!
Его снова пробивают слёзы.
– А я просто хочу жить! Найти уже одну! Ту самую, блять! С которой до конца! С которой дети!
– Эх, Василий, – вздыхаю я. – Тогда тебе надо перестать ложиться ко всем, кто тебе предложит, глядишь, найдёшь себе…
Он допивает последний бокал виски, что уже видно по выражению его лица и белкам глаз, что покраснели ещё больше и из них, того и гляди хлынет кровь.
– Да! Мне надо помириться с Ниной! Н-надо… помириться!.. Я ей-й с-сейчас позвоню…
– Да какой сейчас?! – усмехаюсь я. – Домой дойди, спать ляг! Утром позвонишь, приедешь с цветами-там или что ты даришь? – прикинь, как обрадуется! В театр, наконец, сводишь! Потерпишь пару часиков, музыку в наушниках послушаешь, в конце концов! Ну, или поспишь! Чё ты как маленький?
– Д-да, – многократно кивает Василий. – Т-ты прав-в… Я… завтра ей… позвоню… Во что бы то ни с-стало…
С этими словами, он просто кладёт на стойку пятитысячную купюру, одёргивает пиджак, снова обводит своим серо-красным взглядом зал и, шатаясь, хватаясь за стены, направляется к выходу.
Думал я, что через месяц снова увижу его с историей про то, как опять его кинула барышня, но, вот, его нет уже почти полгода… вроде как, говорят, что женился на ком-то…. Неужто нашёл свою «ту самую» ?..
В конце концов, Василий не был прям таким мерзавцем-бабником, – мужик просто сильно запутался, и это мягко сказано… Однако, как бы он ни материл своих мимолётных подруг, а для него они были именно женщинами, пускай и… после пары бокалов….
Бывалый
Эй, налей-ка, милый, чтобы сняло блажь,
Чтобы дух схватило, да скрутило аж.
Да налей вторую, чтоб валило с ног,
Нынче я пирую – отзвенел звонок.
А.В.Новиков
Я видел его только дважды. Всегда учтив, вежлив, по-своему интеллигентен. Даже после определённой дозы алкоголя почти не ругался матом, да и вообще не особо разговорчивым был. Разве что спрашивал, как тут, что в городе поменялось и где бы ему подзаработать.
Очень хорошо помню нашу с ним первую встречу, когда он, судя по всему, только пару недель как освободился. Не знаю, откуда у него были деньги, может дал кто, может украл… если откровенно, то меня всегда меньше всего волнует вопрос – откуда у моих клиентов деньги, главное – что платят!
Было начало весны. Он пришёл в сером свитере, который был велик ему на размер как минимум, в каких-то поношенных брюках и грязноватых ботинках. Чёрные с проседью волосы были взъерошены, лицо с недельной щетиной, перекошенное выражением бесконечной печали и тоски, что также просматривалось в его тёмно-зелёных глазах.
Он присел за стойку, положа на неё свои руки, на пальцах которой были наколоты перстни: с шахматной доской, скрипичным ключом, какими-то квадратами и прямоугольниками, решётками, ромбами, крестами, солнцем тёмным и светлым и, в довершении – с сердцем, разделённым напополам – на чёрное и белое.
Он положил на стойку мятую купюру и хриплым басом спросил:
– Зубровка есть?
Я молча кивнул, подал ему рюмку и налил его заказ.
Клиент тут же опустошил её, посмотрел на меня тоскливым взглядом, который стал, после выпитого содержимого, как будто тяжелее.
– Семён я, – сказал он, протягивая мне свою руку в перстнях. – Можно – Сенька.
– Очень приятно! – ответил-было я, пожимая ему руку, и только сам хотел представиться, как он продолжил:
– Давно работаешь-то?
– Ну-у… вполне-себе, наверное, – задумчиво ответил я.
Сенька усмехнулся, протягивая мне рюмку, которую я снова наполнил. Он тут же её опустошил.
– Знаешь, у нас так редко можно было выпить чего-нибудь, а я-то сам из Белоруссии, так у меня там мамка-то всегда зубровку делала… такой забытый вкус…
Он смотрел на меня своими тяжёлыми зелёными глазами, когда я, по своему обыкновению, протирал стаканы и прочую посуду, однако, продолжал внимательно слушать. И всё же, его взгляд буквально заставил меня поднять голову.
– Понимаю, тебе, должно быть, неприятно со мной общаться, – прохрипел Сенька.
– Почему ж? – удивлённо спросил я. – Я вас внимательно слушаю.
– Мне просто так хочется выговориться кому-то, а то ж, последние полгода со мной, чай, не разговаривали… вот из-за этого…
Он показал на наколку в виде какого-то неправильного ромба с квадратными скобками, направленными в противоположную от углов сторону.
– Фуфлыжником меня заклеймили, понимаешь? Десять лет сидел – всё ровненько, хорошо было, и, вот, поди ж ты – дёрнуло меня с этим…
Он отвёл взгляд вниз.
– …в карты рубануться… И, вот, вроде, знаю правила, вроде, на интерес играли, а…
Откашлялся.
– …в общем, вывернули всё так, что я должен оказался… Где ж я, столько денег-то, возьму, скажи мне?
Сенька вновь протянул мне рюмку. Снова я её наполнил, и снова она мигом была опустошена, а взгляд освобождённого заключённого стал ещё тяжелее.
– У меня ж, понимаешь, – он указал на перстень в виде какого-то многоугольника, похожего на гроб, в центре которого красовался православный крест, – мама померла, пока я мотал срок. Мне б её похоронить достойно, всё ж, подняла меня, когда отца-то не было. Так и на это, поди, найди деньги! А кому нужен зек после десяти лет? Вот, кому?
Сенька показал на другой перстень, где было разделённое сердце.
– И жена от меня ушла. Говорила, что дождётся. Писала даже. А потом, раз, и писем нет… месяц нет, два, три, полгода…. А мне ж, понимаешь, тоскливо, страшно даже – как она там без меня? Написала-таки… в следующем, уже, году… так, мол, и так – ждать не могу, кого-то другого нашла и прочее… а я что поделать могу? – я ж в клетке!
Уже машинально протянул мне рюмку, в которую тут же была влита заветная зубровка, опрокинутая в горло моему собеседнику, а я всё удивлялся про себя, мол, как это так – даже не закусывает!
– А я, что думаешь? Я б простил её! Да, представляешь! Я ж всё хорошо понимаю! Только, вот, люблю я её! Люблю до сих пор!
В глазах у него появились слёзы, но он смог сдержать их, а я снова наполнил ему рюмку.
– А, в прочем, какая уж разница тут? Всё равно меня, чувствую, скоро найдут… долг выбивать будут…
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.